Музыка Нового Света

За неделю до конца февраля 1765 года на провинцию обрушились сильные снегопады, впоследствии унесшие с собой жизни троих человек из Фоллинг Спринг: все они были мужчинами в расцвете лет, заядлыми охотниками, и однажды, увы, они забрели слишком далеко в леса. Их нашли спустя два дня, полураздетыми в сугробе, окоченевшими до смерти. Пастор Уотерс провёл по ним службу, а глава поселения обещал всем семьям погибших финансовую поддержку. Джон знал одного из охотников, и все эти новости он воспринял плохо и на некоторое время пал духом. Амелия, как могла, утешала брата, и её совершенно удивило, когда однажды вечером он сказал ей: — Если так случится, что и я пропаду — сгину, будь то дикари, холод, бурная река, да что угодно! — ты же останешься совсем одна! — Джон вдруг взял её за руку, нежно сжал в своих пальцах. — Я этого не хочу. Не могу допустить. Одна только мысль об этом мне сердце рвёт… Она улыбнулась, тронутая его заботой, погладила по голове и просто сказала, что с ним ничего не случится, ведь он будет осторожней, чем прежде. И, когда на следующий день она спросила, не хотел бы он сходить в церковь и помолиться, Джон согласился. И он молился вместе с остальными, и даже втайне от сестры поблагодарил священника за заботу о сестре. Он ничего больше не сказал, однако в глубине души понимал: если Уотерс действительно любил Амелию и делал всё, чтобы завоевать её доверие, то одним его присутствием в их с сестрой жизни дело не ограничится. И ему, как единственному её защитнику, придётся смириться с тем, что неизбежно. В конце концов, Амелии и правда становилось лучше. И Джон несколько раз уже видел, как она и пастор гуляли за церковной оградой, тихо разговаривая то ли об истории, то ли о Библии. Да, в глубине души Джон понимал всё. Так заканчивалась для них эта суровая зима: британское правительство теперь искало самые дипломатические способы покончить с агрессией племён на границах, и всё из-за Понтиака; теперь военные старались задобрить его подарками, предлагали новый договор и протягивали «трубку мира». Мало-помалу дело шло к заключению мира, но предстояло сделать ещё очень много. Многие поселенцы уже настроились враждебно по отношению к сложившейся политике в Новом Свете с «лёгкой» руки короля, главы провинций намеревались создать союзы, направленные на обсуждение возможной независимости от британской короны. Предприниматели и землевладельцы, у которых за душой находились не только поселения, названные в их честь, но и власть на этой самой земле — все готовы были выступить за отделение от Старого Света. Их пугала перспектива головокружительных налогообложений, и становилось ясно, что до настоящей войны оставались считанные годы. Амелию не слишком заботили новости из газет или слухи между соседями. Как и далёкий зов родины в лице Георга III и его приятелей тори. Последний раз, когда она что-либо получала с другого конца Атлантики от господина Франклина, пришёлся на февраль. В послании дипломат заверил её, что со смертью Стерлинга любые преследования её или Джона отменяются, и никто больше не призывает их ко двору, если они сами того не желают. Она и не желала иметь ничего общего ни с королём, ни с его свитой, но Бен Франклин хорошо отнёсся к ней в прошлом, и она была ему благодарна за заботу. Магдалена тоже написала под конец зимы. По прибытии в Рим паломники совершенно выбились из сил, но радость их была несоразмерна, и им предстояло посетить ещё много святых мест. Амелия отвечала кратко: о домашних делах, о брате, о приходе и тех колонистах, кого иногда встречала в церкви. Писала, что любила её и желала лишь счастья. И не просила вернуться. В первое воскресенье марта, после проповеди, Генри Уотерс вдруг подозвал её к себе у церковных дверей, подождал, пока остальные прихожане разойдутся, а после поинтересовался, не захочет ли она составить ему компанию в небольшой поездке к поселению на юго-востоке провинции, вблизи последней деревни конестога, они же саскуэханноки. Епархия посылала индейцам, которых и так прогоняли всё дальше, инструменты, ткани и некоторые лекарства, и миссия эта легла на плечи Генри, поскольку он знал дорогу и диалект ирокезов. Тогда Амелия улыбнулась и задала лишь один вопрос: когда они отправляются?

