Музыка Нового Света

Скрипка умолкла, наконец, и Амелия вздохнула спокойно, иначе в какой-то момент она бы не выдержала и закрыла уши, лишь бы не слышать эту издевательскую музыку. Стерлинг тем временем отложил инструмент, снял камзол и ослабил нервным движением шейный платок над белым воротом рубашки. Шляпу он тоже снял, и Амелия, наблюдавшая за ним, удивилась, как отросли его волосы, которые он собирал теперь лентой на затылке. Томас схватился за спинку деревянного стула и протащил его поближе к постели, чтобы сесть рядом. Этот отвратительный скрежет по голым половицам заставил Амелию скривиться. Он же напомнил ей лишний раз о том, где она находилась, что вообще происходило… и что могло бы ждать женщину в её положении. Извечная подруга-тень, как ей показалось, мелькнула где-то у окна, затем исчезла в ночи под шум ливня. Вот теперь она точно одна — и никто не подскажет, как справиться с этим кошмаром. Увы, деваться отныне некуда. Да и какой смысл бежать от неизбежного? Всё равно это настигнет, и придётся столкнуться лицом к лицу с прошлым, протянувшим столь близко свои цепкие костлявые руки… Амелия со вздохом взглянула на Томаса. Он тем временем уселся удобнее, закинул одну ногу на другую, и смотрел на несчастную бледную женщину со странным выражением. То ли осуждение, то ли жалость. — Ты всё-таки её сохранила. Это уже о чём-то говорит, — произнёс он, едва заметно кивнув в сторону скрипки у стены. — Не продала, не выбросила… Он, разумеется, был против оставить её? Но ты настояла, так что он пошёл навстречу. Конечно, он сделал это! А как иначе? Ведь ради тебя он и не на такое пошёл. Я-то знаю… Я тоже убивал ради тебя… Амелия смутно представила неприятные события прошлого. Представила невольно, а на самом деле не хотела. Она понятия не имела, что будет дальше, чего вообще от неё добивался Стерлинг. Картинка реальности выстроилась довольно чёткой, и никаких светлых перспектив она не являла ни для неё, ни для ребёнка, которого она носила. Если Генри и вправду организовал нападение на отряд Томаса, чтобы избавиться от него, было ясно, как день, кем Амелия являлась теперь в глазах окружающих. И неважно, что она ни о чём не подозревала. Она была женой беглеца и убийцы… Впрочем, как и несколько лет назад. Машинально она улыбнулась, но и эта улыбка быстро погасла. — Что это вас так веселит, мадам? — спросил Стерлинг, прищурившись. — Лишь то, как всё повторяется. Как легко я обманываюсь. Как легко цепляюсь за призрачную ниточку счастья… — Намекаешь на наше прошлое? И на него? Ох, избавь от излишних сравнений! Мы с тобой бежали от несправедливой власти. И не только ради нашей свободы, но и во имя нескольких десятков душ… После того, как поняли, что друг без друга не можем жить. А что он? — Стерлинг с презрением приподнял левую бровь. — Я знаю, что он спалил дотла дом своего детства вместе с его обитателями. В бегах он помогал вражеским племенам атаковать не только форты и стоянки британских военных, но и поселения белых пилигримов… Эдакий мститель-ренегат. Всё ещё считаешь, что он такой же, как мы? Нервным движением он утёр пальцами глаза и выдержал паузу, словно силы говорить у него заканчивались. Амелия всё всматривалась в его лицо, его фигуру, пытаясь из-за этого образа дерзкого призрака отыскать хоть каплю былых чувств, но не могла. Всё, что было в ней теперь — жалость к нему и жалость к той любви, что умерла. Это потому, что её привязанность к Генри Уотерсу, который даже не был Генри, стала настолько велика? Или потому, что любовь к Томасу Стерлингу угасла достаточно, чтобы она могла отпустить его окончательно? А может, она просто устала от всего этого? — Сейчас я расскажу тебе ещё одну историю, — заговорил он снова, пригладив ладонью длинные пряди волос. — Жил на свете один скромный молодой человек. Жил, соблюдая Заветы, неустанно молясь Богу. С благодарностью и смирением принимая всякие земные испытания. И вот, в возрасте двадцати четырёх лет, посвятили его в пасторы через рукоположение при церковном совете, в Южной Каролине… Дали ему приход в Антриме, документы и благословение на дорожку… Звали