Музыка Нового Света

Несомненно, он был красив — первое, о чём она подумала, когда выдался момент взглянуть на Генри трезвым взором. Даже без своих широких чёрных одежд он по-прежнему был внушительным мужчиной; мышцы его — крупные, подтянутые и твёрдые — перекатывались под загорелой кожей при каждом движении. Он совсем не стеснялся наготы, чему Амелия была рада, но при этом она понимала, отчего он так старательно скрывал от неё свои раны. Её муж по-суровому красив и даже не осознаёт этого. Создавалось впечатление, что он и не пользовался этим преимуществом, по крайней мере, прежде. А ей хотелось прикоснуться к нему, трогать его и изучать, чтобы запомнить пальцами, ладонями, губами тоже. И она всё ещё стояла на коленях, а он возвышался над ней, лаская её затылок. Амелия не стала спрашивать, отчего он так пристально разглядывал её лицо, ей вообще не хотелось говорить. Она просто положила ладонь ему на грудь и медленно провела ею вниз, по напряжённому животу, прямиком к тонкой дорожке тёмных волос. Она больше не следила за его реакцией. Ей бы с собой справиться! Её рука замерла в опасной близости от его члена, и на миг Амелия подумала, что ей до сих пор страшно сделать что-то не так. Она подняла глаза. Генри смотрел так странно, так пугающе всматривался, словно хищник перед броском на добычу. Но с другой стороны, кто тут ещё был хищником?.. Ей стало жарко; она ощутила, как по спине, под ещё влажными волосами, медленно скользнула капелька пота. Амелия сделала вдох и положила другую ладонь мужу на грудь. Так она почувствовала ритм его сердца. Этот темп ни с чем не спутаешь, когда сам находишься на грани, и желание плоти накрывает с головой. И она желала его, отрицать было бессмысленно. Кода она слегка придвинулась, Генри убрал руку с её затылка. Её же ладонь метнулась ещё ниже, по жёстким тёмным волосам, и она почти дотронулась до его члена. Реакция тела была мгновенной. Его орган приподнялся, стал упругим, толще и больше, и Амелия бездумно склонилась, чтобы взять его в рот. — Нет, не надо! Не делай так, — услышала она над собой хриплый голос. — Ты не должна. Мгновенно пробормотав какие-то извинения, она снова подняла глаза, и вот тогда Генри сжал её плечи, наклонился и поцеловал, так что ей едва удалось вздохнуть. Его дыхание обжигало, наполняя её, но ей хотелось большего, и тогда он коснулся её языком. Он терзал её и дразнил, то отстраняясь, чтобы дышать, то снова вторгаясь в её рот. Этот поцелуй превратился в безумие, он и правда сводил с ума, а тело стало будто чужим, потому что, хоть и не сразу, но она почувствовала, как её собственная влага потекла по внутренней стороне бедра. А потом, между поцелуями, она услышала низкий голос, приобретший повелительные нотки: — Не знал, что ты можешь быть такой жадной… А я не хотел, не стал торопиться… Как можно торопить приближение Рая? Я готов был ждать… И ты наконец-то моя… Ах, неужели ты думала, что я позволю осквернить эти губы прежде, чем сам опробую их? С трудом оторвавшись от него, Амелия упёрлась ладонями ему в грудь, и прошептала на выдохе: — Не говори так! Не осквернить, нет! Я ведь сама этого хочу… — Если ты уступишь мне в первый раз, даю слово, после можешь делать со мной, что пожелаешь! Её невнятное согласие стало ответом, и это заставило его улыбнуться, как победителя. Он снова поцеловал её, затем велел лечь на спину, и она легла. Он не стал выжидать, тут же развёл её ноги в стороны, опершись коленом о край перины, и Амелия почувствовала палец, коснувшийся её влажного лона. Она застонала, и, странно, но ей тут же хотелось засмеяться. Он всего лишь слегка прикоснулся, а она уже готова сойти с ума. Она больше не могла балансировать на локтях, стало трудно держаться, и она откинулась назад и выгнула спину, когда Генри принялся ласкать её. Снова, и снова, и снова — его пальцы скользили вверх и вниз, нежно раздвигая её, но не проникая внутрь. Амелия укусила губу, вцепившись пальцами в одеяло, поверх которого лежала, затем