Музыка Нового Света

Это было первое воскресенье и первая служба, когда она должна была предстать перед прихожанами как миссис Уотерс. Проснуться пришлось очень рано, но Амелия быстро сбросила с себя остатки сна, так как вода в кувшине для умывания оказалась просто ледяной. Потом она быстро оделась в домашнее серое платье, для которого выбрала тёмно-синий лиф из шёлка в полоску — единственный сносный лиф с длинными рукавами, оставшийся после высадки в Новом Свете. Остальные наряды, купленные у французов-контрабандистов, можно было по пальцам одной руки посчитать, да и большая часть вещей нуждалась в починке. Раньше Амелия этого не замечала, ведь добросердечная Магдалена упорно занималась её туалетами прежде, чем уехала… Магды уже не было рядом, и пришла пора перестать поминать её при каждом случае ностальгии. Так что Амелия упрямо выдохнула, поглядев на себя в вычищенное зеркало, потуже затянула чепец на собранных в две косы волосах и вышла из спальни. Генри ожидал её у двери, собранный и суровый, как примерный церковник. Увидев супругу в столь непривычно строгом наряде, он приподнял в удивлении бровь, и Амелия не сдержала улыбки. — Вот уж не знаю, обижаться мне на вашу реакцию или принять за комплимент, — бросила она уже на пороге, когда он пропустил её вперёд. — От моих нарядов графини Монтро ничегошеньки не осталось. Вы же не ожидали, что я пойду на воскресную проповедь в том белом шёлковом платье… — И с распущенными волосами, как дикарка. — И с распущенными волосами, именно! Мужчина усмехнулся, заперев дверь после того, как с ними наружу выбежал рыжий щенок; он теперь повсюду преследовал Амелию, словно привязанный. — Так оно всё ещё у вас, моя милая? — спросил Генри. — Платье? — Да, то белое платье. — Разумеется, оно у меня, ведь мне так нравятся его текстура и узоры, пусть они и почти разгладились. А вам оно тоже запомнилось? Генри ничего не ответил, она лишь успела разглядеть странную полуулыбку на его губах перед тем, как он помог ей забраться на сиденье телеги. Щенок (Амелия нарекла его Финном в честь какого-то персонажа из кельтских мифов своей родины) резво запрыгнул позади них по команде и всю дорогу до церкви просидел там смирно, изредка к чему-то принюхиваясь. У входа в церковь ожидать пришлось почти целый час. Амелия и не думала жаловаться. Напротив, она считала, что на её плечи жены пастора падёт гораздо больше обязанностей, чем приветствие прихожан и совместные молитвы. Она даже пыталась поговорить на эту тему с Генри, однако он снова принялся опекать её, уверяя, что большего просить не станет. Ради приличия и чтобы его приход был в спокойствии, Амелии следует лишь соблюдать простые правила: посещать с ним проповеди, выслушивать просьбы и жалобы прихожан и иногда бывать на различных обязательных церемониях. И вот сейчас, стоя у широких дверей церкви и кивая в приветствии каждому посетителю, будь он знакомым или же нет, Амелия не могла не задумываться — что именно чувствует к ней человек, которого от рождения звали Эриком Де Герр. Он столь яростно пытался оградить её от всяческих волнений, что порой это даже смущало Амелию. Он буквально просил её не перетруждаться, хотя она не занималась ничем, кроме домашних хлопот. Он не стал навязывать ей церковные работы, не упоминал больше о своём страшном прошлом. И, конечно, он всё ещё не предпринял попыток сделать её своей женой по-настоящему. Когда к ней приблизились две знакомые матроны, Бесси и её юная племянница, которых она отлично знала со времени плавания через Атлантику, Амелия отвлеклась от своих дум, поцеловала каждую и с улыбкой ответила на все их вопросы и пожелания семейного счастья. Но вот, приятельницы вошли в церковь, и она снова искоса взглянула на Генри, хмуро рассматривавшего прихожан исподлобья. Со дня венчания прошло уже четверо суток, и он ни разу не попытался заговорить о первой брачной ночи. С утра и до послеобеденного часа в основном Генри отсутствовал дома, по возвращении же они