***

Он приехал за нею на следующее утро. Было пасмурно, но не морозно, и Амелия, забравшись в телегу на место рядом с мужчиной, осторожно заметила: — Не слишком вы тепло одеты, Генри. Если мы направляемся туда, куда я предполагаю, то дорога займёт почти три часа. Он лишь улыбнулся и тряхнул вожжами. Кобыла плавно двинулась вперёд, минуя сугроб у забора, и телега выровнялась с правой стороны дороги. — Обо мне беспокоиться не стоит, — сказал пастор. — Всё, что нужно, уже со мной… К тому же, я не боюсь холода. Можно сказать, я закалённый выживанием в дикой местности человек. Сплю мало, ем по необходимости… — Иногда вы меня просто поражаете. Даже ставите в тупик своим… поведением. — Это плохо? — он ненадолго посмотрел на неё из-под низких бровей. Амелия встретила его прямой взгляд столь же смело. Нет, она, разумеется, ничего дурного в его действиях не видела, но он определённо не был обыкновенным пастором, как сотни других священников по всему завоёванному Новому Свету. И каждый раз, глядя на него, Амелия ловила себя на мысли, что могла бы приблизиться хоть на шаг к раскрытию его тайны, если бы захотела. Но стоило ли? Сколько раз она уже обжигалась, бездумно протягивая руку во тьму бездны? А взамен была только боль и ещё больше разочарования. Она ненадолго задумалась — а чего же она сама от него хотела теперь, зная, что он влюблён в неё и не скрывает — когда они как раз проезжали мимо ограды фермы семейства Кинг. Две пожилые женщины и юноша шли по обочине навстречу телеге, и все трое любезно пожелали пастору доброго утра, на что он ответил кивком головы. А потом, когда прохожие остались позади, вслух спросил: — Надеюсь, вас это не смущает? И тем более не обижает… — О чём вы? — Прихожане, соседи — да многие в округе — видят, что я оказываю вам знаки внимания больше, чем кому-либо, — сказал он и поправил свою широкополую шляпу. — А после такого люди болтают, и болтают попусту… Если бы вас это задело, то я… Амелию это даже позабавило. Он явно был не из тех, кого смущало общественное мнение, но всё равно беспокоился за неё. И она посмотрела на Генри украдкой: сначала играючи, будто выискивая что-то на его обычно строгом лице, затем, когда он заметил это, улыбнулась искренне, потому что он смутился, и это было мило и привлекательно. — Знаете, прежде меня и правда это обеспокоило бы… — ответила она, с игривым вызовом вскинув подбородок. — Но сейчас в этом нет смысла. К тому же, я только рада. Пусть все видят, кому я обязана жизнью. Его смущение сменилось удивлением, но он ничего не успел ответить, потому что по дороге им вновь попались местные. На этот раз Амелия с деланной улыбкой сама помахала им, привлекая внимание, и они поприветствовали её в ответ. Она хотела посмотреть на реакцию Генри, и он её не разочаровал. Он улыбнулся, покачав головой, как строгий отец на проказы своего дитя, и снова тряхнул вожжами, чтобы кобыла шла быстрее. Примерно через час они добрались до форта Стоуффер, где заведующий казармой квартермейстер помог Уотерсу погрузить в телегу необходимые припасы. Из Фоллинг Спринг они уже везли свёртки с тёплыми одеялами, несколько десятков свечей и бочку вина, что, по мнению Амелии, конечно, никак не могло бы загладить перед конестога вину, ведь колонисты их уничтожали на протяжении нескольких лет. И от некогда славного племени почти ничего не осталось. Об этом они с Генри разговаривали остаток пути, и он согласился, что подобные подачки несли в себе, скорее, издёвку, а не искреннее раскаяние. — Но и не нам каяться, — заметил он. — Я не убивал ирокезов, не убивал сасквеханнок, как