взглянула на мужа. Ни тени улыбки на лице, ни отблеска в тёмных глазах — он внимательно разглядывал её там, где она сама себя не касалась уже, один Дьявол знает, сколько времени! А при этом продолжал трогать и ласкать так, что ей хотелось заныть от напряжения, которое просто распирало её суть. А потом она увидела, как он поднёс руку и сунул большой палец себе в рот, с шумом обсосав его. Его глаза тут же перехватили её ошеломлённый взгляд. На влажных губах, наконец, мелькнула усмешка. — Я ведь ещё даже ничего не сделал, — произнёс он и двинулся вперёд, нависая над ней. — Ты мне выбора не оставляешь. Ты готова настолько, что на всю ночь хватит. Вот уж не самые ожидаемые речи из набожных уст пастора! Однако после этой мысли Амелия сразу же вспомнила, что произошло с ним в юности, и осадила себя. Этот мужчина всё ещё не тот, кем кажется. Но он был прав — она истекала от желания, чтобы он взял её, и, когда Генри поцеловал её, на этот раз прижавшись всем телом, упираясь в её лоно набухшим членом, она застонала снова. — Ты маленькая… — его губы захватили её рот, затем опустились ниже. — Ты нежная и тёплая… Я буду съедать тебя по кусочку, пока ничего не останется. Там, где только что её грудь ласкали его пальцы, оказался его рот. И она изгибалась, опять и опять проваливаясь на грань невероятного ощущения, за которым её ждало полнейшее блаженство. А он продолжал сосать и мять её, когда его губы перемещались на другой сосок, ей становилось холодно и влажно, и тогда ласка возобновлялась. Они ничего поделать не могла, пришлось крепко обнять его ногами, а её пальцы вцепились ему в плечи. Иногда Амелия ощущала под руками неровности на его спине, и эти касания лишь заставляли её быть нежнее, осторожнее, наполняли сладостным чувством перед его уязвимостью. Стало горячо, и ещё горячее, когда его член заскользил в её влажных складках, и Амелия почти закричала. А он нарочно продолжал дразниться, не проникая, лишь тёрся так, что её желание тугим узлом скручивалось снова и снова. Это почти бесило, почти злило. Её бёдра сами приподнимались, Амелия захныкала, когда Генри отстранился и вновь прикоснулся к ней пальцами. — Чего ты хочешь? — выдохнул он ей в раскрытые губы. — Чего ты на самом деле хочешь? Она лишь мотнула головой, зажмурившись. Вдруг он ввёл в неё два пальца, и продолжал двигать рукой так, заставляя её дрожать от удовольствия. Но блаженство всё ещё было далеко, он так и не давал ей кончить. — Чего ты хочешь? — повторил он между поцелуями. — А знаешь, там очень туго и горячо… — Перестань! — простонала она, сжав его предплечья со всей силы. — Мне перестать так делать? Ей показалось, что он насмехался над её несчастным положением, и она больше не могла смотреть ему в лицо, покрытое испариной. И на эту ухмылку, от которой он никак не мог избавиться. Она лежала перед ним совершенно открытая, уязвимая, жаждущая подарить ему невероятное удовольствие, а он всё медлил, оттягивая момент, и забавлялся этим. Генри поцеловал её в шею, ведь она откинула голову назад. Провёл кончиком языка до впадинки между ключицами и снова поцеловал. Амелия всё чувствовала так, будто оголился каждый её нерв, и ощущение, как его твёрдая плоть упиралась ей в бедро, уже было невыносимым. Он был влажным, а она всё продолжала истекать, не понимая, как такое возможно. Её страсть стала настолько неподконтрольной, что она сама протянула руку, желая поласкать себя, но её пальцы коснулись его набухшего члена, и она попыталась лечь на бок, чтобы стать ещё ближе, чтобы он мог войти немедленно, сейчас же… — Я дам тебе то, что ты так хочешь… — расслышала она, наконец. — А ты отдайся мне взамен. Совершенно не думая о смысле сказанного, она просто выдохнула ему в губы пресловутое «да», и он снова прижался к ней, закрыв рот неожиданно яростным поцелуем. Вновь он лёг на неё, не переставая ласкать правой рукой везде, где мог достать. Их поцелуй превратился борьбу, его язык безумствовал у неё во рту, и Амелия не собиралась