вместе ужинали, затем он допоздна приводил в порядок двор. Когда уже вечером они оставались наедине, Амелия читала вслух или возилась с собакой, пока её муж заполнял журнал. Он целовал её перед сном весьма целомудренно, никак не выказывая интереса провести ночь вместе, и просто уходил спать на чердак. Амелия не настаивала, не заикалась даже. Но всё равно, глядя Генри в спину, она сжимала губы в тонкую линию и хмурилась, ведь одна единственная мысль так и крутилась в голове, пока она ложилась в постель: хочет ли он её как женщину? Ей бы стоило оставаться благодарной и кроткой, как подобает благовоспитанной супруге священника… Однако Амелия достаточно хорошо успела разобраться в своей тёмной душе, и в тех её уголках, где таились порочные создания греха плоти, она разглядела нечто большее, чем желание угодить законному мужу. Эти мысли донимали её по ночам, а порой даже днём. Но она не спешила высказывать их перед Генри. Иногда, глядя на него, пока он не замечал, она видела неискушённого мальчишку с густой копной тёмных волос, сосредоточенного на чём-то, и такого невинного, что любая порядочная женщина поспешила бы пожалеть его. Вот и Амелия жалела по-своему. Она играла в ту же игру, что и он, и смиренно, как жёны первых поселенцев, выполняла обязанности хранительницы домашнего очага. Раз уж так вышло, что им обоим требовалось время… раз уж ему настолько необходимо было привыкнуть, тогда… Звонкий колокольчик викария резко вырвал её из задумчивости. Амелия вздрогнула и поняла, что пора было начинать воскресную службу. Когда Генри прикоснулся к ней, мягко положив ладонь на поясницу, Амелия встретила его внимательный взгляд и улыбнулась. Внутрь они вошли вместе, затем она села на скамью в первом ряду, а пастор прошёл на своё место, за кафедру. Он начал с Послания к Римлянам. Как и всегда, его громкий голос разносился над головами — кто-то смиренно склонился, другие же внимали, глядя на пастора — пристальные глаза притягивали наблюдать за ним, не отрываясь. Эта суровость, эта истинно мужская твердыня духа — идеальное сочетание для пастыря, желающего донести до своей паствы Божьи законы. Что-то колыхнулось по правую руку от Амелии, а затем кто-то скользнул на сиденье рядом. Это был Джон, и он тут же взял сестру за руку, на что она ответила, приложив палец к губам, молчаливой мольбой быть тише. Джон улыбался, от него сильно пахло свежесрубленной древесиной, рубашка и жилет кое-где были запачканы — но в её глазах он выглядел превосходно. Главное, что он пришёл, он улыбался и был счастлив, держа её тёплую руку в своей. Амелия снова тихонько шикнула в его сторону, и молодой человек прекратил попытки прошептать что-то ей на ухо. Генри Уотерс тем временем вещал о том, что Святой Дух помогает христианам в моменты слабости бороться с пороками тела и души. О частом незнании молитвы, о том, как нужно молиться, и что Господь понимает тех, кто смиренно просит, даже если они не способны выразить это словами. Его проповедь была о продолжительной войне, но не той, что велась на полях битв с враждебными племенами, другими народами и странами. Речь шла о войне души, о сражениях за человеческие сердца — те самые, слабые, что страшатся проиграть, потому что чувствуют себя одинокими и брошенными. — И хотя мы не боимся Смерти и приветствуем её в последний час, мы не коронуем Её, ведь не в Ней наше спасение, — низкий голос, казалось, проникал под кожу, заполнял вакуум пространства; от него некуда было скрыться. — Потому что спасение наше идёт от Создателя. Это Он заканчивает войны. Это Он несёт самый ценный дар из всех, что имеет человек. Жизнь. Амелия с грустью подумала о том, что непременно принялась бы горячо молиться, если бы веровала, как раньше. Как много лет назад, когда ещё была графиней Амелией Сенджен Гилли, счастливой девочкой-подростком, которую обожал её прекрасный дядюшка, ограждал от всех бед и берёг, будто она была сокровищем. «Во что превратилось ваше сокровище теперь, мой