Музыка Нового Света

Восточный вечер шепчет, что Маргарита Датская слыла умным политиком и в странах Скандинавии имела большой почёт, объединив три королевства. Легенда гласит, что у Маргрете была тайная страсть к языческим богам; заимев двух ручных воронов, она назвала их Мысль и Память. Как и Один Всеотец, Маргрете искала мудрости с помощью знаний, что приносили ей воспоминания и думы…

Из дневников Тревора Смитта

***

Амелия никак не могла уснуть ночью. Последние майские дни над Антримом нависли тучи, и редко когда солнце являло земле свои лучи, но холода давно отступили. В провинцию вернулось пасмурное тепло весны. И Амелия, как и многие поселенцы, чувствовала перемены, плещущиеся в окружении, словно буря — порой она не могла поверить, насколько всё перевернулось с начала года. Зима прошла в угрюмой тоске, а весна принесла с собой надежду на возрождение. Даже местные, обычно серолицые и хмурые, оживились в преддверии лета, начав облагораживать землю, готовясь к торговле. Майские ночи таили в себе предвкушение чего-то мягкого, томного. С запахами свежих трав и овощей в доме, ягод вроде жимолости и высушенных грибов атмосфера становилась несравненно уютной. И всё равно Амелия была не в силах уснуть в этот день. Она волновалась из-за возвращения Джона. Тот уехал в Виргинию, к мистеру Мерсеру, почти три недели назад, а нынче должен был вернуться. Поначалу он не желал уезжать. Боялся оставлять сестру совсем одну до её венчания с Уотерсом, но выход вскоре нашёлся. Дженни и её муж согласились принять Амелию на своей ферме, благо в большом доме была для неё комната. Вот тогда-то она и уговорила Джона съездить. Хью Мерсер был одним из самых влиятельных людей в провинции и имел множество связей с представителями Палаты бюргеров. Джон всё ещё никак не мог определиться со своим будущим, а ведь ему недалеко было до двадцати лет, и Амелия боялась, что из-за заботы о ней он не сумеет отыскать место в приличном обществе. Так что в начале мая она настойчиво проводила его, пожелав удачи, прекрасно зная, что мистер Мерсер будет приглядывать за ним. На ферме Милфордов она чувствовала себя гораздо лучше, чем в пустом доме, где не осталось никого, кто напоминал бы ей о прошлом. Благодаря домашним делам и заботе о сыне Дженни, Амелия почти излечилась от ночных кошмаров… Изредка, конечно, она всё-таки задерживалась то на пороге комнаты, то возле окна, всматриваясь куда-то вперёд с покорной настороженностью, потому что видела там скользящую тень или безликий образ, который ей рисовало воображение… Но она привыкла даже к этому. Привыкла к постоянному общению с людьми, к еженедельным посещениям дома семьи Маккалоу, ведь ей так хотелось помочь бедняжке Арчибальду. Он немного оправился после трагедии, но и родители, и многочисленные родственники, и сама Амелия понимали, что прежним весёлым ребёнком он не станет. Дай Бог, если доживёт до седин в трезвом уме. Она упорно обучала его на дому, иногда приносила выпечку или игрушки, которые жертвовал супруг Дженни. Мало помалу, Арчи Маккалоу всё больше стал походить на живого человека, а не остаточную тень после резни в школе. Каждый день Амелия виделась с Генри Уотерсом и ловила себя на мысли, что, пожалуй, начала привыкать и к нему. Вернее, тому факту, что он стал ей близок, что он был просто безумно влюблённым мужчиной, а не святым, желающим исцелить её душу. Он и так много для неё сделал. Амелия считала, что до конца дней не расплатится за этот долг, и как-то раз, упомянув об этом вскользь, она увидела, что он обиделся. Ей стало стыдно, и она просила простить её, ведь ей так непросто свыкнуться с ролью супруги священника. Он обращался с нею нежно, деликатно, и после головокружительных поцелуев в церкви никак не пытался склонить к близости снова. С каким-то странным томлением Амелия понимала, что ей