отставать. Наконец, его широкая ладонь скользнула по её пояснице и ниже, затем длинные пальцы слегка раздвинули её, и она издала мягкий нежный стон, прекрасно осознавая, что теперь он возьмёт её. Амелия согнула ноги, и в тот самый момент, когда он медленно вошёл в неё — твёрдый и упругий — Генри уткнулся носом ей в шею, как раз в чувствительное местечко под ухом, и застонал, и от этого стона Амелия задрожала. Он был рядом, и вокруг неё, и в ней самой. Его тело, его запах, его сильные руки держали её — он был повсюду. Поначалу не двигаясь, всего лишь позволяя привыкнуть к нему, и это действительно было больно, но лишь на несколько мгновений. Он стал растягивать её, подавшись вперёд, потом назад, и Амелия сумела отыскать его губы наощупь, чтобы заглушить собственный возглас. Генри двинул бёдрами, его член полностью был в ней, и она закричала в удивлении, потому что уже была на пике наслаждения. Ей хотелось, чтобы он двигался, чтобы они оба это испытали. Сейчас, совсем ненадолго, он застыл над ней. Она была горячей и маленькой, и он, должно быть, чувствовал, как её плоть поддаётся ему; она плавно принимала его и чувствовала каждое совместное движение. Это было восхитительно, настолько невероятно, что Амелия невольно открыла глаза, желая увидеть Генри над собой. Он выгибал спину и проникал всё глубже и глубже, почти скалясь и иногда жмурясь. Глубокая складка залегла у него на лбу, пара капелек пота скользнули по вискам. Амелия смотрела на него и не могла поверить в собственные ощущения. Приподнявшись на левом локте, Генри схватил её другой рукой под коленом и стал двигаться быстрее, опустив голову, так что Амелия поняла, он наблюдал, как его плоть входит в неё. И она закричала, когда он резко вонзился, почти до боли, и ещё раз, и стало так горячо, так по ненормальному тесно, что из-за этой тряски, из-за его движений и её напряжения у Амелии всё поплыло перед глазами. Наслаждение пришло бушующей волной, ударившей со всей мощью — сначала куда-то ниже живота, как раз, где их тела соединялись, затем рвануло выше и прямо в голову так, что Амелия не сдержала долгий протяжный стон. Её спина выгнулась, затем всё тело обмякло, а сладостная волна отхлынула, оставив её опустошённой, жадно хватающей воздух, раскрытой в бесстыдной позе, с искусанными алыми губами. Какое-то время она не желала двигаться. Просто лежала, глядя в потолок и пытаясь восстановить дыхание. Генри был рядом, она чувствовала, как их руки соприкасались, но никто из них не пошевелился. Амелию отрезвил громкий треск в камине — большие поленья постепенно высыхали, а кое-где ещё оставалась смола в древесине. Лизнув кончиком языка губы, Амелия вздохнула и свела колени вместе. В этот момент Генри повернулся к ней, улёгся на бок, и она вновь заглянула в его внимательные глаза. Теперь они казались чёрными — две бездны, от которых она сама не могла оторвать взгляд. — И всё-таки ты удивительная… — произнёс мужчина. Лёгкая улыбка играла на его губах; правой рукой он отвёл от лица жены мягкие рыжие локоны, затем его пальцы скользнули над её нагим телом, почти не касаясь. Он приобнял Амелию и закинул её ногу себе на бёдра. — Я не имею понятия, что нужно сказать сейчас. — Генри всё смотрел на неё, а его ладонь продолжала поглаживать её ягодицы. — И нужно ли вообще говорить… — Только если того желает твоё сердце. Улыбнувшись, она коснулась его лица, а потом он склонился, чтобы поцеловать её. Под своей ногой Амелия вновь ощутила его плоть и поняла, что он хочет её. Но она больше не хотела торопиться. Ей хотелось запомнить эти губы, их нежность, их вкус, и отдать свою нежность. Хотелось подольше ощущать тепло его широкой ладони на своей чувствительной коже, наслаждаться им. А уже потом, разумеется… — Глядя на тебя, — сказал Генри вдруг, прервав поцелуй, — я вспомнил Себастьяно Риччи… — Ах, вот как?! Надеюсь, он был так же хорош, как и я этой ночью! Её шутка возымела эффект: глаза мужчины расширились в удивлении, затем он рассмеялся низким, тихим