дорогой дядя?» — подумалось ей, и, пожалуй, будь она одна да вне стен церкви, она бы снова поддалась меланхоличной печали… Но она не одна. Вот рядом Джон, и он крепко держит её за руку. Его огрубевшие пальцы тёплые и нежные. Иногда он заговорчески ей улыбается, но послушно помалкивает. За кафедрой вещает её законный супруг. Высокий, прямой, гордый и увлечённый. Нет-нет, но он всё же взглянет на неё со своего места, словно желая убедиться, что она здесь и наблюдает за ним. И она действительно наблюдает, порой теряя нить его мысли. Не потому, что ей не интересно, просто его голос — о чём бы он там ни говорил — будто гладкая обволакивающая лента, проникает ей под кожу, в её голову, и это заставляет её трепетать, и даже мурашки бегут по спине… Амелия словно во сне провела следующие полтора часа. Полностью пришла в себя она лишь у подножья лестницы, у главного входа, когда Джон, поцеловав её в щёку, просил его извинить, ведь ему нужно идти. Один из приятелей с лесопилки решил отметить свою помолвку в таверне, так что ему непременно хотелось бы прикупить новенький камзол, ведь у него как раз накопились лишние фунты… — Вашему брату непременно стоит пожить в Виргинии, — заметил пастор Уотерс, когда юный Смитт откланялся. — Хотя бы на один сезон. Мистер Мерсер не станет абы кого знакомить с господином Ваншингтоном, моя дорогая. А у того несчётное количество связей и богатых родственников. Кто-нибудь из них непременно захочет выдать свою дочку замуж за человека, в чьих жилах течёт благородная кровь МакДональд. — Прежде мне намекали лишь на то, чтобы мы не хвастали своим происхождением, — вспомнила Амелия с грустью. — После нескольких лет преследований королевскими шпионами я словно вовсе растеряла веру в слова своего отца… — Самое главное, что вы о них помните. Увы, вашего отца я не знал, но прекрасно воображаю, кто такие эти шотландцы с гор… И что бы вам ни говорили — никогда не забывайте родителей. Она внимательно взглянула на него, но Генри уже отвернулся, чтобы попрощаться с очередным прихожанином, желающим похвалить его проповедь. И даже так, глядя на его профиль, она ощутила внезапную нежность, нахлынувшую на неё, как морская волна, что сметает на своём пути преграду. Её преградой была неуверенность… и, наверное, смущение. Когда к ней неожиданно подошли две дамы, которых Амелия поначалу не признала, она всё ещё витала в облаках, думая о муже. Но вот, двумя дамами оказались Энн Маклавлин Кинг, глава большого семейства Кинг и мачеха почившей в прошлом году бедняжки Сьюзан Каннингем, а также её младшая дочка, тоже Анна. — А ведь мы вас так и не поздравили, милая, за что просим нас простить! Весна была тяжёлой, ну вы и сами знаете, — пятидесятилетняя вдова Роберта Кинга взяла Амелию за руку и слегка пожала её. — Вам наверняка уже надоело сидеть затворницей дома! Давайте устроим обед и отпразднуем! Да и чего тянуть? Идёмте с нами прямо сейчас! У нас на ферме столько народу, что стол мы на скорость накрываем. Амелия уже было хотела отблагодарить эту милую женщину и отказаться от приглашения. Она бывала пару раз у семейства Кинг, бывала и у Каннингемов. Мысль о том, что где-то там, на дороге, ещё в прошлом году беременная Сюзанна неспешно прогуливалась до дверей родного дома, заставляла Амелию воображать ужасные сцены… Ей не хотелось этого видеть. Не хотелось видеть, как выпотрошили несчастную девушку и вынули из её чрева дитя… От одной мысли об этом Амелию начинало подташнивать. — Пойдёмте, миссис Уотерс! — юная Анна, которой было только пятнадцать, сложила ладони перед собой. — Вы просто обязаны рассказать нам о Шотландии! Наш папа, да покоится он с миром, совсем ничего не говорил об Ирландии, а ведь мы с вами, получается, были бы соседями, совсем как здесь! — И то верно, — поддакнула её матушка. — Да вы не беспокойтесь. Сейчас дома только наши детки… — Миссис Уотерс, скажите, а ваш брат Джон сможет прийти? Амелия снисходительно улыбнулась. Теперь она видела, откуда