Музыка Нового Света

Вечерами, перед тем, как вернуться в свой пасторский дом, Генри всегда самостоятельно гасил свечи в большой зале церкви. Он отпускал молодого викария пораньше, запирал главные двери, затем убирал со скамеек лишнее и только потом гасил свечи. Нынче вечером он и на рутинных делах не мог сосредоточиться. В конце концов, даже юный помощник поинтересовался, не заболел ли пастор, но тот просто махнул в его сторону рукой. Викарий, наконец, ушёл, а Генри остался в пустом мрачном помещении, один на один с Христом и собственными мыслями. Несколько минут он бездумно бродил по коридору между скамейками, поднялся к кафедре и постоял там, глядя на залу, окутанную таинственной полутьмой. Потом всё же погасил два подсвечника, оставив ещё два… и ненароком поднял глаза вверх. Изображённая на тимпане, под потолком, Дева Мария стояла поодаль от своего сына и его окружения. Протестантам претило, хоть и не воспрещалось, обращаться к ней молитвенно, поскольку большинство не принимало посредников между Богом и человеком, кроме Иисуса, по известным постулатам веры… Но именно в этот момент, взглянув на неё, покорно склонившую голову с распущенными волосами и сложившую руки в мольбе, Генри вдруг почувствовал нестерпимое желание пасть на колени и умолять… О чём именно умолять святую ему, безбожнику и последнему негодяю, он и сам не понимал. Но ему будто бы необходимо стало покаяться, удариться перед нею лбом о пол, чтобы пошла кровь, чтобы он ощутил боль — чтобы ощутил хоть что-то, кроме плотского желания, душащего его, терзающего тело и душу вот уже сутки. День прошёл с той минуты, когда он поцеловал Амелию Стерлинг, и с того момента он думать ни о чём больше не может. Отвлекается, не слышит, что говорят другие, не замечает окружения. Такое чувство, словно не день прошёл, а год! И вот сейчас, случайно взглянув на Деву Марию и её светлые локоны, он себя ещё больше возненавидел за то, кого представлял на её месте. — И кто тебя такую изобразил, а? — прошептал он вслух. — Кто посмел создать тебя похожей на неё? Затем, ведомый непонятными силами, подошёл ближе и упал на колени перед распятым Христом, над которым и находился тимпан. Но он не мог молиться, не мог себя заставить. Всё, что он ощущал теперь — это дрожь от рвущегося наружу желания, и это злило его, заставляло ненавидеть себя и свою одержимость. — Да, я одержим ею, довольна? — голос его упал до хрипа, стал жёстким и холодным. — Я дошёл до точки невозврата, пересёк границу! Признаю, я — чудовище! Но ты ведь и так это знала, правда? Я уже столько в жизни совершил, что на сотню кругов Ада хватит. И прошлый день лишь подлил масла в огонь… Она свободна! Она здесь, со мной, и не осталось больше преград! Это чувство… этот мерзкий зверь во мне вдруг решил, что пора взять желаемое! И что я мог поделать?! Он помотал головой, как неприкаянный сумасшедший, и снова уставился на Святую Деву, только теперь в его взгляде искрилась усмешка, губы изогнулись в мрачной улыбке, а руки судорожно сжали ткань сутаны на коленях. — Когда тот старик мне всё высказал, я понял, что произойдёт… Понял, что она станет моей, как и должно быть! Вот откуда это счастье, про которое он говорил! — Генри почувствовал, как пот стекает у него по спине; коснулся рукой лба — тот был неестественно горячим. — Ох, смотри! Гляди на меня! Я болен, я жалок, не правда ли? Я, конечно, болен, раз стою тут впотьмах, на коленях перед проклятыми рисунками и немыми статуями и болтаю с ними! Последние слова он прошипел с таким гневом, что кулаки его