Музыка Нового Света

В пасторский дом они вернулись на телеге Генри незадолго до рассвета. Невежливо было бы покинуть ферму во время празднования, когда всем гостям было так весело. Амелия понимала это и стоически держалась в течение ночи. А когда уже Джон, доведённый до предела, подошёл к ней и стал крепко обнимать, уткнувшись носом ей в шею и бормоча какие-то глупости, Амелия намекнула Дженни и её мужу, что пора бы и честь знать. Молодой человек уснул моментально, едва его уложили на кушетку в задней части дома. Вот так закончился праздник, и новоявленная супруга священника, распрощавшись со всеми, позволила Генри увезти её в новый дом. Было ещё темно, когда они неспешно ехали по дороге, рассекающей поле. С той самой минуты, как Генри завершил свою исповедь, супруги ни словом не обмолвились. Амелии было неловко, но она действительно не ощущала ни обиды, ни злости. Просто ей необходимо было чуть-чуть времени всё обдумать. Наверное, и Генри понимал это. В течение праздника он выпил лишь полкружки вина и по дороге домой тихо напевал себе под нос какую-то мелодию. Амелия не задавала никаких вопросов. Во время празднования она хоть и казалась для гостей радостной, на самом же деле изо всех сил уговаривала себя не отвлекаться на раздумья о том, что сегодня узнала. В ней боролись два желания: расспросить Генри о большем, чтобы между ними не оставалось каких-то преград, или же оставить всё, как есть, чтобы не тревожить ни его душу, ни её собственное состояние. Сам он молчал всё это время, и ей пришлось смириться с таким решением: им обоим нужно подумать о чём-то своём и успокоиться. Знакомый дом встретил новую хозяйку запахами смолы и масел. Церковные одеяния пастора настолько пропитались ими, что ароматы эти нельзя было вывести никакими стирками. Генри пропустил Амелию перед собой, и в тусклом свете зари она рассмотрела скромное внутреннее убранство. Впрочем, ничего удивительного, ведь Генри никогда не гнался за уютом. Собирательством он также не был увлечён, разве что занимался охотой, так что у него имелся приличный запас меха и шкур в сундуке, в чердачном помещении. — Я велел своему викарию, Альберту, привезти кое-что из ваших вещей, дорогая, — сказал Генри, как только Амелия огляделась и присела на стул. — Здесь саквояж и сундук из прежнего дома… Вам тепло? Альберт должен был растопить камин. Она ответила, что ей вполне хорошо, но мужчина всё равно проверил поленья, тлеющие за заслонкой в камине. Затем он снял верхнюю одежду и шляпу, зажёг лампу под потолком спальни и обернулся к жене: — Остальные ваши вещи можно забрать завтра… то есть уже сегодня… Как только вы выспитесь и… всё обдумав, отдохнёте. Говорил он весьма тихо, намного тише, чем обычно. И не слишком уверенно. Амелии даже показалось, словно он боялся её. Ведь он не мог сосредоточить на ней взгляд, обычно такой суровый и прямой. А ещё всё время поправлял ворот рубашки. Это одновременно насторожило Амелию, но также и показалось милым. Он стыдился своей истории, стыдился, что не рассказал об этом раньше и считал, будто она должна злиться… Но она не могла. Ей хотелось сказать об это немедля. Заявить, что ему нечего стыдиться. Однако он выглядел перед нею таким беспомощным, таким по-мальчишечьи уязвимым и неловким, что ей пришлось подыграть, лишь бы более не смущать его. Разумеется, она и не надеялась, что он решит остаться с ней в одной постели этой ночью. И она не удивилась, когда Генри извинился и заявил, что поспит на чердаке, ведь там находилась небольшая комнатка с узкой постелью и чугунной печкой. — Доброй вам ночи, дорогая, — пробормотал он, склонив голову так, что ей не удалось разглядеть его лица. — Увидимся днём. Она ответила ему тихим смиренным голосом, и он ушёл, больше на неё не взглянув. Амелия дождалась, пока скрип деревянных ступеней на лестнице стихнет, поднялась и направилась вглубь дома, в его спальню. Она даже не обратила внимание на убранство — сейчас ей было невыносимо сосредотачиваться на чём угодно, ведь она устала настолько, что рухнула на постель, даже не сняв платья и не распустив высокую причёску. Уснула она быстро, согреваемая странным теплом чужой комнаты, уткнувшись в подушки, хранящие чужие запахи. Если ей и снился босоногий мальчишка с карими глазами, испачканный в саже и крови, то она этого даже не запомнила.

