Музыка Нового Света

Восточный вечер шепчет, что Кристофер Баварский стал королём Дании после низложения предыдущего, нелюбимого высшей аристократией. Подавив крестьянское восстание, народного признания он не заслужил. После его смерти преемник, Кристиан Первый, женился на его вдове, чем обрушил на свою голову новые проклятия и трагедии.

Из дневников Тревора Смитта

***

От многих своих женатых знакомых Джон знал кое-что о беременных дамах. Самое главное, о чём ему порой твердили подвыпившие лесорубы — соглашаться со всем, что говорят бабы в период, пока носят дитя. Ни в коем случае не перечить, особенно если они раздражены или полдня ноют из-за болей. В ту пору Джон не воспринимал болтовню мудрёных мужиков всерьёз, не цеплялся за мысль о том, что ему на роду тоже предстоит с этим столкнуться. Но вот, стоило заглянуть в очередной раз в гости к сестре, как пастор Уотерс оглушил младшего МакДональд новостью. Амелия беременна, и на этот раз сомнений нет. Джон в ту минуту успел взять себя в руки и промолчать о том, что это якобы невозможно, ведь, пока Амелия путешествовала со Стерлингом… Впрочем, Джон сделал правильно, что прикусил язык. Он выглядел ошарашенным, и даже не сразу додумался подойти и поздравить сестру и её мужа. Только позже, ближе к ночи, засыпая в пустом доме, Джон осознал, что происходило, и как много это значило для Амелии. Она выглядела такой здоровой и счастливой… Она давно уже не выглядела настолько красивой. Настолько живой. Джон отправлялся в Виргинию, работать на плантации мистера Джорджа Вашингтона среди прочей молодёжи, пришедшейся по сердцу ему и его супруге Марте. Под новым именем, порекомендованным пастором — Тревор Смитт — молодой человек должен был провести в усадьбе Вашингтона около полутора месяца, получая как социальный опыт, так и специфическое военное знание от главнокомандующего в отставке. И Джон не волновался, зная, кому доверяет сестру в её положении. Он своими глазами видел, как к ней относился Уотерс. Готов был на руках носить, пылинки сдувать. Иногда это было даже забавно, иногда Джон ловил себя на мысли, что Уотерс чего-то боялся, и его осторожность была уже чересчур. Но Амелия находилась в безопасности, в любви и заботе, и младший брат действительно был ей не нужен. Но она всегда говорила, что будет без него скучать, и в день отъезда не сдержалась и расплакалась прямо перед всей толпой, кто вышел проводить Джона в добрый путь. Время в Виргинии пролетело незаметно. Среди пятерых таких же сирот Джон был самым старшим, и ему понравилось нести бремя руководителя. Вашингтон намекал ему на возможности участия в экспедициях на запад, и на тот момент парню показалось, что это могло бы стать его призванием. У него уже был опыт общения с индейцами, и выживать в лесу Джон привык, так что с огромным энтузиазмом он согласился со своим покровителем поразмышлять зимой, а в самом начале весны уже быть готовым к походу. С мыслями о покорении новых необжитых территорий, горных троп и бескрайних низин, Джон покидал плантацию Вашингтона в первые дни ноября, когда в Пенсильвании стало холоднее и ветренее. Ночами без разожжённого камина бывало совсем тяжко, несмотря на то, что в дневное время ещё ощущался уют ранней осени. Увы, на фоне вступления в силу Гербового акта от британского правительства в отношении колоний, атмосфера в Антриме мало чем отличалась от любого другого уголка Пенсильвании. Настроение народа стало подавленным. Порой даже агрессивным. Никому из местных не понравилась идея нового закона о налогообложениях, колонисты требовали равных с англичанами прав. Весь октябрь вспыхивали беспорядки, и Джон, как его приятели, не поддерживал парламент, однако в уличных протестах не участвовал по просьбе сестры. Ему и не хотелось лезть в политику, чтобы потом получить ни за что или потерять лояльность Вашингтона. Амелия не жаловалась на самочувствие, хотя пастор Уотерс рассказывал её брату, что по ночам она порой ныла от боли в спине и неприятных ощущениях в желудке. Шёл пятый месяц, и она стоически держалась, улыбаясь и призывая Джона почаще приходить в гости. Когда однажды она тайком показала ему уже заметно