Музыка Нового Света

Восточный вечер шепчет, что конунг Норвежской державы, Эйрик II Магнуссон, конфликтовал с церковью и не имел сыновей ни от одной из своих жён, как и его брат, Хакон Святой, и с их смертью прервался род Хорфагеров. Престол норвежский после перешёл в шведскую линию в руках его внука, Магнуса Ласкового, и не было ей независимости с той поры.

Из дневников Тревора Смитта

***

Несмотря на сильные морозы, в конце декабря в Антрим наведался Хью Мерсер, выходец из Шотландии, проживающий нынче в новом поселении в Виргинии. Ивестен он стал после экспедиции генерала Форбса, во время которой зарекомендовал себя как хороший врач и товарищ полковника Вашингтона. А прежде, ещё до Нового Света, он участвовал в последнем якобитском восстании, поддерживая Карла Стюарта, что, как известно, плохо кончилось, и лишь тогда бежал за океан. Теперь он торговал между колониями, занимался частной медицинской практикой и даже собирался открыть свою аптеку. Это был начитанный, чрезвычайно умный и занятой человек, член Масонской ложи в Виргинии и приятель самых знаменитых генералов британской армии. В Пенсильванию, где он проживал и прежде, его также привели старые связи, здесь он намеревался продать свою землю и ценную утварь, приобретённую у индейцев. Особенно он гордился хорошего качества шкурами куниц, бобров и песца, и поселенцы в Антриме и ближайших районах тепло приняли бывшего соседа со всеми его товарами. Именно тогда, под конец декабря — сурового, вьюжного и серого во всех смыслах — преподобный Уотерс и познакомился с Хью Мерсером, посчитав, что шотландский именитый доктор мог бы не только помочь Амелии советами, но и поддержать её, как землячку, как родную душу, вышедшую из тех же мест. Амелия грустила, и Генри видел это каждый раз, встречаясь с ней в церкви, у торговых лавок или на тракте, ведущем из поселения на частные фермы. Он решил выжидать, быть терпеливым и не навязываться после отъезда Магдалены, но отказать себе в желании помочь ей не мог. Он написал Мерсеру приглашение через мистера Чемберса, который с энтузиазмом согласился принять в своих владениях столь уважаемого человека. Доктор ответил на удивление быстро, и вот уже на рождественской вечеринке развлекал местных гостей своими рассказами и сильным шотландским говором, который многих позабавил. Он проникся трагичной историей наследников клана МакДональд и выразил желание встретиться с ними один на один, а Генри пообещал это организовать. Он понял, что все эти хлопоты того стоили, когда, сопровождая Мерсера к дому Амелии, увидел её, поначалу уставшую и печальную, но почти сразу же переменившуюся в лице, стоило ей познакомиться с гостем. Щёки её порозовели, а глаза засияли, когда доктор представился, и по его звучному акценту она всё поняла. Позвали Джона, работавшего на конюшне, и он помог сестре накрыть на стол. Врач-земляк мигом заинтересовал его рассказами о Стюартах, которым служил, об Абердиншире, откуда был родом, а главное он много знал о якобитах, и Амелия с братом долгие минуты слушали его, не прерывая: о сражении при Каллодене, о бегстве вглубь Хайленд вместе с главнокомандующими, о гонениях до самого последнего часа, пока он не покинул родные берега. Увы, он не встречался со старшим МакДональдом лично, но много о нём слышал. О нём и его отряде и о последствиях их нежелания подчиниться герцогу Камберлендскому. Тогда много ветвей горного клана пали, были изгнаны или попросту истреблены, но оставались ещё те, чьи вожди поддержали английские правительственные войска, поэтому их земли не распродали. И они до сих пор где-то там, как маленькие стайки птиц, потеснившиеся на одной жерди. Разобщённые