***

Амелия ощущала себя странно при пробуждении. И «странное» это было чувство покоя, несмотря на то, как она заснула. Полежав немного и поглядев на потолочные балки, она потянулась, зевнула… и поняла, что её раздели и уложили под одеяло ночью. Её платье висело на спинке кровати, в ногах, сама она осталась в хлопковой сорочке и корсете, который оказался заботливо расшнурован на спине. В любом случае, спала Амелия крепко и не могла припомнить, чтобы кто-то раздевал её. Она приподнялась и откинулась на двух подушках, мотнула головой, чтобы прийти в себя и подумала: «Ах, да, я ведь теперь его жена…» Интуитивно она подняла глаза к потолку, прислушалась, но не услышала никаких звуков сверху. Амелия вдруг улыбнулась, хотя сама не до конца понимала, почему ей вдруг стало по сладостному хорошо, и просидела вот так в постели ещё несколько минут. Но пришло время вставать, что она и сделала. Заправив аккуратно кровать, она подошла к окну и отодвинула шторку. Пасмурный день был в разгаре, но вид из пасторского дома показался Амелии чудесным даже в такую погоду. Отсюда виднелись церковь, кладбищенская ограда и лесок с тропой, которая вела на большой тракт. Ещё раз потянувшись, Амелия позвала Генри, но никто не ответил. Тогда она стянула с себя корсет и в одной лишь сорочке да босиком принялась осматривать дом. Первым, на что она обратила внимание, была внушительного слоя пыль, лежащая практически на всех поверхностях, кроме стола и стульев. Мебели здесь было немного, но достаточно для дома церковника. В гостиной и кухне, кроме обеденного места под окном, была большая печь с камином и дровницей, потрёпанный коврик на переходе в спальню и несколько полок с посудой. В комнате же — односпальная, но не слишком узкая кровать с высокой периной, а рядом дубовый комод, служивший заодно уголком для умывания, так как на нём, помимо мутного зеркала, стояли чаша и кувшин. Амелия ещё раз обвела взглядом спальню и заметила растянутую вблизи окна верёвку, на которой сейчас, однако, ничего не сушилось. Присев на край постели, новоиспечённая супруга пастора глубоко вздохнула и невольно захихикала, как бывало раньше, в детстве. Ей вспомнился замок Гилли в Шотландии, его многочисленные комнаты, длинные коридоры и гобелены на стенах… Покачав головой, Амелия снова засмеялась, но быстро одёрнула себя. Почему-то здесь, в этом скромном доме, хозяин которого явно пренебрегал уборкой, она почувствовала себя неискушённой девчонкой, словно попавшей в сказку к лесному существу. И это самое «существо» сейчас отсутствовало, ведь Амелия снова позвала мужа по имени, и снова он не ответил. Значит, он раздел её, уложил в постель и так же скромно ушёл по своим приходским делам. — А он действительно непоколебимый человек, — произнесла она в пустоту всё с той же улыбкой. Что тут думать? Она пока не понимала. Одно осознавала лишь, что она стала женой пастора, а он любил её и даже не стал настаивать на близости, хотя имел на это полное право. В любом случае, он давал ей время освоиться, отдохнуть, разобраться с новым положением. Амелия ощущала благодарность… и благодать, потому что сейчас ей было уютно, безопасно. Словно в родном доме. Она встала и принялась копаться в своих вещах. В сундуке у неё была сложена одежда, в саквояже находились некоторые безделушки для быта, оставшиеся ещё со времени Гебридов. Переодевшись в домашнее льняное платье и причесавшись, Амелия отправилась изучать задний двор. Крыша небольшого сарая давно нуждалась в ремонте, навес