в этой очаровательной брюнетке было столько желания. Ну конечно же она знала Джона, и, как и многие соседки, была в него влюблена. Это подтверждал румянец на её щеках и разочарованное «Ох, как жаль!», когда Амелия ответила, что молодой человек уже ушёл по другим делам. — Вам стоит сходить, мадам, — сказал Генри, когда она обратилась к нему с вопросом. — Как только закончу все дела здесь, сразу приеду, чтобы забрать вас. И за пса не волнуйтесь. Я за ним присмотрю. По этому ничего не выражающему тону голоса и лицу Амелия не сумела разобрать, был он рад за неё, действительно ли он не против, или же просто оставался вежлив перед соседями. Но делать нечего, да и миссис Кинг была права. Вечно в четырёх стенах ей сидеть негоже. К тому же, она стала супругой пастора — ей придётся общаться с прихожанами, хочется ей или же нет. Перед тем, как покинуть церковный двор, Амелия случайно взглянула в сторону и заметила двух незнакомцев, выжидающих кого-то или чего-то за оградой. Один был высокий худощавый брюнет, одетый, в отличие от большинства местных, слишком роскошно для воскресной службы. Его приятель тоже был высоким, с густой копной неопрятных тёмно-рыжих волос, с бородой чересчур длинной для его моложавого лица. А вот он, как Амелия рассмотрела, походил на обыкновенного крестьянина, причём в длинном кафтане не по тёплой погоде. Эти двое как-то отстранённо от остальных прихожан топтались у ворот, то и дело озираясь на главный вход церкви, где стоял пастор. Амелия успела тихонько поинтересоваться, знакомы ли они, поскольку оба явно высматривали Генри. — Один из них, кажется, Джефф Фрейзер. Дальний родственник семейства Алленов, — сказал он. — А другой, тот, что тепло одет, Инги Торвальдссон. Северянин, судя по всему, из Исландии… Странно, что он здесь делает, ведь его семья проживает на территории Ланкастера. — Они тебя знают? — Да, мы знакомы, но никогда не общались. Особенно с мистером Фрейзером… Их не было на службе, интересно, почему они не подойдут поздороваться? Для вида он махнул рукой, когда один из мужчин у ворот взглянул в их сторону, однако жест остался проигнорированным. Но Амелию уже подгоняли поторопиться Энн и её дочь, так что она попрощалась с Генри и ушла, упустив момент, когда те двое скрылись среди прихожан. Так Амелия отдала себя на милость дамам из семьи Кинг, а через полчаса уже восседала на веранде по правую руку от Энн, за большим обеденным столом. Фермерская трапеза была скромной, зато сытной. Амелия давно не пробовала такого овощного рагу и скромно попросила хозяйку, чтобы её повариха подсказала рецепт. На что Энн Кинг безобидно рассмеялась, заверив, что повариха она и есть, и с радостью научит гостью этому блюду. Затем разговоры зашли о далёкой родине Амелии, и ей пришлось с осторожностью выбирать, о чём именно из своего детства и юности рассказывать. Женщины политики не касались, а юная Анна настойчиво задавала вопросы о Джоне, за что получала от матери строгие взгляды с намёками. После чая сыграли в карты, затем младшие дети спели какую-то песенку на ирландском диалекте, который Амелия едва узнала. Но всё же эти старательные малютки её очень развлекли, о чём она высказалась вслух гордой матери. Кто-то из домашних вышел на веранду и громко объявил о приезде пастора Уотерса. Эта новость буквально заставила Амелию выдохнуть с облегчением, потому что, несмотря на все прелести этого чудесного дома, ей до сих пор было в тягость среди чужих людей. Уже спускаясь с лестницы от главного входа, она вздрогнула от резкого грохота грозы. Посмотрев вверх, Амелия удивилась: всё ещё ни облачка, куда ни глянь, даже на горизонте. Но она отчётливо уловила запах приближающегося дождя. Затем снова грянул гром, и она вслух поразилась тому, настолько сильным он был. — О чём вы, дорогая? — спросила Энн Кинг, провожавшая её до ограды. — Какая гроза? Ничего не слышно! Тишь да гладь кругом! Амелия с силой стиснула кулак. Внешне она ничем не выдала той бури, что вспыхнула