и вы. Мы просто парочка инструментов, несущих им искру тепла, которая, увы, не изменит ход истории. Однажды большинства этих племён просто не станет. И я ничего не могу с этим поделать. В его голосе прозвучала столь искренняя печаль, что Амелии невольно подумалось, как же близко он воспринимал трагедию гонения и уничтожения индейцев. Учитывая его близкие отношения с сенека, в прошлом он наверняка лицом к лицу сталкивался с жестокостью колонизаторов. Иначе и быть не могло, иначе они бы не приняли его, думала Амелия. Она всё смотрела на него во время поездки, и, когда они проезжали небольшой мост над ручьём Бранч-Крик, не удержалась и вытащила из телеги одно из одеял. — Вы сейчас же укутаетесь в него, или я отберу вожжи, а вас столкну назад, и поведу сама! — пригрозила Амелия беззлобно, и, наверное, её напускная строгость рассмешила мужчину. Он согласился с беззаботной улыбкой и накинул на себя одеяло, расстелив его также на сиденье. Шляпа у Генри снова съехала набок, и Амелия решила, что было бы приемлемо поправить её, поскольку мужчина был сосредоточен на дороге. Но когда она попыталась сделать это, телегу тряхнуло на неровностях, и девушке пришлось буквально прижаться к его плечу. Она охнула от неожиданности, почти ткнувшись носом в его щёку. Даже успела ощутить тепло его кожи напротив себя. Генри ничего не сказал, просто помог ей сесть поудобнее, и какое-то время Амелия не осмеливалась взглянуть на него, поэтому не знала, улыбался он или нет. Жутко смущённая, она и не заметила, что они уже миновали мост над ручьём Рэд-Ран и погрузились в чащу, где о цивилизации напоминала лишь широкая тропа. Благо, небольшая телега с одной кобылкой могла спокойно здесь проехать. Вскоре Амелия отвлеклась на очарование леса: когда тучи немного разошлись, солнечные лучи стали пробиваться сквозь ветви с редкими жёлтыми листьями — природное золото на фоне белизны снега и неба, его сияние, как напоминание о древней магии, неподвластной человеку. Знали о ней лишь те, кто умел и желал видеть. Те, кто прожил в этих лесах сотни и сотни лет. В конце концов дорога закончилась деревней конестога. Раньше племя жило в длинных узких домах на обширной территории, теперь же выжившие обитали в лачугах и викиупах, которые при необходимости можно было наскоро разобрать, затем поставить заново. Спускаясь с телеги, Амелия ожидала чего-то более внушительного, как в поселении делаверов-ленапе, или хотя бы уютного и по-деревенски приятного, как тот лагерь сенека, куда её однажды отвёл Генри. Но теперь она узрела изгнанников в их истинном положении. В основном здесь обитали женщины и дети, поскольку племя придерживалось матриархальных взглядов, именно бабушки и матери стояли во главе и устанавливали правила. И сейчас, с осознанием поражения против колонизаторов, им не оставалось ничего, лишь продвигаться дальше, куда бы им ни указали. Маленькие дети всё ещё беззаботно носились по лесу, но те, кто был постарше, и взрослые смотрели угрюмо на прибывших белых, в их взглядах читалось презрение вперемешку с усталостью. Кое-где горели костры, между викиупами бегали куры, и Амелия почти не заметила лошадей, всего парочку за деревьями. Это была не деревня, а обыкновенный лагерь в лесной глуши. Здесь преобладала тишина, дым от курительных смесей и измождённые взгляды народа, чья жизнь уже прежней не станет. Амелия невольно вспомнила о «Парнях из Пакстона», которые всего год с лишним назад напали на конестога в округе Ланкастер… А ведь там были и женщины, и дети, и старики, и этот акт жестокости многие белые поселенцы смели оправдывать. Но