округлившийся живот, парень не нашёл ничего лучше, чем сказать, что «скоро он станет огромный, как тюк сена». Тогда Амелия шутливо шлёпнула его по руке и засмеялась. Она больше не жаловалась на свои «видения» и «тени», которые прежде так часто её донимали. Говорила лишь о странных снах, которые и кошмарами-то не назовёшь. Это были тревожные, призрачные картинки, из-за которых она порой вздрагивала и просыпалась, но ничего из них толком не помнила. И Джон всегда повторял одно и то же: что он рядом, и что защитит её и малыша, если понадобится. Пошли пасмурные дни, хмурые во всех смыслах. Народ в таверне всё чаще жаловался и всё меньше пел песни. О Гербовом акте говорили в полголоса, а уж о короле и вовсе шёпотом. Вечер 17 ноября 1765 года Джон тоже проводил в таверне и пил разбавленное вино. Кто-то пошутил, что на простую кружку пива скоро придётся копить, когда владелец заведения вдруг вскинул руку, схватил последний номер местной газеты и выкрикнул что-то еле разборчивое. Что-то, что Джон сумел расслышать. Парень вскочил на ноги, чуть не опрокинув табурет, и упросил владельца дать ему газету. Тот согласился, так что Джон тут же на месте пробежался глазами по первой странице. Его сердце упало и замерло одновременно. Дыхание перехватило, потом, наконец, отпустило. И он рванулся прочь из таверны, чуть не забыв свою шляпу. Он бежал в пасторский дом, сжимая газету в руке, один раз даже поскользнулся на жиже из грязи после дождя и коленом упал в неё. Но это яростное ощущение, клокотавшее у него внутри, перебило все остальные чувства. Джон впервые в жизни словно по-настоящему почувствовал привкус свободы. В дом Уотерса он влетел без стука; дверь была не заперта. Тут же из кухни прибежала Амелия и, запинаясь, стала расспрашивать брата о том, что произошло, почему его штаны такие грязные, и почему он весь раскраснелся. Услышав шум, со двора даже пришёл раздражённый Уотерс. Несмотря на холодный вечер, он был одет в одну только рубашку и бриджи с сапогами, и, видимо, работал в стойле. Отдышавшись и взглянув на обоих супругов, Джон вытянул вперёд газету и произнёс: — Он умер… Он сдох, наконец! Герцог Камберлендский… Мясник Камберленд, сын короля! Умер в конце октября… Представляете? В Лондоне… в своём доме… Сдох! Постепенно успокоившись, парень выдохнул и опустился на ближайший табурет, когда его сестра забрала последний выпуск The Pennsylvania Gazette. Амелия молча развернула свёрток, и Джон, уставясь на неё, заметил, как переменилась молодая женщина в лице. Пастор за её спиной уже собирался что-то сказать, однако она нарочно отошла, взяла свечу на подложке и встала у окна. Джон прекрасно осознавал, что она ощущала в эту минуту, вчитываясь в элегию о скончавшемся на сорок шестом году жизни герцоге — убийце их родителей. Сам младший МакДональд ничего не мог помнить о ночи резни в замке Кемпбеллов, когда англичанин попытался выкрасть его — новорождённого младенца — и увезти куда-то, а то и просто придушить подальше от чужих глаз. Только вот Джон всё равно испытал это ощущение — полнейшее удовлетворение — едва только прочёл новость. Неважно, знал ли он Камберлендского Мясника лично или нет, и сколько бы их не разделяло лет — он всё равно был сыном своего отца. И вот Амелия… Она как раз помнила и пламя, и крики, и кровь, и возгласы проклятий в сторону якобитов. На её месте Джон, как он мельком подумал, наверняка рассмеялся бы от радости. Но она не смеялась, ничего не говорила, пока читала про себя элегию в два объёмных столбца. Джон обернулся и увидел её лицо в отражении оконного стекла. Она то хмурила брови, то часто моргала. И больше ничего. Когда с чтением было покончено, Амелия просто протянула мужу газету и продолжила глядеть в наступающую ночь. — Они называют резню нашей семьи «важнейшим днём», представляете? «Прекраснейшим днём для всей Британии!» — произнесла она, наконец, и Джон вздрогнул от её скорбного голоса. — Повстанцев планы он сорвал… Все их заветные мечты в грязь утоптал. — Родная моя! Он умер! Сдох в одиночестве и позоре! И плевать, что там написали англичашки… — он поднялся и подошёл к сестре, чтобы обнять её, но Амелия