и униженные, но всё-таки выжившие. Несмотря на горькие темы для разговора, это был замечательный вечер. От чая перешли к виски, от воспоминаний о войне к вдохновляющим стихам на гэльском языке. К моменту, когда мистер Мерсер должен был вернуться в резиденцию Чемберса, Амелия неустанно повторяла, как она благодарна доктору за визит. Как много это значит для неё — чувствовать, что они с братом не одиноки на этой чужой земле. И, тронутый этой искренностью и нежной женской улыбкой, он пообещал навестить её после праздников. Джону он посоветовал приехать к нему в Виргинию как-нибудь весной, посмотреть новые места, познакомиться с «важными людьми», заиметь связи, и молодой человек дал слово, что подумает. Он был слегка навеселе, явно в хорошем настроении после парочки застольных песен. Настолько навеселе, что напоследок даже пожал пастору руку и поблагодарил за отличный вечер. Генри остался доволен собой. Он снова добился желаемого, и даже юный Смитт больше не глядел на него с настороженностью. Провожая его у порога, Амелия начала было заикаться в россыпи благодарностей, но он только мягко прервал её и велел отдыхать, готовиться к праздникам и не унывать, потому что в новом году хотел видеть её счастливой. Она ничего не ответила. Но её ясный взгляд уже говорил о многом. И, когда она взяла его руку в свою и прижалась горячими губами к тыльной стороне его ладони, Генри стойко выдержал привычную маску церковника. Лишь много позже он подумал, что, не будь рядом Джона, мог бы выдать себя в тот же вечер… Но всё казалось правильным. И эта суровая зима должна была когда-то кончиться. Знакомство с тем, кто вернул Амелию домой, развеселил и напомнил о семье, стало лишь очередной ступенькой на её пути к исцелению. Генри знал это, и останавливаться не собирался.

***

По окончании самых сильных морозов, когда круглые сутки было настолько холодно, что никакой камин не мог растопить лёд на окнах домов, наладилось, наконец, почтовое сообщение. И пусть первое письмо от Магдалены пришло с большим запозданием, оно не могло не порадовать Амелию. В тот день она возвратилась домой после обеда и застала брата у порога с конвертом в руках. Несмотря на радостные вести, Амелия не спешила раскрывать его. Она была расстроена и даже в домашнее платье переодевалась с неохотой. Три раза в неделю, несмотря на снег или вьюгу, она упорно посещала ферму семьи Маккалоу и обучала их сына Арчи, который до сих пор страдал после трагедии в школе мистера Брауна. Его раны зажили, однако он постоянно жаловался на боль, и она, как никто другой, его понимала. По ночам ему снились кошмары, родители поили его настойками и заставляли соблюдать постельный режим. У Амелии сердце разрывалось — видеть его таким каждый раз, стоило ей прийти. Бледный, подавленный, молчаливый — он всё ещё был сломлен, и даже она при всём своём опыте не знала, сможет ли он стать прежним ребёнком. А нынче ей сообщили, что его кузен Джон снова отказался возвращаться домой. В который раз его отец с разбитым сердцем посылал выкуп, но парень, уже прижившийся в племени ленапе, как родной, сам не желал уходить. Поначалу это злило Амелию, но потом по прошествии какого-то времени в ней не осталось ничего, кроме чувства горечи. Время течёт неумолимо, и, в конце концов, приедается даже горечь… И вот, стряхнув с плаща снег и бросив на стол сумку с книгами, Амелия занялась камином, а Джону велела прочитать письмо от Магдалены. — Она пишет, что в Галисию они прибыли за день до Рождества, и это придало всем её соратникам сил и радости после утомительного путешествия через океан. Они справляли праздник на площади перед Собором Святого Иакова и, несмотря