он был ничем иным, как следствием зависти, жаждой крови и удовлетворением мести. Всё это — чтобы дать понять правительству и квакерам, что индейцы не заслуживали протекции и финансовой поддержки. Амелия стояла возле кобылы пастора, словно прячась за неё, думала о той резне… о резне в школе Эноха Брауна, и её сердце сжималось от горечи и обиды. Она уже готова была окончательно пасть духом и попросить Генри оставить её у телеги, но тут к ним подошла невысокая смуглая женщина лет пятидесяти или даже моложе. Она казалась не слишком симпатичной с этими узенькими чёрными глазами, плоским носом и тонкими губами, вся закутанная в животную шкуру, однако, когда Генри заговорил с ней на диалекте ирокезов, она быстро преобразилась — улыбка у женщины была доброй, а голос мягким и приятным. Амелия удивилась ещё больше, когда пастор подозвал её и представил, а женщина ответила на превосходном английском: — Здравствуйте! Как приятно, что вы нас не забыли! Да не оставит тебя Великий Дух, дитя… Две её седые косы качались в такт плавным поклонам, и Амелия принялась отнекиваться, даже запинаться в словах от смущения, так что Генри, увидев её состояние, громко подозвал детей, чтобы те разгрузили телегу. Девушка не вслушивалась в разговор, завязавшийся между священником и женщиной, пока молодые конестога таскали бочки, ящики, тюфяки с одеялами и прочее. Здесь ей просто было не по себе, и она догадывалась, почему так. Грызущее чувство вины перед этими людьми, принадлежность к тем, кто убивал их сородичей, и её собственное убийство несчастного сына вождя катоба — всё это, несмотря на разрядившуюся обстановку, будто тяжким грузом легло ей на плечи. Нет, оно сдавливало виски, горьким комом застревало в горле. Так или иначе — ей было совестно даже смотреть на них. И Амелия продолжала стоять рядом с Генри, опустив глаза и пытаясь хоть как-то заставить себя держаться. Она не должна ни слезинки проронить — это просто глупо. Важнее всего, это ничем не поможет ни ей, ни Генри, ни тем более племени. Когда мужчина неожиданно окликнул её, Амелия вскинула голову. Видимо, он заметил, что её руки дрожали, хоть она и сцепила пальцы перед собой, потому что он накрыл их своей ладонью без перчатки и, склонившись, прошептал: — Они приглашают нас к огню. Вы не против? Она глупо смотрела на него, будто заплутав в собственных мыслях. На самом деле она просто растерялась. — От вас ничего не требуется, всего лишь немного отдохнуть и послушать их разговоры, — сказал он всё тем же мягким шёпотом. Его ладонь поверх её руки чудилась Амелии единственным источником тепла и поддержки в этом лесу. Сколько раз Генри говорил ей довериться, ничего не бояться? Много раз уже, и никогда не подводил. А ведь она та ещё эгоистка. Этим утром, пробуждаясь в мягкой постели под крышей, она и не думала о беднягах из племени, о детях, о стариках, которым нужна была помощь… И сейчас её жалость им не нужна. Что толку корить себя, трястись от страха быть разоблачённой или осуждённой? Несколько часов назад эти люди даже не знали о её существовании… Глядя на приветливый жест женщины-конестога, указывающей на ближайший викиуп и костёр перед ним, Амелия пристыдила себя в последний раз. Ей было стыдно за этот бессмысленный стыд… Она пожала плечами под своей меховой накидкой, и Генри пришлось принять это как согласие. Они уселись рядом на покрытый шкурой ствол перед огнём, тут же расположились ещё пятеро индейцев, но смотрела Амелия либо на огонь, либо на мужчину около себя. Как искренне он улыбался, внимая речи этой голосистой женщины! Каким ясным был его