дёрнула плечом. — Это всё провокация для кланов… или смешная попытка скрыть истинную суть вещей. — Истинная суть как раз в том, что я обещала его убить. И я ничего не сделала. Я не отомстила. Так что он умер в своём доме, в тепле и уюте… Тогда как наша матушка медленно истекала кровью, даже не встав с постели после твоего рождения… Невольно Джон представил себе это: горящий замок, повсюду хаос, якобиты умирают, и англичане протыкают штыком его мать… Парень мотнул головой, ему и так стало дурно от изменившегося голоса сестры, затем сказал: — Оставь ты эти мысли о мести! Всё это далеко позади! И он тоже! — Какая разница? — она резко обернулась к нему. — Все мертвы! Никого не осталось. Этот королевский ублюдок заслуживал куда больше страданий, чем позор от военных неудач и несколько лет забвения… — Амелия, не надо! Прекрати! — Что?! Ну что? Не делай вид божьего мученика, братец! Не говори мне, что не позлорадствовал, читая это… — И не скажу! — рявкнул с раздражением Джон. — Да, я рад! Счастлив, как никогда, что убийца нашей родни теперь в сырой земле. И на этом всё кончилось! Так что это ты прекрати себя истязать! Ты не Господь Бог, не Дьявол — ты не можешь вершить людские судьбы! Откуда тебе знать… — Довольно уже! Оба МакДональд повернули головы к Генри, прикрикнувшему так грозно, что даже Джон растерялся. Он взглянул на сестру, а она посмотрела на него, и тогда оба виновато прикусили языки. А пастор стоял над ними, как строгий папаша над нашкодившими отпрысками: — То, о чём вы тут рассуждаете, противно Писанию в любом случае! Этот человек всё равно вас не услышит. Вы не раните его, вы не добьётесь справедливости, потому что и жизнь справедливой не была. Да, он в могиле. И да, желание отомстить отравляет своего носителя… уж я-то знаю, как никто другой. Потом он посмотрел на свою жену, потупившую взгляд. И Джон заметил, что она искусала губы. А ещё нервно цепляла ногтем дыру в своём переднике. Её глаза потемнели и увлажнились, так что Джон мысленно обругал себя за несдержанность. Наверное, не в его власти было говорить кому-то о мести. Да и пастор говорил куда лучше. И вдруг парень почувствовал ладонь на своём плече, когда Уотерс подошёл ближе. Одну руку он положил Джону на плечо, другой поправил выбившийся из причёски рыжий локон Амелии, и произнёс уже куда спокойнее, даже бодрее: — Однако запомните, вы оба! Никто — слышите? — никто не смеет упрекать вас в том, что вы чувствуете. Если хотите торжествовать, тогда торжествуйте! Хотите праздновать? Быть посему! Этот человек разрушил множество жизней. Разрушил и вашу семью. Просто не позволяйте воспоминаниям о том, что он натворил, разрушать то, что у вас осталось. Обещаете? Послышался треск углей в камине. А затем щенок Финн заскулил во сне. Он дремал как раз напротив огня. Джон опустил голову так, чтобы пастор не видел его лица. Зато он видел, как покатилась слеза по розовой щеке Амелии, и как она потом утёрла её кружевом на рукаве платья. Джон не знал, что и думать. В детстве его учили никогда не ныть и быть крепким, как скала. Юность он провёл в скитаниях, закалённый кочевой жизнью на грани смерти. Казалось бы, пора стать стойким и надёжным. Настоящим мужчиной. Но почему-то сейчас, после пронзительных слов Уотерса, он ощутил себя по-глупому уязвимым. Как младенец, оторванный от матери… Младенец без материнской любви — кем он и являлся всегда. И, увы, никак не мог избавиться от этого бремени. Амелия продолжала всхлипывать, хотя Генри уже ласково вытер её слёзы. Джон больше не хотел ни о чём думать. Он сделал шаг и обнял сестру так крепко, как было дозволено, учитывая её положение. Она, хоть и не сразу, но положила руки ему на плечи тоже и успокоилась. В какой-то миг ему показалось, что ребёнок у неё в животе зашевелился. Джон было решил, что это лишь его фантазия, однако по удивлённому взгляду Амелии понял — всё было взаправду. Два прекрасных малахита в обрамлении густых ресниц взглянули на него с поразительной нежностью… Совсем как в тот день, на берегу Гебридов, когда они нашли друг друга. Этой ночью младший МакДональд не вернулся в пустой дом, а остался спать здесь, на скамье напротив