над коновязью стоило бы подлатать, как и курятник. Что и говорить, поросшие травой тыква и капуста в количестве трёх штук, печально расположившиеся вдоль забора, тоже не впечатляли. Издав нервный смешок, Амелия подумала, что здесь ей предстояло много работы, чтобы пасторский дом стал хоть немного похож на семейные владения. Вернувшись внутрь, она отыскала среди своих вещей передник и чепец, собрала волосы в пучок и, подвязав рукава, отправилась в сарай за какими-нибудь инструментами. Здесь же она обнаружила подсушенных под потолком окуньков и даже одну крупную форель, завёрнутую в бумагу, два тюка сена и несколько кусков вяленого мяса на стене, возможно, оленины. — Что же… всё-таки у господина пастора есть кое-какие запасы, — пробормотала Амелия, забирая лопату. Она припомнила, что он был охотником. А учитывая его откровенный рассказ прошлой ночью, добывать дичь он научился у лучших из мастеров. Копаясь в грядке у забора, она совершенно забыла о времени. Забыла также, что ничего не ела с прошлого дня, и отправилась стряпать хоть какой-то ужин уже далеко за полдень. Из тех припасов, что ей удалось отыскать на чердаке в мешках, Амелия всё-таки сварила похлёбку, добавив вяленого мяса, и получилось довольно сносно. Пробуя свой суп, она не без улыбки вспоминала Магдалену. «Нужно поскорее отправить ей письмо, она ведь знает лишь о помолвке и только…» Не успела Амелия подумать об этом, как в дверь постучали. Увидев на пороге Джона, она удивилась, но тут же кинулась к нему на шею и горячо поцеловала в щёку. Это было странное тёплое чувство, будто она не видела брата уже очень давно, настолько она соскучилась. Оказалось, Джон привёз остатки её вещей, а также Джем и седло для верховой езды, хотя Амелия прежде и настаивала, чтобы лошадь осталась у него, но под уговорами брата согласилась забрать её. — Я не смог решить, что делать с ней… Мне кажется, это дело твоё. Никто из нас не играет, да и вряд ли твой пастор будет в восторге, глядя на неё каждый божий день. После совместного обеда Джон достал из второго сундука футляр со скрипкой Стерлинга. Амелия удивилась, как могла позабыть о столь ценной вещи, пусть даже на время. Теперь брат и сестра стояли и смотрели на неё, каждый в своём смятении, и каждый не решался, как правильно поступить. «У меня даже нет места, где я могла бы схоронить её. У него нет своей могилы, чтобы я могла его навещать», — подумала Амелия. Ей показалось, будто у окна мелькнула какая-то тень. Скосив в сторону глаза, она мельком заметила её. Действительно. Тень стояла за окном, и лица её не было видно. «Другая я — всё такая же назойливая. Забавно, что она всё время молчит теперь». — Я не смогу её продать, — произнесла Амелия, наконец. — Не смогу отказаться от неё. Но мистер Халсторн мог бы забрать скрипку себе… — Нет, он не возьмёт. Я уже спрашивал, поверь, он хотел бы, чтобы она у тебя осталась. — Ну, так и быть! После того, как Джон ушёл, Амелия заперла футляр и отнесла инструмент на чердак. Там она завернула его в старую шаль и спрятала у дальней стены, за трубой. Спустившись вниз, первым делом она принялась за уборку, чтобы хоть как-то отвлечься от горестных воспоминаний. И вот, с пылью было покончено, пол натёрт, вещи аккуратно разложены по полочками, вся посуда перемыта, и даже дорожка перед домом подметена. Уже на закате Амелия покормила кур — трёх чернушек и одну рыжую красавицу — затем уделила внимание Джем, которая заметно нервничала на новом месте. Вычищая ей бока, Амелия