сами собой сжались, и вены под кожей выступили от напряжения. Всё его тело, как натянутая струна, откликалось на эту злобу, происходящую из обыкновенной похоти, и он понимал это. И был бессилен перед нею. Генри со злостью вырвал из-под ворота белый шейный платок клирика и швырнул его на пол. Он распахнул ворот сутаны на груди, ведь стало казаться, что он не мог дышать. — Я никогда не умолял, никогда не выпрашивал, как милостыню, исполнения моих желаний, — произнёс он на выдохе, чувствуя себя и дураком, и сумасшедшим. — Но пусть будет так, как мне напророчили! Пусть будет счастье, будет радость, и я готов умереть за них… за неё! Он сказал: «эта женщина станет тебе гибелью», и я это принимаю! Я желаю! Я хочу, пусть так, только бы с ней… Внезапно в главные врата кто-то постучал, затем подёргал за кольцо на двери, и этот шум заставил Генри мгновенно вскочить на ноги и прийти в себя. Он всё ещё горел в лихорадочном припадке, но к дверям подошёл уверенной ровной походкой. Дышал он тяжело, а по телу до сих пор вибрировало ощущение тревоги. И всё же Генри подождал, пока дыхание выровняется, и в это время дверь снова дёрнулась. Охрипшим голосом он крикнул «ждите!», привёл в порядок одежду и медленно отодвинул засов со своей стороны. Он замер на месте, уставившись на Амелию, так же застывшую на пороге церкви с фонарём в руке. Она, как обычно, была одета в чёрное шерстяное платье и тёмно-синий плащ. Поначалу Генри разглядел лишь её рыжие локоны, ниспадающие из-под капюшона на грудь, а затем она откинула ткань со лба, и мужчина увидел, что она бледна и встревожена. Ему о стольком хотелось спросить, однако и теперь слова застряли в горле; он просто сделал шаг в сторону, чтобы Амелия вошла. Тогда она сняла капюшон и, обернувшись к нему, произнесла: — Простите мне наглость вломиться сюда так поздно… Я просто не думала, что вы задержитесь, то есть… я была у вашего дома, стучалась, а вы не ответили. Я пошла к церкви и увидела со стороны дороги в окнах, что свечи ещё горят… — Искали меня? — пробормотал он, глядя на неё исподлобья. — Как же вас брат отпустил по темноте бродить? К его удивлению, она склонила голову чуть набок и едва заметно улыбнулась, будто снисходительно. Это подействовало на него ещё хуже, чем он мог бы представить, потому что в груди вдруг стало тесно и жарко. Не говоря уже о мгновенной реакции мужского естества. Генри захотелось выругаться, но голос девушки его отвлёк: — У моего несчастного брата бывают иные заботы, кроме как меня охранять. Хочется ему или нет, но я вольна ходить, куда пожелаю, как и он. — Что же… Его нет дома? — Да, он со своими приятелями в таверне встречается… — Всё равно в одиночку по темноте гулять, особенно за пределами поселения… — Я не боюсь ни темноты, ни того, что в ней прячется. Мужчина не удержался и усмехнулся. — А меня вы искали с определённой целью, верно? Она посерьёзнела и кивнула. Почти целую минуту она в замешательстве переминалась с ноги на ногу или просто глядела в пол. Генри и так всё понял; если она хотела поговорить, то, разумеется, о вчерашнем. Но его позабавила её неловкая пауза, её смущение. «Нет, чёрт возьми! — подумал он и ощутил очередной прилив желания, — это не забавно. Это делает из меня животное!» — Давайте-ка присядем, хорошо? Вы же знаете, что здесь страшиться нечего, — начал он говорить, чтобы просто выровнять голос и не выдать себя. — Вот сюда, на скамью. Мы не торопимся, поэтому не волнуйтесь… Когда неожиданно позади них раздался скрип, а затем звук топчущихся на месте ног за дверью, Генри