взор, устремлённый на неё, на племя вокруг! Он словно находился среди своих и наслаждался этим и всем, что их окружало: звуками чужого наречия, треском угольков в костре, ароматами трав в курительных трубках, и даже тем, как ритмично пушистый дятел отстукивал высоко на дереве барабанную дробь, сливающуюся с криками других птиц… Как он мог смотреть на этот мир — полу прогнивший, утопающий во тьме, чужой и холодным — с таким восхищением, почти с любовью? Она вдруг осознала, что искренне ему завидовала. И случилось это гораздо раньше, не сегодня. Он любил мир, далёкий от её понимания, далёкий, чтобы принять её саму, зато открывший перед ним свои таинственные двери. Что-то он отыскал там, за ними, в обители Великого Духа, что раскрыло ему глаза, вело за собой и придавало сил… «Нечто, что привело меня к нему…» — вспыхнула в голове неожиданная мысль, заставившая Амелию зардеться. Но это была правда. И подавлять её, как зов естества из глубин, бессмысленно. Девушка сделала вид, что поправляла локон из-под чепца. На самом деле, просто проверяла, насколько горячие у неё стали щёки. Примерно через час, когда тучи снова затянули небо над чащей, Генри попрощался с приветливой женщиной из племени. Та затем подошла к Амелии и вручила ей небольшой кинжал с тупым коротким лезвием. Его рукоять была крепко обмотана нитями, в которые оказалось вплетено перо. Это было потрёпанное, видавшее лучшие времена оружие, и сейчас им вряд ли кого можно ранить. Женщина уже не улыбалась, скорее, её тёмный острый взгляд казался сочувствующим. Она настояла, чтобы девушка приняла подарок. Затем взяла с земли остывший уголёк и, раскрыв её ладонь, вывела на коже чёрные символы: ᎤᏁᏆ — Великий Дух, что вдыхает жизнь во все миры, да поможет тебе в час нужды и защитит от всякого зла!.. Ничего не бойся! С этими словами женщина многозначительно кивнула, но будто не ей, а самой себе, и была такова, оставив Амелию одну в полнейшей растерянности. Девушка убрала за пояс кинжал, аккуратно спрятав его в складке своего жакета-карако под накидкой, и снова взглянула на испачканную ладонь. Ох, если бы через эти буквы её тело наполнил силой сам Великий Дух… Она заметила вдруг, что Генри в это время разговаривал с одним из стариков. Они стояли спинами к ней, и, когда пастор возвратился, от неё не ускользнула тень смятения на его лице. Не успела она поинтересоваться о том, что случилось, мужчина прежним беззаботным тоном сообщил, что они возвращаются домой. Он галантно помог ей забраться на сиденье, махнул на прощанье шляпой в сторону провожающих их индейцев и, наконец, пустил кобылу обратной дорогой. Какое-то время оба молчали. Амелия же была уверена, что бы ни сказал Генри тот старик, это его и расстроило. Ей не хотелось бы лезть не в своё дело, однако молчание становилось для неё невыносимым, а они уже давно выехали на большой тракт. На её внезапный вопрос мужчина и бровью не повёл. Потом всё-таки сказал, продолжив смотреть вперёд: — Эти люди очень преданы своим убеждениям. Я не называю это «верой», поскольку не понаслышке знаю, что их духи, покровители и тому подобные — это всегда нечто больше, чем то, во что верим мы. Они буквально говорят с ними. Иногда они уходят далеко в лес или горы, пропадают в пещерах или на реках лишь для того, чтобы пообщаться с тем, что невидимо человеческому глазу… Для нас это… немного сложно, неправда ли? Она механически кивнула в ответ, а сама вспомнила о кровавых ритуалах, которым стала свидетелем. Некоторые люди и правда предпочитали превратиться в монстров во имя своих богов, и ей бы больше не хотелось увидеть