улыбалась и ласково приговаривала: — Вот увидишь, здесь тебе тоже будет хорошо. Мы выстроим тебе и твоей подружке стойло, где пол всегда будет устлан свежим сеном. А ещё я запасусь яблоками и буду вас обеих баловать ими каждый день… — Что это ты делаешь? Низкий голос, раздавшийся позади, напугал её, заставил дёрнуться на месте. Амелия резко обернулась и увидела возле коновязи высокую фигуру, облачённую в чёрное. Это был Генри, и он сразу же снял свою широкополую шляпу. Выглядел он крайне озадаченным, если не сказать, удивлённым. — Я спросил, что ты здесь делаешь в сумерках? Амелия ощутила, как сердце яростно забилось, и не только от неожиданности. Его пристальный взгляд будто прожигал насквозь. Тот самый тяжёлый взгляд, выискивающий в прихожанах грехи во время проповедей. Тёмные круги под глазами намекали на то, что он плохо спал, или вообще не спал прошедшей ночью. И Амелия испугалась его: действительно испугалась, что сделала что-то не так, ошиблась или снова напортачила в чём-то. Позволила себе лишнего в чужом доме? Вдруг он не любил, когда кто-то распоряжался его имуществом, как ему не хотелось? Удивительно, как этот мужчина мог выглядеть одновременно пугающе грозным и нежным, словно зелёный юнец в пору первой любви… — Ты что, копалась в земле? Откуда столько травы? И твоя лошадь? Ты её привела? Амелия собралась с духом и покачала головой, пробормотав лишь «нет, это был мой брат». — Ты должна была отдыхать! Тебе нужен был покой, а ты занималась хозяйством? Что ещё ты сегодня делала? Она подняла к нему удивлённый взгляд и выдохнула. Так вот, что он имел ввиду… Генри в нетерпении повёл широкими плечами, словно ему было некомфортно, и ещё раз осмотрел двор. Затем провёл рукой по волосам и вздохнул. Когда он снова заговорил, его голос стал намного мягче: — Я же просил подождать меня. Неужели ты не отдыхала? — Просил? — Амелия вскинула левую бровь. — Когда же? Я проснулась, а тебя нет дома. — Я написал записку, оставил её на окне. Ты не читала? Амелия почувствовала, как что-то тягостное и давящее отпустило сердце. Закрыв глаза, она снова с облегчением выдохнула. Даже захотелось смеяться, но она сдержалась, лишь улыбнулась. Джем позади неё, будто ощутив волнение хозяйки, фыркнула и мотнула головой. — Я не видела никакого письма. Возможно, его сдуло сквозняком, или я случайно смахнула его за комод, когда протирала пыль, или метлой куда-то вымела… — Боже мой, ты действительно сделала всё с точностью до наоборот! — воскликнул пастор, спрятав лицо в ладони. Его реакция позабавила её настолько, что собственный недавний испуг показался сущей глупостью. Так он хотел, чтобы она провела день в постели? И это она напугала его, оказавшись в поздний час посреди двора? Она едва не высказала вслух мысль о том, какой он мог быть смешной, и даже не подозревал об этом. — Я бы в любом случае не смогла усидеть на месте, — сказала Амелия, когда он посмотрел на неё. — Я проснулась в смятении, ведь тебя не было… Мне нужно было занять себя, да и дому оказалась нужна… как бы так выразиться… — Женская рука? — ухмыльнулся Генри. — С этим не поспоришь. Думаю, ты знаешь, почему я не был слишком «домашним», если ты понимаешь. — Да, конечно! — Прости, что оставил тебя одну сегодня, — сказал он виновато. — Я не мог уснуть, а тебе нужен был покой… К тому же, я давно не разбирал приходские документы. Мой викарий плохо считает, и сегодня нам пришлось приводить в порядок отчёты для благотворителей Антрима. — Ах, вот как! Я всё понимаю! Просто