среагировал быстро. Он обернулся и заметил, что створка приоткрылась, затем инстинктивно сделал шаг в сторону, закрыв собой Амелию. Очередным нежданным гостем оказался его молодой викарий. Он с удивлением обнаружил, что пастор ещё не закончил подготовку на ночь, на что Генри ответил, что домой не торопится. Юный помощник извинился за беспокойство, так как забыл свои перчатки. Он откланялся и скорым шагом прошёл мимо, в задние помещения за кафедрой. А вскоре Генри расслышал, как хлопнула дверь, и снова стало тихо. Тени от свечей слегка колыхнулись, причудливо замаячив на поверхностях стен, образов и верхней балюстраде. Пастор выдохнул, и вдруг осознал, что викарий ни слова не сказал о миссис Стерлинг. Мужчина обернулся и не увидел её рядом. Он лишь успел подумать «какого чёрта?!» и ещё раз оглядеться прежде, чем из исповедальни раздался её голос. Амелия позвала его по имени, а потом занавеска багрового цвета дёрнулась. — Вы что, спрятались там от моего викария? — спросил Генри с ухмылкой; он подошёл ближе и разглядел девушку в темноте у решётки. — Однако, как забавно вы смотритесь, учитывая причину, по которой вы там оказались. Выбравшись на свет, Амелия смущённо улыбнулась. Мужчина быстро подал ей руку, и она ухватилась за неё, чуть не оступившись из-за длинной юбки. — Я просто опасаюсь того, что станут говорить… Ну как же! Вы — многоуважаемый член общины, и в столь поздний час, со мной наедине, в пустой церкви… Он лишь пожал плечами, намеренно не отпуская её руку. Тонкие пальцы были горячими и так идеально лежали в его ладони, что на миг он подумал, будет ли чувствовать этот жар каждый раз, касаясь её? — Он совсем неискушённый юноша, поверьте. Болтать бы не стал. К тому же я уже говорил: мне всё равно, какие бы сплетни ни вертелись в обществе… — Ну что же, а я инстинктивно желаю вас защитить. Хоть она и произнесла это без лукавства, всё равно фраза яростно впилась в его сознание. Настолько яростно, что ему тот час же захотелось, чтобы она её повторила. Мужчина взглянул на неё с ожиданием увидеть тень улыбки на губах, словно бы всё это её позабавило… Однако Амелия пристально, со всей серьёзностью встретила его взгляд, и он понял: ей тоже было не до смеха. Пауза уже затягивалась, а вьющиеся рыжие локоны девушки так соблазнительно обрамляли её лицо, и это вынуждало его думать о чём-то запретном, так что Генри буквально заставил себя сказать: — Вы хотели поговорить о вчерашнем, верно? Нас прервали… Зелёные глаза Амелии расширились, она слегка склонила вбок голову, глядя на него. — У вас поразительная выдержка, — произнесла она. — В каком-то смысле, я даже завидую. — У меня-то? — усмехнулся он. — Вы видите фасад, над которым я работал много лет, и только. А на самом деле… Неужели вы действительно думаете, будто рядом с вами я без труда подавляю всяческие чувства, поскольку я — мрачный священнослужитель? — Я вовсе не… Простите меня, я не хотела вас обидеть. Волнение отразилось на её лице, а свет нескольких свечей играл с тенями так, что они сотворили вокруг неё странное томительное видение. И её глаза, и губы, и скулы… Её рука дёрнулась в его руке, но Генри не отпустил. Что-то толкало его стать смелее, поскольку она уже пришла к нему. И он вдруг подумал: время пришло. — Амелия, вы прекрасно знаете, что я к вам испытываю. И вчерашнее это лишь доказало. Вы хотели задать вопросы? Отчитать меня? Или просить помощи? Чтобы я помог вам разобраться в нашей ситуации. В удивлении она было раскрыла рот, но ничего ответить не смогла. Словно немая, пытаясь