камина. Компанию ему составил зевающий между пробуждениями и сном уставший щенок. Проснулся Джон рано и с удивлением отметил, как ярко светило рассветное солнце. День обещался быть тёплым и безоблачным. Потрепав пса за ушами, парень оделся, сунул в рот кусок чёрствой булки со стола и неспешно отправился на лесопилку, которой вскоре предстояло закрываться перед зимним сезоном. По дороге на работу он всё размышлял о бесславном конце королевского сына. То, как красочно была расписана элегия, Джона не особо задело; в его обывательском понимании все те броские слова были просто пустым мусором, извергнутым английскими поэтами за гроши. Возможно, в будущем никто уже не станет вспоминать о герцоге Камберлендском, как о герое. Может, его даже заклеймят жестоким убийцей… Кто знает? Джон думал и о сестре. О будущем, скрытом за туманной дымкой. О том, как всё сложится, если он отправится в экспедицию в следующем году. Вряд ли он сможет дождаться появления ребёнка, и тогда придётся выбирать. И Амелии тоже нужно будет сделать выбор… Нет… Она наверняка решит в его пользу. Она всегда старалась заботиться о нём и говорила, чтобы он строил свою жизнь. Она отпустит его и пожелает удачи… Вот если бы дорога на запад и обратно завершилась хорошо, он бы вернулся закалённым и опытным путешественником, и тогда хоть днями напролёт нянчился с племянником. В его мыслях почему-то был образ рыжеволосого мальчугана и никак иначе. И глаза были бы тёмно-зелёные… А ещё нужно намекнуть Амелии про шотландское имя, пока Уотерс не придумал такое, которое навевало бы южными колониями… С этими мыслями Джон отработал целый день, отвлекаясь настолько, что в какой-то момент чуть не отрезал сам себе палец пилой. Царапина была глубокая, но он просто посмеялся, к удивлению старшего бригадира. Вечером, несмотря на порывистый ветер, Джон отправился в таверну, ожидая увидеть там множество знакомых. Ему не терпелось перемыть косточки всей королевской семейке из-за смерти Камберлендского Мясника и принятия Гербового акта. Только вот по прибытии в заведение парень с удивлением обнаружил, что дверь заперта, а окна прикрыты дубовыми ставнями. Внутри явно собрался народ, однако никто не ответил, и было довольно темно. Снаружи, под крышей, оказался разожжён один единственный фонарь. Джон долго стучал по двери. Наконец, скрипнул засов, и высунулась лохматая голова меховщика по имени Амос Гордон. Обычно он был зачинщиком пьяных споров и шумного застолья, если такое случалось при должном настроении местных. Джон удивился, разглядев раздражение на морщинистом, как у китайского мопса, лице мужчины, и спросил, отчего его не пускают внутрь. — У нас частное собрание, парень! — рявкнул меховщик. — Зал сегодня занят важными лицами. — Вы серьёзно? — Джон нахмурился. — Что за лица такие? Почему не было объявления? — Потому что собрание внезапное и срочное! Не мешайся! Иди домой! — Я тут не чужой, нечего пихаться! Дайте хоть кружку пива, я выпить пришёл… — Сегодня придётся остаться трезвым! — Но тогда дайте хоть фонарь, — молодой человек попытался надавить на жалость, — уже почти ночь на дворе… Гордон вдруг так грубо ткнул его кулаком в плечо, что Джон едва удержался на крыльце. Благо, смог ухватиться за дверной косяк. Это было уже слишком подозрительно, и он постарался заглянуть в таверну через мужчину, однако тот резко захлопнул перед носом парня дверь, прорычав напоследок: — Пошёл вон по-хорошему, пока палкой не погнал! После этого Джон припомнил все известные ругательства, даже на гэльском, и выкрикнул их, правда уже в пустоту. Потом обошёл здание, но ни подслушать, ни подсмотреть ничего не смог. Сплюнув со злостью на землю, он развернулся и пошёл по тропе в сторону дома. Луна хоть и светила ярко, и небо на вечерней заре оставалось чистым, всё равно Джону было не по себе бродить по пустынной дороге в одиночку. Ближайшие дома так странно погрузились во тьму, нигде не горел огонь. Обычно был слышен лай собак, или как кое-где мычали в загонах коровы, но сейчас Джон успел заметить опустившееся на округу затишье. И ни одного человека от самой таверны. Подходя к дому, он уже порядком нафантазировал