я впервые за долгое время осталась наедине с собой… — Ничего, ты вольна меня корить, я сам должен извиняться. Я действительно думал, что тебе нужно побыть без меня. — Но со мной всё хорошо. Я даже не устала! Генри кивнул, затем вынул шейный платок из-под ворота рубашки и посмотрел на свою жену. Странно, но на этот раз его внимательный взгляд смутил её, как если бы она оказалась перед ним обнажена. Амелия снова подумала о несостоявшейся первой совместной ночи и невольно покраснела. — Когда я услышала твой голос и обернулась, твой взгляд меня напугал, — произнесла она, скрывая иные мысли за улыбкой. — Я подумала, ты разозлился, что я в первый же день повела себя здесь, как полноправная хозяйка, и даже не посоветовалась с тобой. — А кто же ты, если не хозяйка этого места? — ей показалось, что он готов был рассмеяться, но вместо этого ненадолго запрокинул голову и вздохнул. — Какая же ты!.. Ах, ну да пустое! Идём, скорее, со мной! Тебя кое-кто ожидает в телеге. Боюсь, как бы он не вырвался в предвкушении первой встречи. — Меня? — переспросила Амелия, взяв его за руку. — Ожидают в такой час? Воображение не рисовало ей ничего определённого, пока они с мужем шли через двор к калитке, где на обочине стояла телега. Генри махнул рукой, но, заглянув внутрь, Амелия не разглядела ничего, кроме двух ящиков с провиантом и ещё одного ящика с запасом свечей. А потом что-то шевельнулось между ними. Шевельнулось под покрывалом, которым они были накрыты. Амелия взялась за бортики телеги и посмотрела на мужчину. Он улыбнулся той лукавой улыбкой, какую она могла редко наблюдать, а затем приподнял покрывало. Амелия всхлипнула и прижала ладони к губам, увидав перед собой коренастого щенка с удлинённым телом, как у бассетов, которых когда-то видела у богачей из Абердиншира. Но такую собаку она не узнавала. У неё была жёсткая шерсть светло-рыжего оттенка, висячие уши и глаза такие выразительные, словно принадлежали любопытному ребёнку. Взвизгнув раз или два, щенок энергично замахал хвостом, а когда Амелия осторожно протянула к нему руки, обнюхал её и лизнул пальцы. — Боже милостивый! — воскликнула она, прижав щенка к груди. — Ну где же?! Где ты взял этого негодника? — В контору заводчиков в Бедфорде доставили троих таких малышей. Говорят, что во время депортации акадийцев у французов изъяли породистых гончих и хаундов. Так, из рук в руки собак передали во владения губернатора Пенна, — вполголоса сказал Генри; он погладил щенка, и тот лизнул его ладонь. — Бедные животные, они настрадались не меньше людей! Но кому какое дело до них… — И ты решил взять одного себе? — Вообще-то, я подумал, что с ним тебе будет веселее, пока я отсутствую дома. А ещё я рассчитываю обучить его охоте, ведь у этого мальца крепкая челюсть и мощные задние лапы, Боже храни его предков! Амелия засмеялась, а щенок в её руках полез ласкаться, пытаясь дотянуться языком до её подбородка. — Он такой хороший, такой славный! О, Генри, спасибо большое! После недолгой паузы мужчина еле заметно улыбнулся. Затем велел жене с её новым приятелем вернуться в дом, а он в это время разгрузит телегу и заведёт кобылу во двор. Возвратился он как раз, когда Амелия пыталась отыскать его пресловутое письмо. Так оно и было: лист бумаги оказался на полу, где она не заметила. Перечитав несколько строк, молодая женщина вздохнула, затем сняла передник. Щенок в это время обнюхивал каждый уголок в комнатах, особенно его заинтересовала дровница, куда хозяин иногда откладывал тушки