собраться с мыслями, она наверняка хотела бы что-то сказать. Генри вымученно улыбнулся. Ради неё, чтобы дать понять: всё хорошо, и рядом с ним ей бояться нечего. — А знаете, что я бы сказал? Я бы сказал, что не жалею, — прошептал он; затем взял обе её руки в свои и слегка сжал. — Не жалею ни о чём в отношении вас… Амелия… Ты… Ты — всё, о чём я способен думать. И если это зовётся любовью — пускай! Я влюблён, видишь? — Ну зачем ты так… — дрогнувшим голосом проговорила она. — Но я хочу, чтобы ты понимала одну вещь: я никогда не заставлю тебя делать то, чего ты не желаешь. Я ничего не требую, не беру силой. Ты здесь. Ты существуешь… И даже если всё останется, как прежде, я буду счастлив. Такой ответ тебя устроит? Теперь и он сам дрогнул под тем, что некоторые назвали бы «озарением». Генри действительно это ощутил: его трясло, такого давно уже не бывало, даже когда он болел. Он сглотнул слюну и тряхнул головой, чтобы упавшая на лоб чёлка не заслоняла обзор. Ненадолго он отвёл глаза выше: Дева Мария, изображённая под потолком, всё так же смиренно глядела вниз, и молилась. Хорошо, что не на него. Иначе увидела бы, насколько тёмная и прогнившая у него душонка… А потом он снова посмотрела на неё. На свою драгоценную святую. Амелия укусила губу и зажмурилась так, словно сдерживала слёзы. Но она всё ещё позволяла держать её за руки… Он опустил её, только чтобы прикоснуться ненадолго горячими пальцами к щеке. Эти же пальцы ласково убрали за плечо непослушный локон, и Генри снова невольно подумал, до чего она была прекрасна! Разве земные создания бывают такими? И не забавно ли, что он думает об этом в святом месте? Когда он медленно отвёл руку, Амелия проследила за этим движением, будто заворожённая. И вдруг подняла глаза к нему. В этой полутьме, около исповедальни, она казалась совсем юной, неискушённой и… совершенно одинокой. А когда заговорила, её голос прозвучал, как из-за глухой стены: — Я устала… Генри, я так устала… Как долго ещё мне бродить во тьме? Я хочу сдаться… не могу больше бороться. Она не плакала, держалась стойко, и он всё видел. Видел давно уже, как ей страшно, горестно и больно. И он стал одной из многочисленных причин её страданий. В собственных мыслях Генри осыпал себя проклятиями. И пророчество, что его настигло недавно, было справедливым. Коли суждено — гореть ему в Аду. И её там, конечно же, не будет. Ну, а до той поры, пока есть время, пока он живой и в здравом уме… — Не можешь бороться, говоришь… — он подался вперёд, убедившись, что она не отпрянет. — Я стану тем, кто будет бороться за тебя. В той войне, в какой захочешь. Она не дрогнула, когда он приобнял её, когда его руки скользнули вдоль её тела, под плащ, и ладони задержались на талии. Не отстранилась, не сжалась в ожидании чего-то неприятного. Генри склонился, затем немного выждал. Лицо любимой женщины оказалось совсем близко, опасно близко, но он уже всё решил. Он наклонился и коснулся её щеки губами, едва ощутимо провёл по мягкой коже, чтобы только распробовать, уловить естественный аромат. А когда её губы ответили, больше не мог сдержаться, потому что, если она принимала его, всё остальное было неважно. Он прежде и представить не смел, каково это — держать её в своих объятьях, крепко прижиматься всем телом так, чтобы казалось, ещё немного, и они станут одним целым. Он пытался представлять, долгими холодными ночами в своём пасторском доме, пустом и одиноком, но реальность оказалась выше всех смелых фантазий, на какие только был способен его мозг. Когда Генри обнял её, слегка