всякого. Решил, что это бунтовщики собрались со всего Антрима, и теперь планируют очередной протест против британского правительства. Странно только, что в таверну не пустили, хотя обычно участие молодёжи приветствовалось. Джону стало одновременно и обидно, и любопытно; он так глубоко ушёл в себя, что даже не заметил в полутьме фигуру, расположившуюся вдоль кухонной стены. Парень резко обернулся, когда в комнате вспыхнул огонёк — это зажглась масляная лампа в чьей-то руке. Джон уже хотел было схватиться за ближайший предмет, которым являлся скрипучий табурет на трёх ножках, однако, разглядев при свете лицо незваного гостя, обомлел и замер на месте. — Мегера… — выдохнул Джон. — Это ты? Упираясь плечом о стену, напротив него действительно стояла бывшая пиратка. Они не виделись уже больше года, но Джону показалось, будто вечность прошла. Мегера выглядела, как и прежде — самоуверенной и надменной, с этой её усмешкой на тонких губах. Сейчас она была одета в мужской костюм и кожаные ботфорты, как у королевского драгуна. Джон и обдумать ничего не успел, он так обрадовался, что прежние чувства внезапности и испуга мигом отошли на второй план. Он кинулся к женщине с объятиями, с благоговением вдохнув запах, исходивший от её камзола — дождь, сено и костёр. Парень не сразу заметил, что подруга даже не обняла его в ответ. Прямая, без движения, она будто позволила к ней прижаться. Когда он отстранился, с улыбкой взглянув в её лицо, она уже не ухмылялась. Теперь Джон заметил, что волосы под старой треуголкой были обрезаны ещё короче и более небрежно, чем раньше. — Где ты была? Что с тобой стало? Мы и не знали, куда ты подевалась! Халсторн сказал, ты сбежала после встречи с ним! — заторопился Джон, всё больше и больше опасаясь этого безрадостного лица. — Да ты похудела, так непривычно… Мегера, почему ты ушла? Я скучал… — Ты скучал? Уверен? — Ну… да… — А мне кажется, вам тут скучно не было, с новым-то родственничком. Джон удивился, затем нахмурился, осознав, что она говорила о Генри Уотерсе. Известно, что Мегера никогда его не жаловала, но Джону всё равно не понравился тон её голоса. Слишком много в нём было желчи… и осуждения. — Ты, видимо, слышала, что Амелия снова вышла замуж этим летом. Знаешь, зимой она была совсем плоха… Потом уехала Магдалена, и мы впали в уныние. Короче говоря… преподобный ей очень помог, ну и вот… Женщина вдруг рассмеялась и хлопнула парня по плечу. Смех прозвучал наиграно и фальшиво, и это насторожило ещё сильнее. Джон стиснул зубы и вытерпел непривычный надменный хохот. Мегера, утерев уголки глаз, схватила молодого человека за плечо и толкнула его за кухонный стол. Это было грубое движение, но Джон промолчал. Мегера же встала по правую руку от него и стала расспрашивать об иных переменах за прошедший год. Джон припомнил всё, о чём знал. О Магдалене, о жизни Амелии в пасторском доме (правда, не упомянул о беременности на всякий случай), о своих поездках в Виргинию к господину Вашингтону. А потом наступила неприятная длинная пауза. Джон на расстоянии ощущал, что с Мегерой было что-то не так. От неё веяло чем-то чужим, инородным. Сейчас, рядом с ней, он почему-то не чувствовал себя в безопасности. И её тёмные глаза уже не смотрели на него, как прежде. В последний раз очень тихо задав вопрос о том, что случилось, Джон знал, что ответ вряд ли его удовлетворит. — Я долго путешествовала, дружок, — сказала Мегера, глядя уже куда-то в окно. — Много чего повидала. И много чего нашла. Обзавелась парочкой новых приятелей и, благодаря им, наконец, поняла, чего мне не хватало. — Правда? — Истинно! — усмехнулась она. — А чего это у тебя голос дрожит? Боишься старую подругу? — Ты будто изменилась… Тут же гнев отразился на загорелом лице Мегеры. Оскалившись по-хищному, она лишь ответила: — Всё меняется, мой дорогой. И ты не поверишь, какие перемены грядут для всего этого места! Я вернулась как раз, чтобы продемонстрировать это. И принесла с собой кое-что важное. — Могу я узнать, что именно? Свет от лампы отразился в её тёмных глазах, и этот блеск почему-то заставил руки Джона задрожать. А потом прозвучал жёсткий ответ: — Ваше воздаяние!