смехом, и Амелия мысленно похвалила себя. Она никогда не наблюдала, как он веселился. Если ему вообще было весело когда-либо. — Я хотел сказать, что Себастьяно Риччи написал одну картину, кажется, «Венера и купидон». Я хорошо запомнил её, поскольку то был первый раз, когда я узрел женскую грудь во всей красе. В поместье отца, насколько мне помнится… Он хранил копию под покрывалом, на чердаке… — Я тоже её помню! Прекрасная незамысловатая работа в стиле венецианской школы, — улыбнулась Амелия; кончиком пальца она провела вдоль грудной клетки мужа. — Но почему сейчас? — Ты похожа на неё, — ответил он совершенно бесхитростно. — Та же высокая грудь… и длинные ноги… и этот румянец на щеках… Когда он снова наклонился к ней, и его горячие губы коснулись её соска, Амелия не сдержала экстатический вздох. Пульс ощутимо застучал в висках и на шее, а пальцы словно судорогой свело от нахлынувшего желания. Она никак не могла расслабиться, никак не получалось снять это болезненное напряжение, комом провалившееся от живота до бёдер… А через несколько мгновений он вновь наполнил её, и Амелия едва не задохнулась от наслаждения. Она крепко обняла Генри, обвив его шею руками, и, когда он двигался в ней — медленно, сладостно медленно — их губы почти соприкасались при очередном толчке. Ей показалось, что он вновь произнёс какие-то слова. Она расслышала лишь «моя маленькая сабинянка» и невольно вспомнила другую знаменитую картину Риччи, не уступающую своей откровенностью и подтекстом Венере. А потом Генри потянула её на себя, упал на спину и усадил Амелию так, что она оказалась над ним. Так она видела его всего — его напряжённое лицо в угасающем свете пламени камина, и тени, что отбрасывал огонь; его тело, покрытое испариной, вздувшиеся вены на руках, и широкая венка, что тянулась под кожей на животе, затем уходила вниз, к паху. Не было боли, не было неприятного ощущения напора. Когда его большие руки легли ей на бёдра и заставили её двигаться, Амелия вскрикнула от головокружительного чувства наполненности. И она двигалась, но не сама, а как велели его руки, его тело и желания. Это случилось быстрее, чем она ожидала. Её затрясло в приближении экстаза, и она мигом почувствовала горячее мужское семя внутри себя. Всё ещё пребывая на грани блаженства, Амелия осторожно легла Генри на грудь, и он обнял её. Некоторое время она чувствовала, как его пальцы играли с её волосами. То распрямляли завитые локоны, то скручивали их снова. А она лежала поверх расслабленного тела без мыслей, без сил и желания подняться. В какой именно час уснула, Амелия даже не заметила. Но разгулявшийся дождь до сих пор барабанил по карнизу…

***

Утро выдалось тёплое, солнечное. Солнце настолько припекало, что даже через щель между ставнями на окнах тонкий яркий луч пробудил Амелию, согревая её кожу. Или то было не солнце вовсе. Может быть, она проснулась из-за Финна, который, заметив её свешенную с постели руку, принялся тыкаться в неё мокрым носом и слегка покусывать пальцы. Не без труда приподнявшись и сев, Амелия потянулась и тут же зажмурилась. Мышцы спины и ног ненадолго отозвались понятной ноющей болью. Но ей было всё равно. Около минуты молодая женщина просидела вот так, прислушиваясь к шорохам дома, вдыхая его запахи… А потом в комнату вошёл Генри, и Амелии непроизвольно захотелось улыбаться… Нет, даже смеяться от сладкого чувства нежности, заполнившей её сердце. Одет он был в ту же рубашку, уже высохшую, и длинные штаны из грубой ткани, какие обычно носили бедняки или работники плантаций. Волосы его были аккуратно причёсаны, но влажные, как и шея и лицо, видимо, он только что закончил умываться. Присев на край постели, Генри протянул руку и мягко погладил Амелию по щеке большим пальцем. Его прикосновение — нежное, но вместе с тем почему-то интимное — заставило её трепетать, и, чтобы хоть как-то удовлетворить внезапный отклик тела, Амелия придвинулась ближе и запечатлела на губах мужчины скорый поцелуй. Он поспешил