приподняв, чтобы поцелуй не прерывался, она, поначалу неуверенно, даже неловко, положила руки на его широкие плечи. Он был напряжён, тело как будто не слушалось, стало чужим, одеревенело. А потом её тёплое дыхание наполнило его, и он отстранился на миг, чтобы позволить ей один вздох. Такой чудесный звук! И это он стал его причиной — это потешило его мужское самолюбие, хотя прежде он не слишком за него держался. И этот прекрасный, сладкий и томный вздох заставил его углубить поцелуй. Генри приподнял её ещё немного, поддерживая под ягодицами, чтобы Амелия могла крепче обнять его. Её руки обвили его шею, грудь под тугим платьем прижалась к его груди, и на миг он представил их обоих без проклятой одежды… Реакция тела оказалась незамедлительной, но он мысленно приказал себе ничего более не предпринимать. Осторожно он поставил Амелию на ноги, но продолжил ласкать её стан руками. В какой-то момент он толкнул её на себя и тогда же ощутил со всей остротой, как головокружительные ощущения комом упали в самый низ живота, и не смог сдержать стон. Генри открыл глаза. Амелия, всё ещё держащаяся за него, тоже. Их взгляды ненадолго встретились, и он обрадовался, осознав, что она тоже желает его. Он снова склонился, снова поцеловал. Долго, влажно, решив потерзать её губы, поскольку назад дороги не было, и Амелия позволяла делать это, отвечая ему, лаская его язык так же, как и он её… Генри сам очнулся, когда его руки ещё сильнее сжали её ягодицы, и она ахнула, поскольку он ощутимо врезался в неё так, что даже под слоями одеяний она, конечно, почувствовала его член. И мужчина понял, что всё это зашло слишком далеко. Нельзя продолжать, иначе он возьмёт её прямо в исповедальне… А если она не сможет его остановить? Он сам себя не простит потом. Неохотно он оторвался от её тёплого рта, взглянул на её порозовевшее лицо, и заставил себя улыбнуться. Ей чертовски шло это — быть страстной, требовательной; она заманивала его в цепкие сети и сама об этом не догадывалась. А он, и без того подлый грешник, сдался… — Будь я хоть наполовину таким, каким ты меня считаешь, ты услышала бы мои извинения, — произнёс он полушёпотом, продолжая обнимать её. — Но я не стану. Это было бы нечестно. Амелия покорно вздохнула, слегка кивнув, и ненадолго на её розовых губах мелькнула улыбка. — Будь я такой, какой ты считаешь меня… я бы и вовсе не пришла. — Тогда я желаю, чтобы ты и дальше удивляла меня. Он взял её лицо в обе ладони, мягко, нежно отведя назад локоны волос, и поцеловал, прерываясь только, чтобы прошептать ей в губы «я с тобой». Амелия согласилась, когда он вызвался проводить её домой. Было уже темно и прохладно, как и всегда ранней весной. По обочине дороги они шли совсем близко друг к другу, в обоюдном молчании, в котором не ощущалась неловкость. Скорее, это было общее на двоих принятие того, что неизбежно ожидало впереди. Генри поцеловал обе её руки, когда они остановились у калитки. Ему всё ещё хотелось о многом высказаться, но он не стал разбавлять сладость победы утомительными фразами, которые могли бы подождать. Он спросил лишь об одном: когда они встретятся вновь, и Амелия ответила кратким «завтра». Её голос был сдержанно-ласковым, и для Генри этого оказалось достаточно. Ещё раз он задержал взгляд на её губах, которые менее получаса назад сводили его с ума… Затем пожелал Амелии спокойной ночи. Она ответила тем же. У ограды он оставался до тех пор, пока она не скрылась в доме, закрыв за собой дверь. А после подул пронизывающий ночной ветер, будто подгоняя пастора уйти.