непременно хотелось бы и поцелуев, и касаний, ведь они в любом случае будут вместе. А Генри лишь улыбался ей во время прогулок или воскресных служб, и вёл себя безукоризненно вежливо. Она привыкла к нему. К мужчине, которого не могла пока понять. О котором знала лишь, что он обожал её… И что он нравился ей достаточно, чтобы они прожили вместе до конца жизни. Порой, глядя на него, строгого и статного, стоящего у кафедры в церкви, она невольно думала: в какой именно момент придёт осознание, что она тоже его любит? Когда наступит этот день, что её сердце вдруг откликнется, и она поймёт, что он нужен ей как воздух? Молодая женщина пока этого не знала. Пока она решила отдаться на милость светлому чувству, заставившему её согласиться на этот брак. Наконец-то отдать себя в руки тому, кто спрячет её от ужасов внешнего мира… И тогда, возможно, она станет достойна его любви. И всё будет взаимно… Мысли о будущем муже также донимали её ночью. Собственные чувства, ещё неокрепшие, непроверенные, но растопившие её сердце, заставляли Амелию неосознанно грезить о чём-то неотвратимо прекрасном… И этой ночью тоже. А уже к завтраку в фермерские конюшни Милфорда въехал всадник, спешился, снял пару седельных сумок и поспешил к дому. Хозяева и Амелия не спали, и девушка с восторженным возгласом кинулась с порога в объятия своего брата. Они обнимались так крепко, так живо, что с её головы едва не слетел белый чепец. Затем Джона пригласили в дом, уже поспел обед, и Дженни сама накрывала на стол, настойчиво отказавшись от помощи гостей. На ферме также постоянно проживали и работали двенадцатилетняя племянница Милфорда-младшего (она же была нянькой для маленького Мэттью), двое марокканцев — бывших рабов из Квебека — и мальчик из семьи шведов, трудящийся по найму. Для Дженни и её сына, как она сама говорила, это время стало одним из счастливейших. Она души не чаяла в бывшей графине и хорошо знала Джона, так что принимать их обоих в новом доме стало для неё огромной честью. Как раз во время обеда она решила поделиться ещё одной прекрасной новостью: миссис Дженни Милфорд была в положении, как ей казалось, уже почти два месяца, и её молодой муж тут же объявил праздник, созвав всех домашних к тосту. Амелия глядела на свою бывшую горничную с нежностью, и она ощущала радость за неё и Мэттью, ведь им несказанно повезло. В мире, полном зла и ненависти, где людям постоянно приходится только терпеть, эти двое выкрали у судьбы заслуженное счастье. Затем она взглянула на брата, который с улыбкой болтал о чём-то с мальчишкой-шведом, и подумала, что ради его счастья ей придётся стать ещё более настойчивой. Нужно стать сильнее и позволить ему уйти. А коли он не захочет — убедить, что так будет правильно. Обед прошёл в весёлой обстановке, несмотря на поднятую тему о принятии Гербового акта в Парламенте Великобритании. Но Милфорда-младшего не интересовали растущие налоги и уличные протесты колонизаторов по этому поводу (после принятия акта многие задумывались о скорой революции); мужчина желал послушать рассказ Джона о поездке во Фредериксберг к мистеру Мерсеру. Молодой человек с энтузиазмом поведал о городке на живописной реке Раппаханнок, о новейшей аптеке, основанной его благодетелем, о встречах с его военными приятелями, в особенности с полковником Вашингтоном, который произвёл на Джона огромное впечатление. Парень описывал его как строгого, но гостеприимного плантатора, человека, знающего себе цену и цену всему, чем владел. Вашингтон даже пригласил его пожить на плантации, чтобы определиться, наконец, с получением профессии. Джон упомянул об этом столь обыденно, будто предложение его совсем не тронуло, но Амелия мигом уцепилась за эту идею. Такой именитый госдеятель, богач, к тому же тоскующий после недавней смерти одного из любимых кузенов, приглашал к себе наследника