в ней в мгновение ока, едва миссис Кинг произнесла это. Молодая женщина ещё раз взглянула на небо. Приближался вечер, но солнце пока неумолимо освещало окресты. И, как она ни старалась прислушиваться, больше ни единого звука грозы не услышала. — Вам бы отдохнуть, и вы мигом придёте в себя, — заметила хозяйка со полуулыбкой, от которой Амелии стало неприятно. — Ах, вот и преподобный! Вечер добрый, пастор Уотерс! Возвращаем вашу супругу в целости! Генри любезно приподнял в знак приветствия шляпу, поблагодарил Энн Кинг, затем помог Амелии забраться на сиденье рядом с ним. Телега вскоре тронулась, развернулась, и они неторопливо покатили по дороге мимо пастбища с одной стороны и густого леса с другой. — Как тебе семейство Кинг? — поинтересовался Генри, ослабив вожжи. — Раньше мне приходилось частенько к ним заглядывать, поскольку за последние пару лет у Энн умерло трое детей. — Вот как… Она всё же кажется весьма жизнерадостной для матери такого количества детишек. И для той, кто многое потерял. — Ей некуда деваться. Вся её жизнь теперь в этой ферме и оставшихся членах семьи… Кстати говоря, о семье! Этот пёс совершенный негодяй! Без тебя он непослушный! Пришлось пока привязать его во дворе… Мне нужно поскорее начать обучать его и брать с собой на охоту. Амелия улыбнулась, и на какое-то время тягостные мысли о странном явлении в виде звуков грозы перестали донимать её. Она смотрела на своего супруга со смесью восхищения и неясности. Казалось, пусть он и раскрылся ей, она всё равно ещё многого не понимала. Особенно то, почему он настолько осторожен с нею. Будто это она способна ранить его, а то и хуже… Амелия было подумала, что пора им поговорить откровенно, когда вдруг откуда-то со стороны леса вновь загрохотало. Она вздрогнула и тут же посмотрела на Генри, страшась больше всего его реакции… Но и он насторожился и обратил внимание на надвигающуюся тучу справа от дороги. А затем, как бы вдогонку, стал накрапывать мелкий дождь. — Проклятье! Вот уж неожиданность! — бросил мужчина недовольно и тряхнул поводья. — Держись крепче, придётся поторопиться! Увы, до пасторского дома всё равно не успели вовремя, и самый настоящий ливень стеной застигнул их всего в нескольких минутах от него. Амелия промокла до нижней сорочки, несмотря на то, что по дороге Генри отдал ей свой плащ. Но ей не было некомфортно или неприятно. Странно, как порой беспощадный холодный дождь способен смыть с человека горечи и тяжести, незримые для чужих глаз. Так что Амелия, улыбаясь и ни о чём не думая, отвязала Финна и вместе с ним буквально ввалилась в тёплый дом, на ходу стягивая промокшие плащ, накидку и лиф. Пока она безуспешно пыталась растопить камин, щенок крутился рядом, всячески стараясь привлечь её внимание, однако сейчас Амелию волновал лишь огонь, который никак не желал разгораться. Пальцы её дрожали, так что даже трутницу было тяжко удержать. А она-то считала, что совсем не замёрзла. Бормоча себе под нос, чтобы Финн не маячил и не отвлекал её, Амелия встала на колени перед дровницей; она даже не заметила, как в дом вернулся Генри. Он выглядел ещё хуже, вода стекала с него струями, но он и бровью не повёл. Склонился рядом с Амелией, забрал у неё трутницу и велел отодвинуться. Под его руками пламя разгорелось меньше, чем через минуту. — Вы меня поражаете, святой отец! — улыбнувшись, Амелия стала растирать плечи руками. — Вы всё умеете, много знаете. Вы точно из тех, кто сможет прожить вдали от цивилизации. — У меня были хорошие учителя, — ответил он вполголоса. — Без них меня бы здесь не было. — Да… Да, я понимаю… Генри поднялся и выпрямил спину, и вот тогда они взглянули друг на друга. Оба промокшие, растерянные, словно заворожённые. По глазам мужа Амелия поняла, как он поспешно оглядел её с ног до головы и сжал губы перед тем, как отвернуться. Неясно, что именно отразилось на его напряжённом лице, но и Амелии стало не до того. Она всё ещё дрожала. А тут ещё и Финн пару раз отряхнулся