на огромную разношёрстную толпу, которой, казалось, конца не было, такой благодати она не ощущала уже очень давно… Амелия поправила поленья в камине и тихим эхом повторила последние слова. Джон её не услышал и продолжил, держа письмо перед свечой на столе: — «Паломникам пожертвовали молочного поросёнка и рыбу, а ещё халву и анисовые леденцы…» Вот это да! А у нас восточные сладости днём с огнём не сыскать, хоть ты всё побережье обойди! — удивился он вслух. — Короче говоря, она просит нас поскорее написать ответ, поскольку они осядут в Тулузе до конца января. Затем отправятся в Турин, а уже оттуда прямиком в Рим… — Думаешь, она действительно счастлива? — спросила Амелия, обернувшись. — По одному письму так сразу и не скажешь… Магдалена всегда такая, разве нет? — Джон пожал плечами, затем взглянул на свечу. — Но, как по мне, сестра… Лгать она не станет. Эта вера, сколько я помню, вела её вперёд, даже в самые тёмные часы она никогда не сетовала на Бога... в отличие от нас. Если ей где и искать счастья, так это у Него. Амелия дождалась, пока разгорится пламя, затем вернулась к столу и уселась напротив Джона. Она взяла письмо и ещё раз его перечитала. А потом прижала краешек листа к губам и вдохнула запах бумаги. Её воображение тотчас же нарисовало образ средневекового собора из белого камня, его многочисленные башни с дробным декором, тёмные холодные крипты и мрачных служителей в багряных одеждах, шагающих неспешно по коридорам, наполненным ароматами угля и ладана… — Да, она была бы там счастлива, — произнесла Амелия и, пусть это далось ей с трудом, улыбнулась. — А ты счастлив, дорогой? Возможно, однажды ты захотел бы вернуться домой. — Ну что ты! — Джон небрежно махнул рукой. — Что за разговоры на ночь глядя? Если я куда и денусь, то только с тобой! «В этом-то и вся беда…» — подумала Амелия. В её сердце снова поселилась вязкая тоска. После ужина она пожелала Джону добрых снов, а сама, переодевшись, уселась у окна, за которым стелилась снежная ночь. Ветер засвистел за каменными стенами, где-то вдалеке завыл на ферме пёс. Вот так девушка просидела почти час, пока тени в углах комнаты не начали обретать всё более ясные очертания. Руки у Амелии похолодели от внезапно накатившего страха, и она заставила себя зажмуриться… А потом быстро задула свечу на столе. Тени исчезли, растворившись в темноте, и ей стало легче. Так, в одиночестве, без единого лучика света она почувствовала себя в безопасности, почувствовала свободу. Пусть даже ненадолго. На следующее утро Амелия проснулась раньше Джона. С толикой ребячьей радости она обнаружила, что вода в кувшине не замёрзла, как обычно. В доме ощущалась непривычная теплота. Амелия одёрнула занавески и увидела, что первые солнечные лучи заливали белоснежные поля, а с черепицы крыши на карниз за окном отстукивала ритмично первая капель. Улыбнувшись, Амелия покачала головой, затем сдёрнула со стула свой фартук и принялась заниматься завтраком. Это было славное субботнее утро. Джон спустился из мансарды — полусонный, растрёпанный и до невозможного милый — позавтракал вместе с сестрой, поцеловал её в щёку и отправился заниматься животиной и латать ворота в хлеву. Пока он был занят, Амелия убралась в кухне и комнатах, перебрала залежалые овощи и травы с ягодами, оставшиеся после Магдалены. Она любила это — занимать у природы частичку мудрости — как говаривала любимая бонна, так она ощущала себя в полнейшей гармонии даже будучи далеко от дома. Это у неё Амелия научилась отличать цветки морозника от водосбора, отделять ядовитые корни от съедобных и делать варенье из зрелых ягод паслёна. «Где бы ты сейчас ни была, — подумала Амелия с