из шотландского клана, предлагая помощь — о каких раздумьях вообще могла идти речь? Амелия твёрдо решила настоять на принятии приглашения. По крайней мере, как только она сама станет миссис Уотерс, чтобы Джон больше не цеплялся за неё… Трапеза окончилась рассказом Джона о том, как мистер Вашингтон и мистер Джон Адамс поведали ему о поездке в Виндзор в прошлом году. Уморительно было слушать, как двое несчастных умудрённых мужчин — один, строгий полковник, другой, не менее строгий юрист и педагог — стоически терпели все необходимые придворные процедуры перед встречей с королём Георгом. Джон не сдерживался в выражениях и со смехом пересказывал, как бедняги описывали утренние приготовления короля, как его со всех сторон едва ли не облизывали герцоги и герцогини, вплоть до переодеваний и подношении домашних туфель на подносе Георгу к самой постели… Это позабавило всех присутствующих, кроме малыша Мэттью, конечно, начавшего зевать уже к пяти вечера. Дженни удалилась укладывать сына, а её супруг снова напомнил, что для мистера Смитта в его владениях всегда будет готова отдельная комната. Но Джон отказался, сославшись на стеснение, к тому же в их небольшом доме оставалась животина, за которой нужно продолжать ухаживать пока они с сестрой не решат, что дальше делать. Недолго подумав, Амелия вызвалась проводить брата домой, чтобы заодно поговорить с глазу на глаз о приглашении Вашингтона. По дороге они болтали о пустяках, даже затронули погоду и далеко нескромные владения полковника в Виргинии. Однако, едва переступив порог, Амелия невольно почувствовала, как сердце заполнила тоска. Всё здесь напоминало о прошлом. Маленькая кухня, скромная спальня, даже проклятый внутренний колодец — всё это напоминало о Томасе и Магдалене. Амелия разожгла камин, а Джон тем временем переоделся после дороги и достал два шерстяных пледа. Вскоре был готов чай, и вот, брат с сестрой уселись напротив огня. Она — в кресло, а он — на табурет, обитый подушкой. Некоторое время оба не проронили ни слова. Просто слушали, как потрескивали в камине поленья, и уютный звук этот сливался с постукиванием капель о поверхность воды в колодце. На заднем дворе глухо блеяли две козы, а куры, коих ещё не раздали, вальяжно расхаживали вдоль ограды. — Я ведь привёз тебе подарок! Совсем забыл со всеми этими разговорами и хозяйством Милфорда, — сказал Джон, взглянув на сестру. — В седельной сумке лежит шкатулка от супруги полковника. Узнав о тебе… о нас с тобой… она нам очень посочувствовала. Сказала мне по секрету, что не любит Его Величество и ждёт не дождётся, когда Тринадцать колоний станут от него независимы… — Как бы там ни было, король уже давно забыл о нас. У него иные заботы. — Верно. Мы стали для него не важнее песчинки на берегу. Амелия спрятала улыбку за кружкой чая. Отпила немного, затем отставила её на пол, так как столика рядом не было. — Скажи мне, мой милый, ты счастлив? — спросила она. Джон встретил её взгляд, и на его лице отразилась внезапная печаль. Амелия невольно подумала, что, пожалуй, вот так выглядела их матушка в молодые годы. — Я знаю, к чему ты клонишь, — ответил Джон. — Я сразу всё понял по твоему выражению, когда рассказывал о предложении полковника. Хочешь отправить меня в Виргинию, оставить тебя, строить свою жизнь вдали, как Магдалена? Амелию его напускная строгость ничуть не смутила. Всё с той же лёгкой улыбкой она поднялась, прошла на кухню, а через минуту вернулась, протянув брату конверт с письмом. Достав бумагу и пробежав по содержанию написанного беглым взглядом, Джон в немом удивлении уставился на сестру. Увидав его реакцию, она коротко рассмеялась. — Быть не может! Наша резвая бонна вышла замуж за испанского политика? — парень чуть не подскочил на табурете, из-за чего Амелия снова захихикала. — Да что ты смеёшься?! Как вообще так