того милого парня Генри Уотерс. И до Пенсильвании он так и не добрался… — Прекрати, пожалуйста, — Амелия вскинула голову с тошнотворным ощущением, что его дальнейшие речи могли бы её убить. — Не надо. Не продолжай… — Нет, я продолжу! И ты будешь слушать! — оборвал Томас её резким тоном; его лицо некрасиво исказилось в презрении из-за шрамов. — Не для того я провёл целый год, скрываясь и вынюхивая правду. Чтобы закопать её? Да ни за что, моя дорогая! И, как бы ни было больно, ты выслушаешь меня! Ты обязана это сделать! Она ничего не сказала. Ей больше не было страшно или обидно. Даже боли не было. Она и так всё понимала. Об Эрике и его деяниях, их последствиях и всём, что ожидало впереди. Стерлинг тем временем продолжал, и к его хрипловатому голову прибавилось чуть больше яда: — Однажды кто-то проходил по старому тракту, который пролегает под Вороньим нагорьем на западе Виргинии. Они обнаружили там труп без каких-либо документов. Опознать его уже, казалось, было невозможно… Если бы не местный констебль, решивший сохранить изношенные ботинки, сделанные в «Кордэ и Сыны». Всего одна эта лавка — на целую провинцию Южной Каролины, ты представляешь? После этого он поднялся, тяжёлым шагом отмерил небольшое расстояние до постели и опустился перед Амелией на одно колено. Она не шевельнулась, несмотря на то, как мучительно тяжело было смотреть в эти серые глаза, полные ненависти, жажды отмщения… и чего-то, что, видимо, предназначалось только ей. — Человек, которого ты знаешь под именем Генри Уотерс, никогда даже не принадлежал церкви, — на тонких губах мелькнула усмешка, когда Томас взглянул ей в глаза. — Он украл чужую личность. Чужую жизнь. Украл всё, что должно было принадлежать Уотерсу! Проклятье! Да он даже не дальний родственник пропавшего в колонии Роанок Уотерса! Уж не знаю, убил ли он настоящего пастора по дороге в Антрим, или же тот бедняга сам почил… Надави я чуть сильнее, возможно, господин Де Герр и сознался бы… Да только в этом нет более никакого смысла. Вдруг его рука оказалась возле её лица. Прежде эта рука ласково касалась рыжих локонов, перебирала их нежно, будто струны изящного инструмента, а иногда ложилась ладонью и скользила всё ниже, вдоль груди и рёбер, в ожидании новых любовных ласк… Сейчас Томас снова касался её. Но никакой нежности не было. В этих прикосновениях словно не осталось ничего. Пустота и только. Будто бы это призрак дотронулся до её щеки так, что Амелия не удержалась и дёрнулась назад. Её резкое движение разозлило мужчину. Как он скривил губы в недовольстве! Как сверкнули его глаза! А затем этими же пальцами он слегка надавил ей на шею, и вот тогда пришлось Амелии замереть, едва дыша. — Ты теперь меня ненавидишь? После всего услышанного? — произнёс он, подавшись к ней. — Ненавидеть следует его! Только его! Он разрушил нам жизнь! Он украл тебя у меня! Наградил этим… этим ублюдком, который должен был стать моим! И ты всё ещё его любишь? Ты вообще любила меня когда-нибудь? Последний вопрос стал для неё хуже пощёчины. Это слегка отрезвило и придало Амелии сил на последний рывок незримой борьбы. Она вдруг схватилась за его руку, лежащую у неё на шее, скинула с себя, затем сказала с яростью, о которой сама не подозревала: — Не смей ставить под сомнения самые светлые чувства в моей жизни! Даже не смей забирать у меня то последнее, что осталось от прежней Амелии Стерлинг! Я любила тебя, каким бы ты ни был! Безголосым сыном лорда или безжалостным пиратом! Я отправилась за тобой на эту проклятую, Богом забытую землю, где нет ничего, кроме войны, крови и пепла — всё это только потому, что я любила тебя! Она толкнула его в грудь, и Томас слегка пошатнулся, но удержался, схватившись за края постели. Его глаза метали молнии. Шрамы на лице придавали гневному выражению странные тени, которые, в иное время, вполне могли бы напугать любого незнакомца. — Ты лгал и использовал меня, а я всё равно отправилась за тобой! Я была твоей, но ты выбрал войну… Как раз тогда, когда был мне нужен! — жёстко продолжала Амелия; в конце концов, голос её сорвался до крика. — Я сходила с ума… Я