нежной грустью, — надеюсь, ты знаешь, как я ценю всё, что ты для нас сделала… И чем ты пожертвовала ради меня». Убрав все лекарственные склянки по местам, Амелия вернулась в комнату, чтобы разобрать вещи из гардероба и решить, что надеть на встречу с доктором Мерсером, который должен был приехать в резиденцию мистера Чемберса. Он обещал её осмотреть и дать рекомендации, так что девушка с волнением ожидала медицинского вердикта. — И пастор Уотерс… Нужно с ним поговорить… — пробормотала она, выудив из сундука последние два залежавшихся платья. — Да, Генри… Он так ничего и не просит взамен, но заслуживает хотя бы благодарность… хотя бы что-то… Амелия задумалась о воскресной службе, а затем вдруг увидела, не успев захлопнуть тяжёлую крышку, прислонённый к задней стенке сундука небольшой футляр. Отложив свёрток с платьем, она нагнулась и взяла его в руки. Недолго подумав, она прикоснулась к крючковатому замку, отодвинула защёлку и открыла крышку. Пространство вокруг мигом наполнили запахи смолы, дерева и дублёной кожи. В футляре лежала старая скрипка Томаса. На деревянной поверхности виднелось множество потёртостей и царапин, лаковое покрытие отошло, а мостик для плеча расшатался. Амелия так и замерла с инструментом в руках. Сначала она просто смотрела на него, чувствуя, как горло всё сильнее сдавливало тугим комом. Ей пришлось укусить губу, чтобы сдержать слёзы, рвущиеся наружу. Она медленно присела на краешек сундука, достала скрипку из футляра, уложила её на плечо, как это делал Томас когда-то. Закрыла глаза, сжала гриф, пробежав по струнам пальцами, и сделала глубокий вдох. — Последние два года ты совсем не играл, — прошептала она с горечью. — Говорил, что, когда у нас появится свой дом, ты купишь для меня спинет, и мы будем исполнять дуэты… Она всё ещё прижималась горячей щекой к инструменту, когда перед её взором — быстро, словно в один миг — пронеслись образы из прошлого, казавшегося уже таким далёким, почти эфемерным, где она едва могла различить Томаса в его капитанской каюте, в полумраке, на фоне узорчатого окна, за которым плавно дрожала заря… — Я не… я не могу… — всхлипнула она и опустила скрипку. Инструмент лёг на тонкий ковёр, и она сама упала на колени, одной рукой всё ещё сжимая гриф, другой — держась за сундук. Стало мучительно больно и тесно в груди — Амелия разрыдалась, не осознавая толком, что именно принесло ей такую боль. Бессилие или воспоминания о прошлом, мысли о любви, которой пришёл конец, а может, долгожданное принятие того, что это теперь её реальность, и ничто уже не изменится. Она продолжала плакать, сидя на холодном полу, то бросая мутный взгляд на скрипку, то с отчаянием отворачиваясь от неё. В мыслях был только Томас, все его образы, каждый из них, пусть даже самый жестокий — но она видела только его, и это было невыносимо. — Я не могу так… Больше не могу! Я устала! Господи… Господь Всемогущий, помоги! Она не услышала, как прибежал со двора Джон. Он, задержав ненадолго взгляд на скрипке, тут же бросился к сестре. Ласковыми словами он утешал её, сидя рядом, и от него приятно пахло снежной свежестью и сеном. Этот запах, такой родной и уютный, немного унял её слёзы. — Прости меня… Прости, пожалуйста! — повторяла Амелия раз за разом, а Джон качал головой и обнимал её за плечи. — Это так тяжело… Я не могу больше цепляться за эту боль… Сколько они так просидели, даже Джон не заметил. Он мог лишь обнимать её, держать за руку и шептать, что всё пройдёт, и он рядом. Но они оба вздрогнули, когда в дверь внезапно постучали. Джон пошёл взглянуть, а Амелия в это время собралась с духом, утёрла глаза и губы и вернула скрипку в футляр. Перед тем, как