вышло? Когда она успела? В последнем письме она упоминала, что хотела вернуться назад! — И я отговаривала её, ведь мы оба с тобой понимаем, что не здесь её место. Я бы желала, чтобы Магда вернулась на родину, где её приняла бы родня матушки… или осталась в Италии, но она заупрямилась… А теперь вот… Ты прочти на обратной стороне. Джон очень резво вернулся к письму, и действительно: Магдалена поведала, что по пути через море Альборан повстречалась с неким Гримальди Моньино, политическим деятелем из Севильи, куда он, собственно, и решил её увезти. Это была внезапная встреча на корабле, и уже после пары дней, проведённых вместе, Моньино умолял паломницу высадиться с ним в Гибралтаре. — Она пишет, что ему уже почти шестьдесят! — Джон скривился, краснея, и почесал затылок премилым жестом. — А сколько лет нашей Магде? И не слишком ли это всё?.. — Ей всего сорок пять, дорогой, — улыбнулась сестра. — Да, он старше, но ты не вчитался в строчки о том, что он «покорил её своей беспрекословной верой и желанием служить народу Испании». Джон дочитал письмо до конца, затем отложил его и вздохнул, устало и тяжело. Магдалена писала, что внезапный ухажёр едва ли не силой захотел забрать её с корабля. И она поддалась, когда расспросила о нём у кого-то из моряков. Моньино был бездетен и одинок, ибо супруга умерла ещё лет пятнадцать назад. С тех пор он отрёкся от любовных связей, и вообще слыл строгим и неприступным. А теперь вдруг пал перед нею на колени. — Даже представить не могу, как там должно быть красиво! — мечтательно произнесла Амелия, укутавшись в плед. — Повсюду великолепные дворцы, розовые закаты к ночи и всегда тепло! Брат и сестра МакДональд посмотрели друг на друга и в каком-то неожиданном порыве засмеялись, представив расцветшую Магдалену на балконе белого дворца, одетую по последней моде рококо, и в роскошном парике, как настоящая дворянка. — Я попросила её написать ответ, как можно скорее, — Амелия смахнула слёзы с ресниц и улыбнулась. — Вот бы побыстрее узнать, как ей живётся с мужем-испанцем! — Надеюсь, она там счастлива… — И я надеюсь. Милый мой, ты ведь тоже можешь быть счастлив. — Я сейчас в полном порядке, и я не понимаю, почему должен ради этого оставить тебя и уехать, — строго ответил Джон. — Потому что пары недель мало, чтобы привыкнуть к жизни без меня. Ты считаешь, будто я прогоняю тебя. Не буду скучать, не буду ждать назад? Это неправда. Ты всегда будешь мне нужен. Но ты должен вкусить лучшую жизнь, пока выпадает такая возможность. Некоторое время Джон просто молчал. Столько разных событий с начала года — настоящий вихрь, который не давал продохнуть. С тринадцати лет он был рядом с сестрой. Он полюбил её в столь осознанном возрасте, она была его единственной семьёй, ни о чём или ком-то другом он и не думал… А потом Новый Свет едва всё не разрушил. Их демоны едва не уничтожили всё. Джон внимательно взглянул на Амелию. Он рассматривал её профиль в свете огня, пока она не обернулась к нему. Всё ещё бледная и худая, но не настолько болезненно, как было после смерти Стерлинга. Да, она стала питаться лучше, общество Дженни пошло ей на пользу. Кажется, она и спала без кошмаров. И, кажется, почти перестала разговаривать сама с собой… — А ты счастлива? — осторожно спросил он. Пронзительный взгляд малахитовых глаз — тёмный, выпытывающий — совершенная противоположность его глазам — был способен тронуть до глубины души. И даже Джон, будучи её братом, до сих пор робел перед ним. Что уж говорить о Генри Уотерсе… — Я должен знать, что ты счастлива. Что ты в безопасности, сестра. — Я счастлива… — Значит, ты его любишь? Ненадолго ему показалось, что Амелия побледнела ещё сильнее, если такое возможно. Зато во взгляде точно мелькнуло что-то. Возмущение или страх? Непонятно. В любом случае, это задело Джона, ведь он не хотел её обижать. — Прости