ей ответить, куда настойчивей и глубже, но тут между ними, внезапный, как чёрт из табакерки, возник Финн. Он бросился возиться поверх одеяла, оборачиваясь то к Генри, то к Амелии, и вытягивал шею, чтобы облизать их обоих. — Что за неугомонное животное! — проворчал мужчина беззлобно. — Теперь он постоянно будет требовать внимания… — Он ещё совсем малыш, но со временем его пыл поутихнет. Амелия улыбнулась, погладив пса по загривку, а Генри с ухмылкой на губах продолжал наблюдать за ними. — Ему не помешает отмыться, — сказал он. — От него несёт землёй и навозом… — Зато он очень милый! — Трудно не согласиться. Обо мне вот не скажешь «милый», зато я больше не пахну так, словно катался по сырой земле. — Что же вы, святой отец, прикажете мне выбирать между вами и собакой? — засмеялась Амелия. Она отпустила Финна, и тот уткнулся ей в грудь, прикрытую одеялом. Генри тем временем склонился ближе и снова поцеловал её. Затем ещё раз, проложив дорожку кротких поцелуев вдоль шеи. Так заканчивалось их первое совместное утро, когда Амелия, попутно одеваясь и наблюдая за Генри со стороны, осознала простую и древнюю, как мир, женскую истину — вот, значит, каково это, когда у тебя есть настоящая семья. Конечно, у неё были и Джон, и Магда. Но Магдалена уже жила своей жизнью, да и брату следовало поступить так же. Амелии хотелось бы, чтобы они всегда были вместе. Но она не желала, чтобы он продолжал опекать её, жертвуя временем своей юности. В его годы она обитала во тьме, в тоске и печали по родителям, дяде и сестре, не представляя даже, куда потом забросит её судьба. А Джону, как бы он это ни отрицал, как бы ни сомневался, теперь нужно позаботиться о собственном будущем. Увы, она почти не помнила беззаботные детские годы, не видела во снах древние замки кланов МакДональд или Кэмпбелл. Стёрлись из памяти лица матери и сестры. Представить лицо отца тоже было трудно, и когда Амелия пыталась, то не могла понять, он ли это, а может просто наслоившиеся друг на друга образы мужчин, кого она когда-то знала… Амелия задумалась над этим, над так называемой «семьёй», от которой и следа не осталось, за завтраком, примерно через час после пробуждения. Одевшись, она принялась наблюдать, как Генри устраивал им местечко справа от крыльца — сюда он вынес деревянный стол и две табуретки, кое-что из посуды и поднос с хлебом, сыром и фруктами. Амелия с интересом следила, как пастор обыденно занимался этим своеобразным завтраком, и думала, что теперь вряд ли что-то в нём сможет её удивить. Занятно это — как один человек способен заполнять собой пустоту пространства в таком широком смысле, что поначалу и не сообразишь, как именно он делает это, как именно он заставляет тебя чувствовать мир вокруг — несовершенный и пугающий — и радоваться ему. Вот и Амелия радовалась, сидя напротив Генри Уотерса, своего мужа, снаружи их дома. Они говорили о церковных делах, об основании епархии в Питтсборо, откуда и был пять лет назад направлен в Антрим новый пастор. Говорили о домашних мелочах, вроде небольшого ремонта или приобретении коровы. Амелия пила свежесваренный кофе из чашки своего сервиза от «Веджвуд и Сыновья» и даже не замечала, насколько всё, что прежде нагнетало или укрывалось в тоскливой темноте для неё, стало обыденным, простым. Уставший после утренних пробежек щенок дремал под столом, в резком свете летнего солнца. Двое пожилых соседей, живущих ближе всего к пасторским владениям, прошли по тропе мимо ограды и поприветствовали Генри и его жену. Затем на какое-то время установилась уютная тишина, столь знакомая Амелии ещё со времени Гебридов. Вдали от людей, под надзором одной лишь природы и птиц, в окружении влажного леса, хмурого и тёмного, но сулящего прохладу и умиротворение — именно в этот момент Амелия закрыла глаза, сделала вдох и подумала о том, что никогда уже не сможет быть счастливее, чем сейчас. Когда она открыла глаза, то увидела, что Генри наблюдал за ней. Стальной взгляд его показался суровым, пусть