закрыть крышку, она ещё раз посмотрела внутрь… и её рука словно дрогнула. Не сразу, но она всё же сложила поверх футляра скрипки свёрток с ненужными вещами. Крышка сундука захлопнулась с глухим шумом. Из комнаты Амелия вышла с отяжелевшей головой и покрасневшими глазами. Не успела она спросить о нежданном визитёре, как вдруг Джон отворил входную дверь и пропустил перед собой невысокой мужчину в дорожном пальто. — Ты не поверишь, кто к нам пожаловал! — воскликнул парень, и Амелия пригляделась к обросшему бородой худому лицу. — Здравствуйте, дорогая, — пробормотал мужчина хриплым голосом. — Фредерик? Вы ли… Амелия инстинктивно прижала руку к груди. Несколько мгновений они оба, словно застывшие изваяния, смотрели друг на друга, затем Халсторн, поначалу нерешительно, но всё же сделал к ней шаг и заключил обомлевшую девушку в объятия. В его руках она не двигалась, не дрожала, просто ненадолго словно вернулась назад во времени, когда всё было по-другому. Когда он и Томас были рядом. Минут десять спустя все трое уже сидели за кухонным столом. Халсторн долго извинялся за свой неопрятный вид и манеры — он был голоден и буквально смёл всё, что Амелия предложила на завтрак. Потом она сварила ему остатки кофе и настояла на добавке из сыра, вяленого мяса и хлеба, хоть мужчина поначалу и отнекивался, но всё равно сдался. Пока он ел, Джон рассказал об отъезде Магдалены в Италию, о последних тихих месяцах жизни в Фоллинг Спринг, о своей работе подмастерья у плотника. Амелия же молча разглядывала Фредерика, с некой умиротворяющей тоской понимая, как сильно то нападение отразилось на нём. Да, он заметно постарел, похудел и уже не выглядел как прежний джентльмен, предпочитающий закрытые кабинеты морскому простору. Он напомнил Амелии моряков, уволенных со службы; тех самых, которые шатались по улочкам Сторновей на Гебридах и просили милостыню возле церковной ограды. — Я совсем мало что запомнил о событиях после нападения на том мосту, — сказал Фредерик, допив кофе. — Я ничего не видел, потому что уехал вперёд. Когда услышал крики, немедленно развернулся и бросился на место… Солдаты уже полегли, наш друг Эрнан был придавлен лошадью, а Томас… Он вздохнул и отвёл глаза в сторону, хотя ему нечего было стыдиться. Джон замер на своём стуле, ожидая дальнейших подробностей. На лице Амелии же ни один мускул не дрогнул. — Он велел мне бежать, и, признаюсь честно, я испугался! Я не воин, и никогда им не был. Я признаю себя трусом… и эгоистом, потому что много лет обвинял в том же своего отца… а теперь понимаю его. — Не надо так, сэр, — тихо произнёс Джон, но тот лишь махнул рукой. — И всё же в тот момент я хотел броситься к ним на помощь. Только вот индейцы уже подступили к мосту с другой стороны, и их стрелы полетели в меня. Потом я увидел, как Томас упал в воду, но мой конь взбрыкнул и помчался в лес. Я успел услышать выстрел… перед тем, как стрела вонзилась мне в спину… — Это ужасно! — воскликнул Джон в сердцах. — Они негодяи! И стрелять человеку в спину — вот где настоящая трусость! Мистер Халсторн, вам не в чем каяться, поверьте! Правильно же, Амелия? Вместо ответа она накрыла ладонью сжатый кулак Фредерика и успела ощутить, как его рука дрогнула от её прикосновения. Амелия понимала, что не утешит его достаточно, чтобы прогнать чувство вины и боль, скребущую на сердце. Она и сама ощущала это. «Как странно, — подумалось ей вдруг, — что именно сегодня я нашла скрипку. Может, так нужно было?» — Сэр, вы же видели Мегеру, да? — спросил парень, внезапно вспомнив о старой подруге. — Мы от неё с прошлой осени не получали вестей. Она просто сбежала, бросила нас! Благо, что мы знаем, она приезжала