так, что и её ноги намочил водой. Пришлось вернуться в спальню и достать из сундука единственную чистую сорочку. Переодевшись, она было схватилась за щётку, чтобы расчесать волосы, но тут в отражении зеркала увидела в кухне Генри. Он спустился с чердака, и она мельком разглядела, что он тоже переодевается. Она решила быть настойчивой. В такой ливень, пусть даже и под крепкой крышей, но неужели он всё ещё собирался провести ночь на чердаке? В собственном доме он вёл себя скромнее положенного из-за неё. По какой-то странной причине. Ей не хотелось давить или торопиться, однако упросить его остаться с нею в комнате могла. Прижимая щётку к груди, Амелия вышла из спальни, и уже было раскрыла для вопроса рот… От увиденного она обомлела. Встала на месте, как вкопанная. Пальцы её разжались, и деревянная щётка полетела на пол. Глухой стук этот напугал и свернувшегося возле печи Финна, и стоявшего спиной Генри заставил обернуться. За пару мгновений до этого она увидела его сзади, когда он, склонившись вперёд, снимал мокрую рубашку. Вся его широкая спина — от правой лопатки и до бёдер — была покрыта старыми рубцами от ожогов. Кожа на месте ран, значительный участок которых пришёлся на спину, правый бок и ягодицы, походила на белесый смятый пергамент. Рубцовые разрастания в свете камина были то светлее, то темнее нормальной кожи. Кое-где виднелись алые контуры, видимо, оставшиеся после сильнейшего воспаления. Какое-то время Амелия не понимала, что именно увидела. Она прижала ладонь ко рту, боясь вскрикнуть или зарыдать, будто бы истерика сейчас казалась естественной. Нет, только не это. Нельзя позволять такое поведение лишь потому, что зрелище это стало неожиданностью. Хоть Генри и обернулся к ней лицом, перед собой она всё ещё видела его израненную спину. А потом они снова взглянули друг другу в глаза. Амелия ничуть не удивилась, прочитав на суровом лице мужа раздражение. — Что это? Что это такое? — едва не заикаясь, прошептала она. — Кто это сделал с тобой? — Неважно… — Как так, неважно?! — Вся боль уже давно ушла, — сказал Генри, смерив её пронзительным взглядом, вызывающим мурашки. — А раз нет боли, то и история не важна… Тон его голоса заставил Амелию очнуться от ступора. Даже почти разозлил. Она подскочила к мужчине и попыталась взять его за руку, но он не позволил. — Покажи мне! — настаивала она. — Прошу, покажи мне! В тот момент в карих глазах под низкими бровями отразился блеск пламени камина. Взгляд, способный напугать любого, даже самого бессовестного грешника. Но Амелия страха не ощущала. Она больше не боялась. Извернувшись так, что Генри не смог её остановить, она схватила его выше локтя и потянула на себя. Разумеется, он бы и пальцем её не тронул, и она знала это и воспользовалась моментом его слабости. Будто маленького ребёнка, ставшего в миг послушным, она развернула его спиной. Подавив внезапное желание заплакать от жалости, Амелия стиснула зубы, умоляя себя быть стойкой. Её пальцы, сначала почти невесомо, затем полностью коснулись самого края зажившего ожога, чуть выше поясницы. От этого прикосновения мужчина молчаливо вздрогнул. — Тебе и правда не больно? — выдохнула Амелия. — Правда. — Но как же так… Я даже не подозревала! Ты никогда не показывал, ведь это… Послышался его угрюмый смешок, затем он произнёс: — Уродство? Разумеется. Никто бы не поспорил. — При чём здесь это? Мне совершенно всё равно, как это выглядит! — она резко отпустила его руку, говоря почти обиженно. — Это ведь адская боль! Такое посильно пережить не каждому! И меня обжигал огонь. Мне тогда было восемь лет… Но та рана — пустяк! Наконец, он сам обернулся к ней. Разглядывая её лицо, он казался таким трогательно уязвимым, и в то же время суровым, что даже ей стало не по себе от нахлынувших чувств. За всем этим она даже забыла, что он перед нею полураздетый, а она сама в тонкой льняной сорочке и босиком. — Тут ты права. Боль была невыносимая, — произнёс он невозмутимо. — Такова плата за