и ненадолго, но смягчился, едва она оживилась и спросила, всё ли хорошо. — Да, всё хорошо, — ответил Генри тогда. — Настолько хорошо, что мне самому не верится. Она улыбнулась, смутившись почему-то. То ли его глаза, то ли голос так действовали на неё… А может, и проведённая вместе дождливая ночь и удовлетворение для тела и души, что она принесла с собой. Во внезапном порыве нежности Амелия протянула ладонь и накрыла руку Генри, лежащую на столике. А затем они снова посмотрели друг на друга. И засмеялись, словно нашкодившие дети. Даже он, обычно столь сдержанный и невозмутимый на публике, не сдержал смех, показавшийся Амелии чем-то инородным на фоне его образа, но прекрасным настолько, насколько может себе позволить взрослый мужчина. Весь день они провели в спокойствии, наслаждаясь обществом друг друга. Генри строил планы и озвучивал вслух, как было бы чудесно поохотиться вместе следующим выходным днём. Пока он работал в стойле, а Амелия убирала лишнее сено и собирала свежее в стог, они лишь болтали обо всём и ни о чём. А через пару часов, уже к вечеру, пришёл Джон. Уставший после работы на лесопилке и расстроенный, он рассказал, что стал свидетелем того, как неудачно падает срубленное дерево. Вот так один из его приятелей погиб сегодня. Поэтому-то он и прибежал прямиком в пасторский дом. Так что Генри пришлось собраться и отправиться на лесопилку. Амелия пробовала утешить брата, но тот просто отмахивался, делая вид, будто не настолько разочарован. Поэтому она настояла, чтобы он поужинал с нею, привела в дом и усадила за стол. Тут же примчался любопытный пёс и принялся обнюхивать гостя. Амелия же хлопотала в кухне, делая всё возможное, чтобы её бедный брат остался доволен. Она подвязала волосы лентой, поверх хлопкового домашнего платья накинула передник, и стала возиться со скромными угощениями. Вот так, обернувшись с двумя тарелками овощного рагу в обеих руках, она вдруг увидела улыбку на щетинистом загорелом лице Джона. — Понятно… Теперь мне всё понятно, — произнёс он поразительно мягким голосом, игнорируя удивлённый взгляд сестры. — Теперь-то я не сомневаюсь уже. Амелия быстро отставила тарелки, и уже было собралась засыпать брата вопросами о его «сомнениях», но увидела, как он наскоро утёр лицо платком, а затем шмыгнул носом. Он показался ей совершенно трогательным, всё тем же тринадцатилетним мальчишкой, который высадился на Гебридах когда-то, выглядевшем младше своего возраста, закалённым, но одиноким. Так она поняла, что он решился отпустить её. Доверить всё Генри Уотерсу. Это было нелегко, но вместе с тем и естественно, и смело. Амелия подошла к брату и обняла его, прижав к груди. И он приник к ней с доверчивостью дитя, успокоенного родной матерью. После этого ужин прошёл по большей части в тишине, затем Джон откланялся и ушёл, забрав с собой один из фонарей, чтобы не бродить по темноте. Генри же вернулся примерно к полуночи. Он почти ничего не рассказал о несчастном лесорубе и поспешил сбросить робу священника. Амелия, стоически не засыпавшая до его возвращения, сидела на краю постели, босая, в ночной сорочке, и смотрела, как её муж раздевался. И на этот раз она и слово сказать не успела, как он оказался рядом: упираясь коленом в край кровати, Генри обнял её и впился в губы, мигом заставив Амелию раскрыть их. Он стал целовать её, как одержимый, словно они расставались не на несколько часов, а на целую вечность. Мужчина стал судорожно задирать на ней сорочку, пытаться стянуть, как можно скорее, и, как только сделал это, уронил Амелию на спину и тут же оказался сверху. Она и не думала о тяжести его тела или неудобной позе. Амелия сама была слишком занята тем, что гладила его плечи, ласкала шею, торс, прикасаясь к нему одновременно с осторожностью и смелостью. И на этот раз не было времени на прелюдии и прочие нежности. Генри лежал на ней сверху, тяжело дыша, а Амелии казалось, что он дрожит, поспешно стягивая с себя кальсоны; когда с одеждой было покончено, и Генри