меня, — вздохнул он, наконец. — Просто от этого многое зависит. Вернее, зависит, как всё сложится. Я знаю, он тебя обожает, это правда. Уж в чём я точно уверен, так это в его чувствах… Но, сестра, я никогда не смирюсь, если ты будешь с ним несчастна! В ответ она лишь улыбнулась, чуть склонив голову вбок, так что её наспех собранная коса соскользнула с плеча. Улыбка была печальной, и Джон подумал: вот так, наверное, улыбаются тяжело больные, осознавая, что им недолго осталось. Но они всё равно, до самого последнего мгновения, продолжают держаться за то единственное, что у них имелось. Ему стало так горестно и тоскливо, что даже горло сдавило от внезапного желания заплакать. Но Джон заставил себя сдержаться. Он помотал головой и быстро утёр мозолистыми пальцами глаза. И вот тогда его сестра поднялась, оставила плед на кресле и осторожно опустилась перед ним на колени, положив руки поверх его левой руки. Она подождала, пока он успокоится, затем, когда их взгляды встретились, всё с той же грустной улыбкой произнесла: — Дорогой мой брат… Как бы ты ни старался, как бы сильно себя не убеждал — ты уже ничем помочь не можешь. — Но Амелия!.. — Нет, нет, прошу, просто выслушай! Это ведь правда. Ты стал взрослым, ты вырос и стал настоящим мужчиной, которому пора перестать цепляться за меня… за то, что осталось от нашей семьи. От той семьи, которую ты никогда не знал. Я уже не помню их лиц… не помню, как звучали их голоса… разве что порой в своих снах я слышу, как плачут дети, и, просыпаясь, я убеждаю себя, что это не Сара и её малыш… Всё это осталось в прошлом. Всё, что оказалось разрушенным на кусочки… Давай примем это вместе. Однако это вовсе не означает, что мы должны забывать, откуда пришли. Она склонилась и поцеловала его руку. — Знаешь, какими были последние слова нашего отца? Он сказал мне помнить наш клан, и что вместе с нами он будет жить. Так и есть! Ты и я… Мы так далеко зашли! Мы с тобой сильные, но я убеждена, что ты куда сильнее меня. Ты же Джон МакДональд! Она улыбнулась, и он вместе с ней не сдержался. Тень улыбки, пусть и печальной, тоже отразилась на его лице. Слегка сжав пальцы на его руке, Амелия продолжила: — Наш отец был гордым и упрямым, но я помню, что он был добрым. Он погиб, сражаясь, и когда-то я злилась на него за это. Но он любил меня, и я любила его. А наш дядя Гилли обожал меня, как родную дочь. Он всё мне прощал и был необычайно щедрым. Он умер раньше своего времени, и из-за этого я тоже злилась. Но он любил меня, а я любила его… Томаса я знала с детства, и он стал для меня единственным на всём белом свете, кто понимал и принимал меня… Несмотря на все недомолвки, несмотря на его обманы и ухищрения, даже то, как поступал Диомар… Он любил меня. И я тоже его любила. Затем последовала пауза, и помимо треска поленьев в камине Джон слышал, как в это короткое время усилился снаружи ветер. Он пару раз хлопнул ставнями. Потом кобыла его сестры Джем в своём стойле негромко захрипела. Тогда снова всё стихло. — Но теперь их всех нет с нами, — произнесла Амелия, будто очнувшись от короткого ступора. — Они ушли, и однажды мы последуем за ними. Я этого не боюсь, потому что страшиться отвечать за свои земные деяния где-то там, очень далеко отсюда, это всё равно, что жить во тьме. Я долго бродила во тьме, Джон… И не желаю, чтобы ты прошёл через это. Её тёплая ладонь коснулась его щеки, и Джон машинально, совсем как в детстве, коснулся её губами. Её кожа слегка пахла травяной настойкой, которую Амелия принимала перед сном, чтобы спалось крепче. Джон просто кивнул, не в силах сказать хоть что-то в ответ. Он вдруг почувствовал, что совершенно вымотался. Он устал и не хотел ничего более, просто отдохнуть, наконец. Это была тихая весенняя ночь, когда Амелия в последний раз спала в доме, где её больше ничто не держало.