***

Была середина апреля, и мистер Уилльям Аллен в своих охотничьих владениях решил устроить небольшое сборище. Никого лишнего — только родня, близкие друзья и парочка знакомых лоялистов из Филадельфии. Неформальная встреча предполагала прогулки в ближайшем леске, охоту и выпивку, а к вечеру — великолепнейший ужин. К оленине подали сухое красное вино из самой Тосканы, как позже хозяин объяснял присутствующим, досталось оно ему едва ли не потом и кровью, так как торговля с Италией шла всё хуже и хуже. После ужина о том и завели разговоры: джентльмены удалились в курительную комнату обсудить положение между провинциями и Королевством, растущие налоги и поведение Георга по отношению к колонистам. Дамы же остались в главном зале, рассевшись напротив большого камина, и занимали себя то поочерёдным чтением нового романа, то сплетнями о местных. Только супруга мистера Аллена, Маргарет, каждый час покидала компанию. В это время её дочь Энн занимала гостей. И каждый раз, как матушка возвращалась на место, молодая женщина склонялась к ней со своего кресла и шёпотом допытывалась: «ну как она?» Речь шла, несомненно, об их родственнице, Элизабет Аллен, которая, после инцидента с щёлоком, совсем сникла. Её здоровье было уже не поправить. Говорить она не могла, общалась только с помощью журнала и стержня. С тех пор, как едва не отправилась на тот свет из-за отравления, Элизабет и дышала-то с большим трудом. Ей был необходим полный покой и свежий воздух. Отныне она была зависима от родственников и слуг. Её кормили, помогали передвигаться с тростью, даже по ночам у её постели сидел кто-то из прислуги и наблюдал, если она вдруг начнёт задыхаться. Ей постоянно было больно. Больно есть, дышать, даже языком шевелить. Из активной женщины, которой было чуть за пятьдесят, она превращалась в развалину, постоянно прикованную то к креслу, то к постели. Соответственно, и характер её испортился окончательно. Теперь она всегда была озлобленной, нервной. Паранойя преследовала её, как тень. Аллен боялась, что её снова попытаются отравить, поэтому даже в этот вечер она не позволяла себе расслабиться. Вот Маргарет и приходилось наблюдать за ней ежечасно и спрашивать, не желает ли та чего-то. Весь вечер, поскольку нынче было тепло, Элизабет просидела в кресле-качалке на веранде дома. Укутанная в шаль, она с презрением всматривалась куда-то за невысокий забор, в полутьму аллеи. На коленях у неё лежал ставший уже привычным спутником журнал для записей. Дверца позади женщины была приоткрыта, так что в течение вечера она с лёгкостью могла расслышать, о чём говорили гостьи у камина. Элизабет Аллен всё ещё оставалась в своём уме. Единственное, что отравитель не смог отнять у неё — разум и неистовое желание расплаты. — А вы слышали, леди, что наш единственный пастор-холостяк из Антрима… Как бишь его… деревушка называется? — Фоллинг Спринг? Это поселение к югу от тракта… — Нет-нет, это местечко на востоке от той школы, где напали на детишек и их учителя! — Ох, Господь милостивый! Послышались многочисленные вздохи. Какие-то искренние, от печального волнения. Какие-то наигранные, поскольку дамы эти ничего про школу Эноха Брауна и не знали. — Ну так что про пастора? Кто этот холостяк? — Совсем ещё молодой священник. Его приход в Антриме, знаете ли! Ему ещё и тридцати нет… — И, говорят, что он очень хорош собой! — Правда? Я встречала лишь худых, как жерди, церковников, лысых и чопорных. Все они были жуткие и противные… — Этот не такой, милочки. Красавец, каких поискать. Даром, что такой же деревенщина, как все его прихожане! Зато обожаемый мистером Алленом и мистером Чемберсом! Сидящие напротив камина леди, как одна, захихикали. Кто-то позвонил в колокольчик, чтобы подошёл слуга и всем принёс по напитку. А Маргарет Гамильтон поинтересовалась, чем занимались мужчины в курительной комнате. Всё было, как всегда. Дамы повздыхали, затем разговор снова зашёл о пасторе из Антрима. — Говорят, он сделал предложение молодой вдове какого-то погибшего офицера… Не припомню его имени и звания. — Это был знакомый мистера Чемберса! Кажется, он слыл неплохим воином. Жаль, погиб… — Если он и правда прибыл из Шотландии, как и его бывшая жёнушка, значимо, дикарь. — Зря