зайцев или уток. — Я уже вижу, что он вырастет сущим негодяем, — иронично заметил Генри, сняв робу церковника. — А ещё я вижу, что здесь что-то переменилось… Амелия как раз стояла возле печи, когда он произнёс это. Она обернулась с настороженностью и стала наблюдать, как пастор прошёлся по дому, внимательно разглядывая убранство. Вдруг он остановился перед нею и произнёс с усмешкой: — И пахнет здесь не как раньше… — Верно, святой отец, здесь не пахнет пылью. — Ох, Амелия! — он устало опустился на стул и ленивым жестом провёл рукой по волосам. — Я вовсе не хочу, чтобы ты считала меня ханжой или, что ещё хуже, мужланом. Дело в том, что я не рассчитывал, что ты станешь в этом доме прислугой. — Прислугой? — удивилась она. — Мне кажется, это лишь то немногое, чем должна заниматься жена. Может быть, вы всё ещё считаете меня графиней Монтро? Уверяю вас, святой отец, я давно отвыкла от высоких статусов и громких титулов. Она беспечно пожала плечами, с грустной улыбкой отведя глаза в сторону. А когда снова подняла взгляд, Генри рассматривал её так же, как там, во дворе, по возвращении. — Да, я знаю, что ты познала жизнь пилигримов, и что ты больше не графиня, — сказал он серьёзно. — Я вижу твои руки, испачканные в земле. Твои усталые глаза, твои опустившиеся плечи. Но причина, по которой я так веду себя, в другом. Мой отец был жестоким человеком. И ещё более мерзким представителем мужского рода. Жена для него была не более, чем рабыней, несмотря на её характер и благородную родню. Все вокруг него были лишь рабами, слугами. Мне это отвратительно! Я никогда не желал, чтобы ты служила мне. Особенно став моей супругой. Он вздохнул, и его тёмный суровый взгляд стал по-настоящему жалостливым. — Это я твой слуга. Я тот, кто должен о тебе заботиться, быть для тебя тем, кем ты захочешь… По крайней мере, таким было моё видение брака. По-другому я не умею… Едва он договорил, как у его ног заскулил щенок, требуя внимания. Мужчина взял его на руки и посадил к себе на колени, потрепал за ухо и погладил шею. Амелия со смешанные чувствами наблюдала за ним и пыталась осознать то, что услышала. И тогда вдобавок к жалости к несчастному одинокому ребёнку, пережившему когда-то ужасы террора, в её сердце поселилась тоска по мужчине, не знавшему домашнего тепла и душевного покоя. Если все эти годы он терзался из-за кошмаров и смертей, которым стал свидетелем и даже исполнителем, что же творилось у него внутри теперь? «Я знаю, что это. Да, я отлично знаю, каково это!» — подумала она. Амелии захотелось плакать. Захотелось опуститься на пол и зарыдать о погубленной невинности. Чьей именно? Неважно. Но невинность была разрушена уже очень давно. Чтобы он не увидел её покрасневших глаз, Амелия отвернулась и принялась накрывать на стол. И, хотя ужин прошёл в большей степени в тишине, она достаточно успокоилась, лишь бы более не думать о плохом. К тому же, дело близилось к ночи, и Амелия ожидала, что Генри, наконец, проявит инициативу, оставшись ней наедине. Да, она ожидала, но без чёткого понимания, чего сама хотела: чтобы он дал ей ещё немного времени или же без лишних прелюдий уложил в свою постель и занялся любовью. В конце концов, он похвалил её стряпню во время трапезы, он улыбался, помогая прибирать со стола, и, когда их взгляды пересекались, Амелия не могла не чувствовать нарастающее в ней влечение к мужчине, которому теперь принадлежала по всем возможным законам. Ко сну она переодевалась в волнении; пальцы нервно перебирали