***

Утро в день венчания, 5 июня 1765 года, выдалось тёплым и солнечным, несмотря на короткий ливень, прошедший за сутки до этого. Скромная церемония состоялась в Бедфорде, городке куда более разросшемся и доступном, чем Фоллинг Спринг. Амелия вся была на нервах, с самого пробуждения и во время поездки, хотя её сопровождали и брат, и Дженни, и даже Фредерик Халсторн прибыл из Питерсберга, чтобы быть рядом. Мужчина уже полностью оправился после прошлогодней трагедии, и теперь выглядел важным и мудрёным, как когда-то, когда играл роль поверенного Стерлинга. И всё же, несмотря на погоду, на благоприятную атмосферу и улыбающиеся лица близких, Амелия не могла не ощущать какую-то неприятную тревогу на душе. А ведь всё шло так хорошо! Настолько хорошо, что даже не верилось. За несколько недель до церемонии Амелия приобрела наряд из спиталфилдского шёлка, привезённого сюда из Квебека. Сшили платье, и оно получилось изумительным, но в то же время достаточно скромным. Это было платье бежевого оттенка — только-только входящего в моду — с зелено-красным цветочным узором, длинными рукавами и льняной подкладкой, и все окружающие, как один, сказали тогда, что ей оно очень шло. Впервые за этот день Генри увидел её уже на пороге церкви. Он приехал в Бедфорд раньше всех, а увидав невесту в сопровождении свидетелей и друзей, словно застыл ненадолго. Амелия ожидала, чего угодно, но не этого тёмного пронизывающего взгляда, который сосредоточится на ней столь странно, столь… пугающе. В тот миг она списала всё на их общее волнение. А потом случилось венчание, произнесённые клятвы и подписи в церковных документах. Всё прошло так быстро, так скромно, что Амелия и удивиться не успела — они уже возвращались назад. Две телеги неспешно двигались по тракту через реки, по недавно выстроенным мостам, мимо плантаций и лесов, мимо одиноких ферм и особняков богачей. Амелия всё молчала, в отличие от её окружения. Даже пастор Уотерс — отныне её супруг — охотно говорил о чём-то с новоявленным шурином. В Фоллинг Спринг они прибыли как раз к обеду, и празднование, пусть и скромное, зато в рамках положенного, продолжилось на ферме Милфордов. Подали три вида пирогов — Дженни в этот раз превзошла саму себя — вяленое мясо дичи, засахаренные яблоки и ягоды, а также домашнее пиво и виски из кладовых мистера Чемберса, его личный подарок пастору. Амелия и припомнить толком не могла, когда в последний раз вокруг неё царило подобное оживление. Когда её брат был так весел? Когда она сама улыбалась и танцевала, глядя в глаза людям, некогда преданным Диомару, без тени стыда? Джордж Лионелл до сих пор кланялся ей, как настоящей графине, а она со смущением уговаривала его перестать это делать. Приехал даже старик Олаффсон. Он привёз с собой двух сестёр из семьи цыган-турок, которые разъехались после роспуска колонии Стерлинга. Две девушки искренне пожелали Амелии счастья, а она, почему-то совершенно растроганная их словами, горячо их обняла, как равных, и расцеловала. Они были сёстрами той самой Махризе, которая однажды чуть не прикончила её на галеоне Диомара… Оказалось, что Махризе умерла в прошлом году от лихорадки. Такова была судьба ревнивой цыганки. В какой-то момент, ближе к вечеру, когда в большой гостиной дома раздались первые тоскливые стоны волынки, Амелия осознала, что уже некоторое время не видела Генри. Скинув с плеч фишю и предупредив Джона, что ей нужно отлучиться, она вышла наружу, осмотрелась, затем прошла по двору к восточной ограде. Отсюда открывался чудесный вид на поле, на розоватый горизонт и редкие облака, парящие над ним. Здесь же она и увидела Генри. Он стоял, опираясь на деревянное ограждение, совсем один, и смотрел куда-то в пустую даль. Глядя на него позади, на его высокую, напряжённую