приподнял её бедра повыше, она выгнулась навстречу ему, и он вошёл в неё. Амелия невольно вздохнула — острая реакция была неподконтрольной, и это было похоже на удар по всему телу одновременно. Но удар был сладким, долгим, тягучим, как мёд, льющийся на голую кожу. Она уже была влажной для него и без всякой подготовки. И его напор, его внезапная смелость и сила, с которой он брал её, заставили её вскрикнуть. Амелия схватилась за его плечи, потянулась и поцеловала его, кусая нижнюю губу, её руки беспорядочно двигались по его плечам и спине, даже когда она нарочно прижималась к нему, чтобы острее ощущать его плоть в себе. Пусть и на пару мгновений, но Генри сумел прийти в себя, и в этот миг она достигла оргазма, а он увидел, как эти чудесные малахитовые глаза потемнели. Генри поцеловал её, принимая прерывистые стоны губами, но это было лишь мгновение, одно маленькое мгновение, а затем он снова ощутил это: как тело напряглось, и мышцы словно онемели, голова закружилась от чувства яркого и жалящего, как молния, пронзившая его насквозь. Изливаясь в неё, Генри впервые с яростной искренностью прошипел какие-то ругательства. Он почувствовал ладони жены на своих ягодицах, и это довело его до предела. Он даже не понял, как произнёс её имя перед тем, как руки окончательно не ослабели, и он улёгся рядом, чтобы не давить на неё. Амелия лежала на спине, хлопая глазами и не веря в то, как быстро она достигла пика наслаждения. От прошедшего напряжения мышцы ног ныли сладкой болью, кожа её покрылась испариной, но ей было всё равно. — Это непозволительно… грубо и дерзко с моей стороны, — услышала она чуть хриплый голос рядом с собой. — Я бы не посмел более… — Если ты сейчас попытаешь извиниться, Генри Уотерс, — наигранно-строгим тоном сказала Амелия, повернувшись к нему на бок, — я заткну твой красивый рот тряпкой, и до самого конца ночи ты не сможешь ни крикнуть, ни призвать своего Бога на помощь! Он взглянул на неё в ошеломлённом удивлении, и это безотказно подействовало. Она засмеялась, уронив голову мужу на грудь, так что он мог лишь слышать приглушённое хихиканье да смотреть на трясущуюся рыжую макушку. Генри больше ни слова не произнёс, и она не успела увидеть мелькнувшие в тёмных глазах озорные искры, потому что, снова оказавшись уложенной на спину, встретилась с нежным, осознанным взглядом, из-за которого не раз уже ощущала себя самой желанной на свете женщиной. После этой ночи весь мир будто бы укутался в тёплый кокон из приятных обыденностей и наполнился неизвестным прежде покоем. В церкви Генри был, как и всегда, строг и непреклонен, но даже его прихожане стали замечать, что в пасторе Уотерсе произошли некие изменения. Его тяжёлый взгляд стал куда дольше обычного задерживаться на пейзаже за окном, он мог так глубоко уйти в себя, что приходилось несколько раз дозываться его по имени. На викария отныне он оставлял все мелкие поручения, не требующие обязательного присутствия священника, а бумажные дела забирал с собой домой. На нечастых прогулках с супругой его видели расслабленным, неспешно шагающим рядом с ней, с руками за спиной и лёгкой улыбкой на губах. Они оба всегда были вежливы и обходительны, выслушивали каждого, кто подходил с просьбой или желанием поболтать по-соседски. В отсутствие Генри дома Амелия, как могла, поддерживала там уют. Прежде в ней не кипели стремления быть хозяйкой, даже поручения от бонны она выполняла с огромной неохотой. Но теперь не в тягость оказалось прибрать двор, или проведать курочек, подлатать одежду и сходить на рыночную улицу. Иногда её видели знакомые — гуляющую с братом и щенком, следующим за ними без поводка — посвежевшую, в простом, но чистом домашнем платье и белом чепце, из-под которого по спине струились великолепные рыжие локоны. Дни складывались в недели, и с каждым разом Амелии казалось, словно она открывала в Генри всё новые стороны. Он умел отогнать назойливые тени прочь, если что-то внезапно мелькало рядом, дома или снаружи — призраки