в форт Лоудон. — Да, она приехала ко мне, и я едва её узнал. Она была расстроена и вместе с тем разгневана так, что я испугался за неё… Я уговаривал её остаться, но через пару дней она попрощалась и уехала. — И куда же? — Кажется, на север… — Халсторн покачал головой, в его голосе слышалось огорчение. — Если бы только я не валялся в постели с чёртовой инфекцией! Надо было её остановить! Проклятье! Он снова чертыхнулся вслух так, как Амелия никогда от него не слышала. Прежде это был сдержанный, даже в некотором роде холодный человек, предпочитающий чувства хранить при себе. И ей стало искренне жаль его. Жаль то, как это горе разрушило в нём нечто родное, так что, как и она, он никогда прежним не станет. Осознав, как Мегера окончательно разорвала все связи даже с самым старым из её приятелей, Джон впал в уныние, и до конца дня не мог ни о чём ином думать. Если до этого он ещё надеялся, что Мегера когда-нибудь вернётся, то теперь этим надеждам пришёл конец. К вечеру Халсторн стал собираться в дорогу и не согласился остаться, несмотря на уговоры Амелии. Он уже не выглядел столь удручающе и устало, как утром, но всё равно инстинктивно она не хотела отпускать его так скоро. Словно с его уходом в её окружении не осталось бы ничего, что связывало её с родным домом, с Хайленд. С Томасом Стерлингом и Диомаром… — Я должен ехать, моя дорогая, — пояснял он, кутаясь в своё пальто у порога. — Это ведь недалеко. До Питерсберга всего полдня пути пешком. Я многим обязан господину Буке, и, коли уж он дал мне назначение и место, где я смогу работать и жить, отказаться никак нельзя. Это будет просто неприлично. Знаете, на самом деле он не такой уж негодяй, как многие говорят… — Но вы же будете писать нам, да? И навещать хоть иногда? Она вовсе не хотела звучать жалостливо. И при всём её желании оставаться поближе к Халсторну, Амелия понимала, откуда происходило это отчаянное желание. Он был другом Томаса и последним свидетелем его пребывания на этой земле. Впрочем, когда-то он всё-таки был и её другом. Глядя ему в глаза, она действительно понимала, что цепляться за него — последний отголосок прошлой жизни, уже разрушенной, оставшейся почти так же далеко, как и Гебриды — было лишь её маленьким эгоистичным капризом. Увы, он бы никогда не заполнил эту пустоту внутри. Она не могла больше держаться на него. За прошлое. Каждому отныне нужно идти своим путём. Улыбнувшись, Халсторн поцеловал ей руку, как когда-то целовал руку графине Гилли, затем набросил на голову капюшон. Он дал слово, что будет писать так часто, как только позволит время, и приедет, едва обоснуется на новом месте. Амелия вышла проводить его наружу, до ограды, куда Джон вывел его бурую лошадь. Днём небо было чистым, и теперь, у самой линии горизонта рыжее солнце напоминало неподвижное пламя свечи, озаряющей округу своим огнём. Халсторн поправил седельную сумку, а Амелия подошла поближе, чтобы попрощаться. Её руки быстро замёрзли, и она сунула их под плащ. — Желаю удачи, мой друг, — сказала девушка, когда Халсторн забрался в седло. — Это так странно, но я вдруг вспомнила кое-что… — Что же вы вспомнили? — Однажды вы обещали мне, что расскажете причину, по которой были столь преданы ему. Вы предпочли команду пиратов благополучию на суше, под крылом короля. Одно время я задумывалась над этим… и всё же так ничего и не поняла. Уже достаточно стемнело, и фонарь был далеко, чтобы Амелия смогла разглядеть выражение на лице мужчины под капюшоном. И только спустя паузу Фредерик спросил рассеяно, словно задумался о чём-то ином: — Я действительно никогда не рассказывал об этом? Она кивнула, поёжившись от холодного порыва ветра. — Мы