перерождение. Я же говорил, разве ты не помнишь? Колонизаторы преследовали племя сенека, и мне пришлось их отвлечь адским огнём… Тот огонь, через который я бежал, был чертовски настоящим… Ад раздери всех этих колонистов! Он отвернулся от неё, резко поведя плечами, как если бы на них лежал невидимый груз, и принялся расправлять рубашку и жилет на растянутой над печью верёвке. Около минуты Амелия вновь могла созерцать последствия того самого пожара, оставленные на его теле. Она всё стояла, с глупым видом перебирая в пальцах кружево на вороте сорочки, и не знала, что нужно сказать. И нужно ли вообще говорить в такую минуту? Дождь всё барабанил по крыльцу, по деревянному навесу во дворе, и, стекая с крыши струями, ударялся о подоконники снаружи. Ноги у Амелии замёрзли, а сердце колотилось во всю от волнения… так что она даже не заметила, как тень скользнула где-то позади неё. И знакомый голос произнёс ей в самое ухо: — Ты уже прекрасно знаешь, как нужно поступить. Возьми его за руку. Приласкай. Дай понять, что он не одинок. Машинально ей бы хотелось ответить, что госпожа тень стала чересчур любезной с её советами. Но, конечно, она не стала. Вместо слов Амелия сделала шаг вперёд, протянула руки и обняла своего мужа сзади. Лишь на миг она почувствовала, как волна дрожи прошла по его телу. А потом он замер в её объятьях, когда она прижалась щекой к его неровной пострадавшей коже. Она и сама ощутила это: сладостный трепет от ощущения крепкого мужского тела рядом, и как её груди под тонкой тканью прижались к его спине — это заставило её закрыть от мимолётного удовольствия глаза. Так они простояли минуту или две. Под звук ливня снаружи и потрескивающих поленьев, в тёплом свете камина, оба почти обнажённые. Неожиданно для самой себя Амелия отстранилась ненадолго, затем прикоснулась губами к рубцам на спине Генри. Мягкий поцелуй пришёлся чуть выше лопатки, и мужчина отреагировал, резко втянув носом воздух. Его плечи напряглись, тело будто окаменело и стало таким твёрдым, что невольно Амелии привиделось, как она обнимает и целует статую. Благо, он не был высечен из камня. Горячая кожа, глубокое дыхание, перекатывающиеся мышцы рук, плеч и спины были тому прекрасным подтверждением. Когда Генри снова к ней обернулся, Амелия смело встретила его тёмный взгляд. Как он смотрел! Как оголодавший путник, не понимающий, что делать с огромной порцией мяса, свалившегося на него, невесть откуда. Словно вообще впервые остался наедине с почти нагой женщиной. И Амелия уже начала действительно подозревать, что, возможно… Когда он сделал глубокий вдох, лизнув свои сухие губы кончиком языка, и отвернулся, у неё упало сердце: вдруг он отвергнет её! Посчитает назойливой, пошлой или, что ещё хуже, смешной? Однако нет, Генри лишь поднял с пола щётку, затем кивком головы указал на постель. — Присядь на край, я тебе помогу, — произнёс он вполголоса. — Иначе ты так до утра не управишься. «Вот это выдержка!» — подумала Амелия, послушно сделав, как он просил. Он сел позади неё и стал медленно и аккуратно расправлять собранные на макушке рыжие локоны. Его пальцы ловко перебирали спутанные пряди, и, пока он расчёсывал их, Амелия пристально наблюдала за своим и его отражением в зеркале. Его собственные волосы всё ещё были влажные, в полнейшем беспорядке, но и это ей нравилось; в свете огня его глаза словно приобрели оттенок тёмного золота. Генри сидел достаточно близко, чтобы, хоть и не касаясь её, Амелия ощущала исходившее от него тепло. В конце концов, процедура с её волосами окончилась, и она слегка тряхнула ими, так что массивная влажная копна рассыпалась по спине и плечам, укрывая её, словно шлейф. И Амелия вздрогнула от неожиданности, когда позади себя услышала насмешливый хрипловатый голос мужа: — В этом свете они похожи на тягучую медовую карамель. Если украсить их несколькими сверкающими бриллиантами, то они будут как пчёлы, собравшиеся на пиру… Он вдруг снова прикоснулся к её волосам. Слегка