шнуровку и пуговицы, распутывали волосы, замирали на кружеве ночной сорочки. Амелия стояла лицом в угол спальни, иногда посматривая в зеркало, но в отражении не видела Генри. Он куда-то делся, а она в это время всё никак не могла сосредоточиться. Что же будет дальше? Умаявшийся после путешествия щенок улёгся на коврике у камина и быстро уснул. Амелия ещё раз осмотрела себя в зеркале и отметила, что уже не так бледна (в отличие от её губ, которым не помешало бы пустить немного крови), лицо не осунувшееся, а кожа приобрела прежнюю упругость благодаря частому пребыванию на воздухе и мази из сока голубики по рекомендации Дженни. С горькой усмешкой она тут же подумала, что уже очень давно не разглядывала себя или думала о внешнем виде. Окружающие до сих пор порой отмечали, что в свои двадцать семь лет дочь МакДональд выглядела куда моложе и почти не растеряла свежесть юности. Она и не чувствовала себя старше, словно её уязвимость, её «демоны» и душевное состояние отбросили все эти годы куда-то за пределы реальности. Задёрнув шторку, Амелия обернулась и тут же едва не врезалась в Генри. Она ахнула от неожиданности, когда он подхватил её за руки, и бездумно пробормотала что-то вроде «ты напугал меня!» Теперь они оба смотрели друг другу в глаза и молчали, разве только Амелия успела отметить, что его прикосновение будто обжигало. К тому же, мужчина переоделся в свою ночную рубашку и обе пуговицы на отложном вороте остались не застёгнуты. Она замерла перед ним, будто заворожённая этим тяжёлым взглядом. Ею снова овладело какое-то тягостное, тревожное чувство. Так бывает перед неминуемой опасностью, когда ты должен решиться и прыгнуть в бездну, даже если понятия не имеешь, что кроется в глубине. Её бросило в жар, когда Генри склонился и, не ослабив хватки на её руках, поцеловал в приоткрытые губы. Амелия задрожала, но ответила долгим влажным поцелуем, от которого у неё закружилась голова… Но к её удивлению всё быстро окончилось. Она так и не почувствовала его дыхание в себе, не коснулась его языка своим. Генри выпрямился и отпустил её. Нежным движением убрал витой локон ей за ухо и тихо произнёс: — Доброй ночи, моя жена. Я прошу тебя хорошенько сегодня отдохнуть, а мне нужно очень рано подняться. Не хочу тебя разбудить. Такие нежные горячие пальцы… и они прикоснулись к ней лишь ненадолго. Настойчивый голос в её голове упрямо твердил Амелии никак не выдавать внезапных чувств: возмущения и обиды из-за того, что этот мужчина решил остаться целомудренным ещё на одну ночь. Так что она стоически сохраняла лицо, пока он не вышел из комнаты. А потом Амелия забралась в постель под прохладное одеяло и задула свечу на ближайшей полочке. Около получаса, показавшегося ей вечностью, она лежала в темноте, слушая, как сопел щенок перед погасшим камином, а также скрип половиц на чердаке. Она думала ни о чём и о многом. Думала, поскольку не могла уснуть, ведь её сердце колотилось во всю из-за неясных ощущений. Когда сон всё же стал одолевать, Амелия вдруг вспомнила, как яростно молилась на ночь её набожная бонна, стоя на коленях у постели. Она тоже старалась молиться. Правда, тогда её вера едва держалась на тоненькой ниточке. Интересно, молится ли пастор Уотерс перед сном? Верует ли он достаточно после того, как поджёг семейное поместье в отместку за зло, которое увидел? Нужно ли ей, как супруге священника, встать на колени и умолять Бога, покинувшего её ещё на родине, простить все грехи? Этой ночью она снова уснула без сновидений.