вы так! — Все они, кто из горных кланов, дикари и есть! — Не желаю обсуждать этих грязных предателей короны!.. Лучше поговорим о том священнике… — Что о нём говорить? Он женится на вдове в начале лета, как только пройдёт её траур. Женщины загалдели наперебой, кто с осуждением, кто с жалостью, пусть и не слишком искренней. Те временем юная Энн вспомнила, что на приёме, в доме её отца, действительно была некая беглянка из Шотландии. И принимали её, как значимую гостью. Хозяйская дочка тут же бросилась рассказывать вслух всё, что припомнила о ней и той милой пьесе про Прозерпину. Вот тут уже, по окончании рассказа, гостьи умолкли. Некоторые переводили подозрительные взгляды друг с друга, а другие обмахивались веерами, лишь бы делать вид, что заняты. Никто не желал осуждать молодого пастора, у которого репутация была на высоте. Но рыжеволосую вдову, слывшую дочерью якобитов, и всё же бывшую племянницей графа, пусть даже мысленно, они вполне презирали. И весь этот разговор о грядущей помолвке пастора Уотерса и Амелии Стерлинг из Фоллинг Спринг не могла не услышать Элизабет Аллен. Сидя смирно в своём кресле, она с ненавистью сжимала кулаки, впитывая каждое слово своих приятельниц о мужчине, которого когда-то со всей своей женской сутью желала заполучить в любовники. И вот оно, как всё обернулось… Женщина зашлась хриплым кашлем, на который тут же отреагировал слуга. Однако, когда он пообещался, что позовёт миссис Аллен к ней, Элизабет резко взмахнула рукой. Он приблизился, и она черкнула на листе бумаги имя. Слуга всё понял. Он убежал в комнату, где джентльмены перешли к обсуждению окончания войны с Понтиаком, и шёпотом попросил одного из присутствующих пройти на веранду. То был молодой человек, такой же лоялист из Масонской ложи, как и мистер Аллен, приходящийся ему троюродным кем-то там. Юношу звали Джефф Фрейзер, и был он один из самых любимых кузенов Эндрю, старшего сына мистера Аллена. Когда черноволосая голова Джеффа показалась из-за створки двери, Элизабет поманила его к себе. Он поцеловал её дрожащую руку, а затем встал на одно колено возле кресла. — Что такое, тётя? Вам нехорошо? Нет? Вам что-то понадобилось? Ей всё ещё было больно, даже просто кивать порой мучительно. Но Элизабет была решительно настроена в этот вечер. Она черкнула в журнале слово и показала Джеффу. — Уотерс… Вы о пасторе из того поселения? — спросил юноша. Женщина презрительно скривила губы и кивнула. — И что же он, тётя? Чуть ниже имени священника она написала ещё одно. Джефф пригляделся и с удивлением произнёс: — Садира? Ваша бывшая служанка? Так она до сих пор не найдена. Острый злой взгляд Элизабет был прекрасно знаком юному Фрейзеру. Ещё пару раз женщина ткнула длинным ногтем в оба имени на бумаге. Наконец, он понял её. — А вы уверены, что они связаны? Я помню, вы излагали, что Садира сделала это намеренно, однако… этот пастор Уотерс причастен? Не слишком ли вы его подозреваете? Доказательств нет и не будет, пока девчонку не найдут. Джефф знал, что рабыня Садира сбежала, и её долгосрочные поиски ничего не дали. Правда вот поисками занимались не самые компетентные лица. А он знавал людей из агенства в Олбани, кто сумел бы покопаться в этом деле глубже. Теперь-то до него дошло окончательно. Джефф ещё раз переспросил свою тётку. А она снова, и даже яростнее, ткнула в имя Садиры. — Хорошо, моя дорогая! Хорошо! Я всё организую! Если вы считаете, что священник как-то с этим связан, я постараюсь проверить, — пообещал он и, увидев, как она расслабилась, снова поцеловал ей руку. — Если есть возможность наказать негодяев, посмевших покуситься на нашу семью… Я даю вам слово, тётя! Я самолично приволоку их к вашим ногам! Джефф поклонился и был таков, а весёлые посиделки в доме Аллена продолжались до глубокой ночи. Апрельский ветер стал теплее, и некоторые гости высыпали наружу, чтобы перед сном полюбоваться звёздами. Элизабет Аллен, несмотря на кошмарную усталость, на горящее, как в огне, нутро из-за язв и ожогов, наблюдала за небом, как и все остальные. Кто-то тоже смотрел вверх этой ночью. Очень далеко от этих мест. И их сердца также были переполнены жаждой мести. Они были готовы ждать, сколько понадобится, чтобы взять своё. Любой ценой.