фигуру, Амелия вдруг подумала, что он очень и очень одинок. Впрочем, для неё это был не секрет, но всё равно стало любопытно, почему так переменилось его настроение. Амелия приблизилась и встала рядом по правое плечо от него. Затем где-то далеко прогремел раскат грома. Дождём не пахло, но грохот был внушительный, и на миг она даже испугалась этого звука. Затем она всё же решилась спросить, отчего Генри не в доме, вместе со всеми. Вместо ответа он повернулся к ней, взял её руку в свою и прижался горячими сухими губами к нежной коже. От этого поцелуя Амелия ощутила приятную дрожь, это заставило её немного расслабиться, ведь в течение дня ей было тревожно, а потом и вовсе стало казаться, что Генри по-странному охладел. В сумерках его взгляд показался ей и ласковым, и печальным одновременно. Она постаралась улыбнуться как можно нежнее, и задала свой вопрос ещё раз. И вот тогда он заговорил, снова отведя взгляд в сторону горизонта. — Сегодня действительно самый счастливый… и в то же время самый страшный день в моей жизни. А знаешь, почему? Потому что, осознавая, как сильно я люблю тебя и хочу быть с тобой, я продолжаю творить злодеяние. В полнейшем непонимании Амелия покачала головой. Генри продолжал всё тем же низким, ослабевшим голосом: — Злодеяние моё заключается в том, что я скрываю от тебя, от своей жены. Нужно было уже давно рассказать, но я боялся… сам не знаю, чего именно. А теперь у нас уже нет дороги назад. Ты стала моей… Но я должен сказать правду. — Тогда я внимательно слушаю. Ненадолго он посмотрел на неё, внимательно, слегка прищурясь, и продолжил: — Я расскажу тебе о человеке по имени Эрик Де Герр. Родился и всё детство он провёл на плантации в Южной Каролине. Его отец был мерзким человеком, диктатором и рабовладельцем, а мать — холодной и высокомерной особой, которая только и умела, что хвастать своим происхождением. Их сын слыл замкнутым и запуганным, поскольку в поместье не видел ничего, кроме жестокости и распутства. Потом мальчишку отправили учиться. Вернувшись через три года, он увидел, что мать его умерла, а папаша стал ещё хуже. Он ненавидел своих рабов. Ненавидел и индейцев. Однажды, на глазах у сына, застрелил старика-ямаси… Просто так… Без причины. А ведь он даже не был воином. Затаив дыхание, Амелия молча слушала рассказ, не осознавая даже, как сильно её пальцы сжимали поверхность ограды. — В то время всё чаще возникали конфликты между колонистами и племенами маскоги и ямаси. И вот, однажды несчастный мальчишка прибежал в город, на площадь, куда созывали всех местных. Там повесили троих из селения ямаси. Повесили перед толпой, которая требовала разорвать их тела на куски. Что и было сделано. Эрик всё это видел… но он ничего не сделал. Просто не мог. Хотя один из индейцев был не старше него… Такой же, как и он, ребёнок. Генри ненадолго прикрыл глаза, лизнул иссохшие губы и вздохнул. — В ту же ночь группа из нескольких белых поселенцев напала на женщин из местных маскоги, потому что они помогали ямаси, своим союзникам… Женщин этих раздели, вздёрнули и протащили по городу. И одним из тех, кто учинил расправу, был отец Эрика… Доведённый до отчаяния этими актами бессмысленной жестокости, мальчик вернулся на плантацию. Он дождался, пока его отец и ещё двое колонистов вернутся под утро… Дождался, пока они напьются в доме, затем запер все двери и поджёг поместье… Никто тогда не выжил… А Эрик сидел снаружи и слушал, как кричал его отец, пожираемый огнём. В ту ночь мальчишка вдруг понял, что он не такой, как другие. Что не сможет жить так, как гласят законы этой земли. Шокированная Амелия, до этого прижимавшая ладонь к губам, не сдержала волнительный вздох. Она убрала руку и сжала пальцы в кулак, спрятав его в складках платья. — Эрик