приподнял пряди, пропустил их через пальцы, потом отпустил. — Но откуда же мне теперь достать для тебя бриллианты, красавица? Его голос, его глубина и мощь заставили Амелию испытать трепет, и вместе с тем его слова поразили её. Она резко обернулась и уселась поудобнее, согнув одну ногу в колене. За собственным возмущением она и не заметила, как её сорочка задралась выше, и Генри успел проследить за этим движением. — Снова ты говоришь о каких-то богатствах! Но что толку в блестящих камнях? — произнесла она упрямо. — Да, однажды у меня был титул. Были и роскошь, и камни. Ни тогда, ни теперь они не принесли бы мне радости. — Ты рождена с благородством королевы. И за всеми горечами, что ты испытала, ты совсем об этом забыла. Я не говорю, что тебе этого не хватает… Я просто воображаю, как бы ты сияла, если бы я мог тебя обеспечить. Амелия едва не надулась, как делала это в детстве, когда что-то обижало несчастную восьмилетнюю девчонку. А Генри, глядя на неё сейчас, наконец, улыбнулся, и это дало ей надежду. — Может быть, теперь он понимает, что он там, где должен быть, — прошептала тень, мелькнув позади. — Что он принадлежит тебе… — Всё именно так. А я уже давно принадлежу ему, — пробормотала Амелия себе под нос. Генри сощурился, мотнув головой. Услышал он её или нет, было уже неважно. Она-то для себя всё решила. Она не боялась взять своё разбитое сердце и предложить ему, как он предложил ей себя в день венчания, обменявшись с нею согласием быть вместе до самой смерти. — Не нужны мне безделушки, не нужно богатство и почёт, — сказала она; чуть приподнявшись, она взяла его лицо в ладони и приблизилась. — Ты уже дал мне всё, чего я хочу. — Нет, не всё, — возразил Генри. Он подался вперёд и положил обе руки ей на бёдра. Его прикосновение — настолько горячее даже сквозь ткань — едва не вскружило Амелии голову. Но если прежде она и взывала к голосу разума, к стойкости и благодетели, то теперь от неё ничего не зависело. Всё остальное было не в её власти. Она рванулась вперёд и обрушилась на губы мужчины с неистовым поцелуем, с жаром прижавшись к могучему телу, всё такому же напряжённому. Генри обнял жену в ответ, поначалу крепко сжав ладонями её ягодицы, затем стал судорожно задирать льняную сорочку выше. Буквально выдернул ткань из-под её колена, стянул через голову, из-за чего пришлось прервать поцелуй. Вздох, сорвавшийся с её губ, показался Амелии откликом самой её сути, тайной, глубокой, откуда-то из темноты, взывающей к самому древнему из всех танцев на свете. Она оказалась в стальных объятьях, Генри так крепко прижал её к себе, словно хотел слиться с ней в одно. Амелия снова выдохнула ему в губы. Её руки нежно обвили его шею. Пальцы ненадолго прикоснулись к ожоговым рубцам на спине, и на миг она подумала, стоит ли ей перестать трогать там, чтобы не причинять неприятные ощущения… Одна его рука легла ей на поясницу, так что Амелия не смогла бы отстраниться, если бы захотела. В другой ладони Генри сжал её левую грудь, и уже от этого Амелии хотелось застонать, но она сдержалась. Его губы опустились ниже, поцеловали её подбородок, шею, и пришлось выгнуться, чтобы открыться ему, стать более доступной… «Если он возьмёт меня, я погибну!» — мелькнуло в её голове молнией, и она сама не поняла, откуда взялась такая мысль. А потом Генри отпустил её, и она увидела сквозь пелену нарастающего желания, что он пытался снять с себя мокрые бриджи. Его ремень упал на пол, звонко ударившись пряжкой о дерево. Остатки одежды были брошены туда же. Уже будучи обнажённым, Генри оперся о край постели и взглянул на Амелию, пытающуюся отодвинуться и дать ему место. Страсть в его взгляде — пылающее золото — нельзя было спутать ни с чем. Вдруг он выпрямил спину, представ перед нею, каким был, возбуждённым и дрожащим, протянул руку и положил ладонь ей на затылок. Его пальцы слегка сжали её волосы, и Амелия сама подалась выше, встав на колени. «Я ошиблась, — подумала она мимолётно. — Я уже погибла…»