былого, отголоски трагедий, которые пытались сломать её. Когда изредка ей снились кошмары, и Амелия пробуждалась вдруг, дрожа и тяжело дыша, Генри был рядом, шептал слова утешения и прижимал к себе. И она успокаивалась, полностью доверяясь этому сильному и смелому мужчине. Он находил разные способы для отвлечения. Иногда ночами он поражал её своим неутолимым пылом и занимался любовью так, что она ни о чём больше не могла думать — она словно падала в бездну, только на этот раз там было томительно жарко, а ощущения от падения заставляли всё тело дрожать и пылать, как уголёк с вечной искрой внутри. Иногда они выбирались на охоту, и Генри с поразительной осведомлённостью находил самые безопасные тропы. Он научил Амелию точнейшим уловкам с капканами и силками, а также показал, как владеть большим луком вроде тех, какими пользовались сенека и их соседи. Даже Джону пришлось признать мастерство преподобного в охоте и стрельбе. Иногда юный Смитт выбирался с ними за компанию, а позже особенно полюбил спуски по реке Конокочиг на каноэ. Постепенно он проникся чем-то вроде искреннего уважения к Уотерсу, хоть Амелия и замечала между ними прежнюю напряжённость. Или простую неловкость младшего перед старшим и более опытным. К концу лета Амелия окончательно свыклась с мыслью, что ей уже не придётся оборачиваться назад, чтобы отыскать там потерянное. Семью, друзей, фантомы из тёмного мира, который порой всё же давал о себе знать — они прятались на фоне леса, мелькали по вечерам за окном, если в доме было темно. Иногда даже таились в поселении среди домов и местных жителей. Но страха не было. Не было боли, не было пустоты, которую эти несчастные призраки должны были заполнить. Амелия глядела на них, чуть склонив голову, с мыслями о том, настолько же они печальны… затем отворачивалась и шла по своим делам. Она никому не говорила о своих «призраках». Особенно Генри. Ведь рядом с ним не было пустоты и теней. Рядом с ним ей всегда было безопасно. Всегда только его внимательный взгляд, его сильные руки, его неугасаемая жажда подарить ей покой. И даже несмотря на это, на размеренность тихой жизни и постоянство, она была ошеломлена новостью, рухнувшей на неё в один день, словно ледяная волна. Однажды, в начале сентября, покидая рыночную улицу, Амелия задержалась у лавки со свежей рыбой и почувствовала, как её выворачивает наизнанку. Тошнота резко подкатила к горлу, и ей пришлось бегом броситься в сторону, подальше от скопления людей, и тут же, на краю оврага, её вырвало. Ощущение было столь дурным и мерзким, что ослабевшая Амелия до самого дома шла, уткнувшись носом в край передника, который ещё держал запах свежей выпечки. И лишь на месте, оказавшись наедине с собой и поразмыслив о своём состоянии, она осознала, отчего так происходило. Это было невероятное, всепоглощающее чувство. Ничего подобного она ещё никогда не испытывала. Она была беременна, и целых два месяца не понимала этого! Не переодевшись даже, с глупой улыбкой на лице побледневшая Амелия просидела за столом в тот вечер, пока Генри не вернулся после заката. — Только что встретил нашего любезного пекаря Лекорню с почтой! — объявил мужчина, переступив порог и повесив шляпу на гвоздь. — Чудесная новость, моя милая! Твоя Магдалена прислала письмо и, судя по толщине конверта, нам будет, чем скоротать сегодняшний вечер… Что с тобой? Его бодрый голос вдруг упал до полушёпота, когда Амелия поднялась из-за стола. Слёзы покатились по её лицу, вмиг порозовевшему, и она бросилась к мужу в объятья, разрыдавшись у него на плече. Когда он приобнял её, она не смогла произнести ни одного связного слова. Буря в её душе закрутилась с такой скоростью, что она не была способна ей противостоять. Амелия плакала и улыбалась, переполняемая невероятной нежностью к человеку, обнимавшему её. И к тому, пока ещё крохотному, незнакомому, что находился у неё внутри. В своих мыслях она кричала от счастья. Она больше не одинока. Она больше никогда не будет одинока.