дождался, пока сгорит всё, что он так ненавидел. Оставшимся рабам велел уходить, не позаботясь даже, куда они направятся. Ведь его душа была в смятении. И сам он пребывал в кошмаре. В то утро он сбежал с разбитым сердцем. Он скитался по диким местам, сторонясь городов и дорог, и тогда его нашло племя сенека. Как и он, они были изгнаны из родных краёв… И они его приняли. Пожалели. Они его не осудили… даже позволили пройти обряд… прикоснуться к Великому Духу… Вот так много лет он брёл по земле, босой, полуголодный, безразличный ко всему, что связывало его с прежней жизнью… Ради сенека он совершал набеги. Ради них он убивал всех, кто становился угрозой для племени. Его сердце очерствело. В душе не осталось ничего, кроме тьмы и ненависти. Генри посмотрел на неё, улыбнувшись чему-то, но его глаза оставались нетронуты этой улыбкой. Всё такие же печальные и трогательные, они, казалось, прожигали Амелию насквозь. — Эта жизнь отравляла Эрика, год за годом, пока в нём окончательно не угасло желание жить. И вот тогда случилось очередное столкновение с колонистами на границе с Пенсильванией. И сенека, и он сам понимали, что так больше продолжаться не могло. Чтобы защитить их, чтобы больше никто не мог опознать их из-за белого чужака, Эрик ушёл, напоследок предав огню лес, чтобы сбить колонистов со следа… Человек, который звался Эриком Де Герр, бросился через огонь в тот день и сгорел в нём. А из пламени родился другой… по имени Генри Уотерс. Другой человек… Тот, которым я являюсь сейчас. Он умолк, затем ухмыльнулся, опустив глаза. Давящая тишина разделила пространство, и Амелии понадобилось время, чтобы всё это осознать. Вечерняя прохлада сделала своё дело, ей стало холодно, даже бросило в дрожь. Её муж это заметил. Он снял с себя шерстяное пальто и укутал в него Амелию, заботливо и настойчиво, как одевал бы ребёнка. Когда их взгляды снова пересеклись, она не плакала, не злилась. Она даже не ощущала себя обманутой, видимо, шестым чувством понимая, что и так знала это. Знала, что он был не таким, как все. — Почему ты мне ничего не сказал? — спросила она полушёпотом, когда их лица оказались совсем близко. — Я бы поняла. Я бы не осудила. — Потому что я боялся. Видишь ли… Человек, которым я был прежде, чем стать «Генри», был настоящим трусом… Я творил зло во имя, как мне тогда казалось, блага невинных. Я причинял боль роду, из которого вышел, заступаясь за тех, кого притесняли. И когда я пришёл сюда, то уже не был человеком. Я был тенью. Чёрной тенью без желания жить и любить… А что такое человек без любви? Его пристальный взгляд проскользил по её лицу. Он увидел на нём отчаяние и смятение, и улыбка сошла с его губ. А у Амелии от нахлынувших чувств сдавило горло, ей было больно даже говорить, так что она промолчала. — Вот видишь? Снова ты осталась разочарована. Я просто ещё один негодяй, который скрыл правду. Я не тот, кем все меня считают… Но если ты всё же не откажешься от меня, если после такого ты всё ещё захочешь быть со мной, простой знай, Амелия. Я никогда не лгал, что ты меня оживила. Вот такой я и есть настоящий… В конце концов, это ведь не Боги внемлют нашим мольбам и возвращают к жизни. А те, кто всегда рядом с нами. Он склонился и мягко коснулся её прохладной щеки губами. Первый поцелуй за долгое время, не считая того, положенного в церкви, который подтверждал их брак. Мужчина поправил пальто на её плечах, кивнул и широким шагом ушёл по направлению к дому. Амелия осталась одна у ограды. С одной стороны от себя она слышала весёлые голоса праздника и волынку. С другой были темнеющее к ночи небо, широкий простор и надвигающиеся, скользящие по полю тени. И где-то там снова раздался грохот грозы. Ещё немного постояв снаружи, Амелия поёжилась и тоже возвратилась в дом.