***

Ещё издалека, подъезжая на телеге к ограде с правой стороны, Амелия заметила, что в окнах не горел свет. Это было странно, так как она рассчитывала попасться Генри с поличным: днём, пока он был на службе в церкви, она ускользнула в компании собаки, забрав телегу, ведь до владений семьи Маккалоу путь был неблизкий. Супруг просил её осторожничать и не перетруждаться, но желание увидеть Арчибальда оказалось сильнее, и Амелия решилась на поездку. Арчи Маккалоу шёл одиннадцатый год и, несмотря на травму и её последствия в виде головной боли и неприязни громких звуков, держался он хорошо. Амелия боялась, что родители решат не пускать её в дом, не позволят встретиться с мальчиком, однако его мать встретила бывшую учительницу радушно. А когда узнала, что Амелия в положении, безумно за неё обрадовалась и пригласила к столу. Арчибальд часто занимал себя чтением, и в столовую вышел ненадолго, всего лишь поздороваться и дать знать, что он чувствовал себя лучше. Лоусон Маккалоу, правда, призналась, что ребёнку ещё снились кошмары. Тогда Амелия с задумчивостью ответила, что они и ей снятся. Ирландцы по происхождению, Маккалоу всё больше отдалялись от своей родины, и это было заметно во многих вещах. Почти пропал их акцент, большинство вещей из-за океана распродали или раздали, а теперь вся семья намеревалась переехать на юго-запад, куда-нибудь ближе к озёрам, где пустовали и требовали внимания земледельцев бывшие французские территории. Амелия немного расстроилась. Почему-то ей казалось, будто она ещё сумеет вернуть Арчи его прежнюю жизнь, обучая его и остальных детей Маккалоу. А теперь с их отъездом ей словно придётся расстаться с чем-то очень дорогим. Из-за долгого разговора с Лоусон Амелия совсем забыла о времени, так что возвращалась она уже на вечерней заре. Пока Финн преспокойно сидел позади, Амелия правила телегой и старалась не думать, что ей нужно попрощаться с ещё одной частичкой прошлого. Возможно, это было к лучшему. Всё равно бедняга Арчи не сумел бы прожить тут всю жизнь. Любая тропа здесь всегда будет напоминать ему о резне в школе… Амелия занервничала, осознав свою провинность перед Генри. Он уже должен был вернуться, потому что ещё утром дал слово закончить дела пораньше. А значит, отчитает её, как настоящий церковник. И вот, телега въехала во двор, а вокруг, как и в доме, стояла гробовая тишина. Щенок, обычно беспечный и резвый, почему-то заскулил, выпрыгнув из повозки, но Амелия не придала этому значения. Однако в доме всё-таки очень темно… И даже угли в глиняном горшочке, прикреплённом снаружи, не горели как обычно. — Генри! Генри, ты здесь? — окликнула Амелия, но никто не отозвался. Эта вязкая тишина ей совершенно не нравилась, только вот стоять перед домой тоже не было смысла. Амелия зачем-то прижала руку к животу и, присвистнув, пошла к двери. Но пёс с упорной настойчивостью встал, как вкопанный, перед крыльцом, и зарычал сквозь стиснутые челюсти. Его хозяйка прислушалась… Ничего. И пусть страх ледяной струйкой вливался ей в душу, она постаралась проигнорировать растущую тревогу. Амелия всё же вошла в дом, утопающий в темноте и запахе тлеющего костра. Едва она это сделала, что-то или кто-то врезался в неё сзади, и резкая боль пронзила поясницу. Амелия закричала в ужасе, одновременно испугавшись и падения, и того, что некто пробрался в дом… Но она не свалилась на пол. Чужие руки подхватили её и сжали, словно в обруч, такой стальной хваткой, что ей едва не вывернули суставы. Всё, о чём она успела подумать — это отсутствие Генри и безопасность её ребёнка. Амелия стала вырываться, собралась