и правда отдалились друг от друга, — произнёс он тихо, так, словно говорил сам с собой. — Нет здесь никакой ужасающей тайны, моя дорогая. Незадолго до его возвращения на Гебриды, где он собирался жениться на богатой наследнице, кое-что произошло… Томас спас мне жизнь. Защитил от клинка человека, которого я не сумел убить своими руками, хотя и должен был. Он взял бремя убийства на себя, и я понял, что не приспособлен для выживания в обществе, где у наёмников развязаны руки, а твои богатые конкуренты способны на всё. Даже зарезать тебя в подворотне. — Мне очень жаль, — сказала Амелия упавшим голосом. — Не стоит! Диомар подошёл к тому инциденту с энтузиазмом, который одновременно и напугал меня, и впечатлил. Он убил негодяя, а мои руки остались чистыми. И я согласился ему помогать… Не знаю, полегчало вам от этой истории или наоборот, но я рад, что всё рассказал. — Спасибо, что ничего не приукрасили. Мне кажется, вы были одним из самых честных людей, кого я когда-либо знала. — Пусть так и останется! Халсторн взялся было за поводья, но вдруг снова склонил голову, и Амелия поняла, что он смотрел на неё, так что она сделала пару шагов ближе. Тогда она смогла увидеть его тёмные глаза: они были грустными, а голос прозвучал виновато: — Простите, что не сумел обеспечить вам более достойного будущего, юная графиня. Она лишь успела покачать головой и сделать шаг назад, когда он ударил по бокам лошади и сорвался с места по тракту, на восток, оставив после себя недолгое видение — чёрную фигуру на фоне горизонта, объятого пламенем. Из дома раздался громкий голос Джона: он велел сестре немедленно возвращаться, иначе он притащит её силком. Потом ещё долго ворчал, ведь она могла замёрзнуть и снова заболеть. Остаток вечера они просидели перед камином, не произнеся больше ни слова. Если Фредерик Халсторн и забрал с собой что-то, что напоминало им обоим о прошлом, ни Джон, ни Амелия старались больше об этом не думать. Чтобы избавиться от боли, со многим придётся смириться, и ещё больше — отпустить. Амелия думала об этом на следующий день. После воскресной службы она вышла из церкви, обошла её и села на скамью под деревом, растущим у кладбищенской ограды. Было пасмурно, но безветренно, спокойно и тихо. Так тихо, что она не сразу обратила внимания на чьё-то приближение. Лишь когда высокая фигура в чёрном остановилась около скамейки, Амелия вздохнула и посмотрела в сторону. Ей нечего было бояться. Она и так знала, что пастор Уотерс найдёт её после проповеди. Она пришла сюда, ожидая, что он найдёт её. Без каких-либо слов он сел рядом и, когда она взглянула на него, улыбнулся в ответ. Сегодня вместо обычных приветствий и разговоров о прошедших буднях Генри просто раскрыл свой томик Библии и стал читать вслух: — Падут вокруг тебя тысяча, и десять тысяч погибнет справа от тебя. К тебе же смерть не сможет подступить. Увидишь сам, как Бог покарает нечестивых, и в надежде на спасение полагаешься на Бога ты… Его ты сделал прибежищем своим… Амелия сложила руки на коленях перед собой. Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула. Её окружил низкий мужской голос. Повелительный в своей манере. Нежный в обращении. Окутывающий, будто мягкое покрывало. Она спряталась в нём, в себе — здесь было ещё безопаснее, чем внутри церкви, во время службы. Её сердце забилось размеренно, мысли прояснились… И она не дрогнула, когда чья-то рука успокаивающе легла ей на плечо. — Поэтому никакая беда не коснётся тебя… несчастья даже близко не подойдут к твоему дому… Она кивнула, прошептав тихое «да» в такт его голосу. Пребывая в этой мимолётной благодати, она вдруг с удивлением осознала: весна уже близко.