подобное. — Старик, с которым я разговаривал напоследок, уверял меня в неизбежности… неких событий. Поначалу я ему не поверил, однако он явно обиделся, поняв, что я воспринял его слова в шутку. — Он поведал о чём-то неприятном? — спросила Амелия, уже не скрывая любопытства. — В этом всё дело? Генри повёл плечами в неопределённом жесте, будто хотел сбросить с них невидимый груз, и Амелия поняла всё без слов. — Мне жаль, — сказала она просто. — Верить предсказаниям или нет — выбор каждого, но слышать такое всё равно тяжело. Уж я знаю. Мужчина вслух согласился с нею, а потом резко переменил тему разговора. Его мать была из датчан, и всё детство пересказывала сыну легенды о своих предках, по незнанию или забавы ради смешивая мифические детали с историческими фактами. И одно время Генри охотно верил в существование волшебного меча Тюрвинга, и что материнская родня из Скъёльдунгов действительно произошла от сына Одина, Сигрлами. Так или иначе, в его жизни таинство древних мифов и легенд, окутанных магией, присутствовало уже давно. Поэтому он снисходительно (даже с уважением) относился к духовному миру индейцев. Остаток пути они провели за разговорами о родине. О земле, которую знала Амелия, но не знал Генри. Ей было, о чём поведать, и к своему удивлению она осознала, как много хорошего о Шотландии отложилось в её памяти. И возможно, однажды она отпустит ту печальную маленькую девочку с рыжими косами, спрыгнувшую в неизвестность со стены горящего замка… Телега остановилась у обочины напротив ограды, когда было ещё светло, но Амелия заметила в узком окошке дома горящую свечу, а затем наружу вышел Джон, растрёпанный и босой. Он помахал сестре рукой, но подходить не стал, так и остался у порога. Генри подал Амелии руку, помог спуститься на землю. Опираясь на его плечи, она позволила приобнять себя за талию, и вот тогда они оказались лицом к лицу. В тот момент Амелия ничего с собой поделать не могла: его глаза поймали её взгляд, и при свете солнца, падающего на них, глаза эти показались ей золотыми. Она осознала, наконец, что думала неподобающе, и уже собиралась сама отстраниться… Только когда её руки соскользнули с его плеч, она поняла, что Генри всё ещё обнимал её за талию. Он смотрел прямо и молчал, и по выражению на его лице Амелия ничего не могла определить. Разве что он больше не казался прежним беззаботным спутником с нежной улыбкой и добрым взглядом. Мужчина словно окаменел перед нею, а она, как ни старалась воззвать к голосу разума, не отстранялась и его не отталкивала. — Вы всё ещё хотите знать, что напророчил мне старик из конестога, Амелия? — прозвучал вдруг его голос так, словно это было лишь в её голове. — Он сказал, что скоро я познаю великое счастье. Что всё, чего я желаю, сбудется, и радость, ни с чем несравнимая, падёт на меня благодатью с небес. Я буду купаться в ней со слезами — вот настолько она переполнит меня. Она кивнула, осознав, что её ладони теперь упирались ему в грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть. Ей просто необходимо было за него держаться, потому что — будь оно проклято! — собственное тело уже не слушалось её. — Тогда почему вы так расстроились? — прошептала девушка. — Потому что за это счастье я должен буду умереть, — ответил он голосом нежным, без намёка на печаль. Амелия не нашлась, что сказать. Это поразило её, встряхнуло душу, так что сердце её болезненно отозвалось на мысль, кажущуюся ужасающей. Он должен умереть? — Вы будете оплакивать глупого молодого пастора, Амелия? — спросил он с усмешкой, которая заставила её возмутиться. — Какая чушь! Я в