закричать, но большая огрубевшая ладонь заткнула рот, так что осталось лишь мычать и хныкать. Боль и ужас смешались в одно: в голове закрутились столь кошмарные мысли, что любой другой помешался бы. Но Амелия проходила уже испытания воли, страха и силы не единожды, она и теперь заставила себя не поддаваться панике. В какой-то миг она решила, что это мог быть сон. Что тот самый мир, где за нею охотились тени мёртвых, поглотил её по-настоящему… Но чужие руки были слишком реальными, чей-то запах пота так резко бил по обонянию, что это никак нельзя было назвать кошмарным сном. А затем внезапно, словно по незримой указке, в комнате зажёгся свет, и её ослепило сияние двух, затем трёх и четвёртой ламп, загоревшихся друг за другом. Еле разлепив потом глаза, Амелия с трудом разглядела что-то на полу напротив себя. Ужас сковал её, заставив всё тело вздрогнуть. А потом она закричала так, как если бы Ад разверзся перед её взором. На полу лежал Генри, и его лицо едва ли можно было распознать из-за кровавых подтёков и тёмно-синих гематом. Губы стали бесформенные, а правый глаз совсем закрылся под взбухшими веками. Его не просто били по лицу. Кто-то нарочно желал изуродовать его до неузнаваемости. Из-за своего глухого крика Амелия мгновенно охрипла. Её стал душить плач, и она ничего не могла с этим поделать. Она всё смотрела на своего мужа и не верила в то, что видела. Генри лежал связанный, руки ему стянули очень туго за спиной, его рубашка была изодрана и вся в крови. Но мужчина был жив, его губы шевелились, и из уголков рта сочилась алая густота. Амелия рванулась по наитию к нему, но её удержали. Она даже не услышала, как снаружи залаял щенок, а потом хлопнула дверь, и стало так шумно, что сомнений уже не осталось. В дом не просто кто-то проник. Здесь находились несколько человек, и все они терпеливо выжидали, пока Амелия не вернётся. Как минимум двое возвышались над связанным Генри, один держал испуганную женщину, чтобы она не вырывалась. Ещё некто разговаривал с остальными откуда-то из глубины дома. Но Амелия никак не могла сосредоточиться на словах. Уши заложило, всё тело ныло из-за толчка в спину и неудобной позы, а перед слезящимися глазами стояло лишь одно: избитый до невозможного Генри, едва шевелящий пальцами связанных рук. Болтовня вокруг стихла, когда скрипнула дверь, и в дом вошёл человек, будто нарочно громко шаркая по деревянным половицам. Не успела Амелия и головы повернуть, как ей в ухо выдохнули грубое «На колени!», а затем ей просто надавили на плечи, и она сделала, как было велено. Высокий человек в чёрном захлопнул за собой дверь. Затем снял с головы широкополую шляпу и стянул платок, скрывающий половину лица. В дом с собой он принёс запахи сырой земли, сена и чего-то, напоминавшего застоялую болотистую воду. Света от ламп было достаточно, чтобы Амелия могла разглядеть его, стоя на коленях. И в конце концов он вдруг сам опустился перед нею, как можно ближе. Никто больше и звука не издал, кроме избитого мужчины на полу. Он хрипел громко и тяжело. Амелия посмотрела в лицо того, перед кем ей было приказано пасть на колени. Её сердце словно пронзила длинная острая игра, и всё потому, что она узнала его. И длинная неровная борода, и новые морщины, и глубокий шрам, пересекающий лоб, переносицу и висок слева направо — ничто не помешало бы ей узнать его. По крайней мере, этот пристальный острый взгляд серых глаз остался прежним. Это был Томас Стерлинг, во плоти. Настоящий, живой. Не фантом из кошмарных снов. И смотрел он так, словно готов был испепелить всё вокруг в карающем пламени своего гнева.