это не верю! — лихорадочно возразила она. — И вы так спокойно к этому относитесь?! С улыбкой говорите о смерти? — Желаете, чтобы я прекратил? Ей показалось, что он забавлялся ситуацией и её нарастающим гневом. И она разозлилась бы, если бы не страх, который он заронил в ней своим признанием. Страх, что его не станет, стал сильнее злости и обиды. С полнейшим негодованием она посмотрела на него и на выдохе произнесла лишь «да, желаю!» Холодный порыв ветра со стороны поля заставил Амелию поёжиться, но чужие руки на её талии невероятно обжигали, словно между ними и её кожей не существовало преград из одежды. А потом усмешка исчезла с губ мужчины. Он склонился к её лицу, его губы замерли ненадолго напротив её губ и всё-таки коснулись их, сначала невесомо, затем ощутимо настойчиво. Амелия вдохнула воздух между ними всего на мгновение — и поцелуй унёс её прочь. Далеко от отголосков зимы, от неприветливой земли, от осуждающих людских взоров… Что-то крикнуло в её голове: «Это нечестно! Он знал, что ты уязвима, и в этой схватке у тебя не будет шансов!» Но она не прислушалась. Она уже долгое время училась игнорировать голоса, те, что столько лет причиняли ей боль, возрождали кошмары во снах и наяву, поэтому сейчас, чувствуя, как нежно чужие губы приглашали её к ответу, а горячее дыхание наполняло её, вызывая острое ощущение… Её тело откликнулось, она всё-таки проиграла. Генри крепко обнял её, прижал к себе, когда у Амелии подкосились ноги, и ей пришлось ухватиться за распахнутый ворот его плаща. Она думала, что он углубит поцелуй, готова была почувствовать его горячий язык у себя во рту, ведь он мягко прикусил её нижнюю губу, потом снова поцеловал, и ещё раз… Она открыла глаза, когда он выпрямился, тяжело дыша. Испугалась, что сделала что-то не так, ведь его взгляд казался строгим, тяжёлым. Мужчина ничего не сказал. Продолжая всматриваться в её лицо, он прикоснулся пальцами к её тёплым щекам, погладил их, мягко проведя линию до самого подбородка, и лишь потом отпустил, сделав шаг в сторону. — Встретимся у церкви, — услышала Амелия сквозь пелену, затянувшую её разум. Она и не поняла, что голос его был непривычно хриплым от желания. Она бы удивилась, узнав, сколь велико оно — желание божьего служителя перед женщиной, которой он одержим. И в ту минуту его тёмный взгляд заставил её поддаться неясному вихрю чувств, и больше того — она замерла, словно ягнёнок перед хищником, ведь деваться было некуда, а гипнотический взгляд этот не позволял даже шевельнуться. Генри смотрел на неё, пока не уселся на своё место на телеге. Он словно вновь собрался и стал прежним, ничто уже не выдавало в нём внезапный страстный порыв, ошеломивший их обоих. Он даже кивнул Амелии на прощание, поправив шляпу привычным жестом, и сразу пустил кобылу чуть быстрее. Скрип колёс вскоре затих, и некоторое время Амелия стояла у калитки, заворожённо глядя вслед Генри Уотерсу, слушая тишину пустынной дороги. Джон до сих пор стоял на пороге — нетерпеливый и возмущённый — когда Амелия медленным шагом приблизилась к нему. Брат велел ей заходить поскорее в дом и сам юркнул внутрь, продолжая бормотать о последствиях сквозняка. Амелия выдохнула, осознав, что он ничего не увидел, а иначе… кто же предугадает его реакцию? Она вошла в натопленный дом, как во сне, чувствуя при этом, как горели щёки, и её взгляд тут же упал на крест на стене. Но вместо желания броситься на колени и помолиться, один его вид заставил всё её тело трепетать. Поскольку Бог давно покинул её, и ничего святого не осталось, Амелия знала, что больше не обязана Ему подчиняться.