почти отдалась тьме, когда Генри… то есть Эрик пришёл и вытащил меня на свет. Да, господин Стерлинг! Он стал моим мужем, когда я решила, что ты погиб, когда весь мой прежний мир рухнул! И мы оба набрались смелости, чтобы оплакать его и стереть окончательно! Только так мы могли начать жить заново и не смотреть… Она не ожидала, разумеется, что такое случится. Но когда Стерлинг хлестнул её по щеке, Амелия едва не прикусила язык. В любом случае, она мигом ощутила кровь во рту. Выдохнув, больше от внезапности, чем от боли, она тут же прижала прохладный кулак к раскалённой щеке. Томас же схватил её за другое запястье и дёрнул на себя так, что она почувствовала от него запах пота и влажной земли. — Нет у тебя мужа, кроме меня, пташка. В нашем мире так не бывает! Или ты думаешь, что после всего случившегося, я просто позволю этому мерзавцу отнять то, что по праву моё? Последнее, что было и есть? — тонкий рот Томаса сложился в презрительную улыбку. — Я не мёртв, и ты, как видишь, тоже жива. Осталось лишь избавиться от последней преграды. Эрик Де Герр приговорён к повешению, и случится это через два дня. Губернатор Пенн любезно предоставил мне шанс привести приговор в исполнение и отомстить за всех несчастных, кого эта мерзкая тварь уничтожила… За нас с тобой в том числе! Он столь резко её отпустил, что Амелия едва не упала на спину. Глядя на то, как он поднимается, затем надевает камзол, она догадалась, что Томас вот-вот уйдёт. И тогда точно всё закончится. Она попыталась встать с постели, однако ноги почему-то были ватными, так что Амелия буквально соскользнула на дощатый пол. Стерлинг заметил её попытку подняться, но лишь продолжал смотреть жестоким взглядом. Её трясло, почти лихорадило. В голове крутились только последние слова об Эрике. Теперь его повесят. Эрик умрёт. Вот и всё. Амелии вдруг захотелось закричать во всё горло. Забиться в истерике, свернуться на полу калачиком, обняв живот, защищая ни в чём неповинного ребёнка… Но этого нельзя было делать. Если она так поступит, то надоедливая тень окажется права. Поддаться панике, сдаться — значит, уйти в тёмный мир. А ей — Амелии Сенджен МакДональд — ни в коем случае сейчас нельзя уходить. Бросившись вперёд, она вцепилась руками в Стерлинга. Он дёрнулся с гневными оскорблениями, однако она не отпустила. — Прошу тебя, Томас! Я заклинаю! Видишь, я на коленях стою! — взмолилась она осипшим голосом. — Что хочешь делай, только не убивай его! Оставь ему жизнь… — Ты, видимо, действительно спятила?! — побледневший, он смотрел так, будто не узнавал её. — Де Герр — убийца и предатель! Я своё помилование вернул, проливая кровь за британскую корону, переступая через гордость! И всё ради нас — тебя, меня, наших людей! И ты сейчас просишь не убивать ублюдка, по вине которого погибли мои друзья? Эрнан и остальные! А потом он просто взял и украл у меня жену!.. — Я не прошу его помиловать! Я прошу за его жизнь! Отмени казнь, умоляю… Он не дал ей закончить, когда резко схватил за руку и заставил подняться. Их лица теперь оказались близко друг к другу. Амелия не чувствовала, как слёзы текли по щекам, она лишь старалась не отводить взгляд от серых глаз, не терять из виду их лихорадочного блеска. Неприятный спазм скрутил внутренности, и живот затянуло тягучей болью, однако она стерпела, да и сила, с которой Томас сжал ей руку, была куда явственней любой другой. Когда он заговорил, Амелии показалось, что он на глазах побелел от злости: — Поверить не могу в то, что слышу это от тебя! Выходит, что Мегера всегда была права, и мне следовало отдать тебя в сумасшедший дом ещё несколько лет назад?! От этих слов ей сделалось дурно. Настолько, что в голове едва не помутилось. И лицо когда-то любимого ею мужчины расплылось перед Амелией из-за слёз, и ноги её уже не держали. Когда он отпустил несчастную, она осела на холодный пол да так и осталась сидеть: с остекленевшим взглядом, покрасневшими глазами, бледная и измученная, словно все жизненные соки из неё выжали. Стерлинг же, глядя на неё, заметно насторожился, но она уже не заметила этого. Здесь было холодно и достаточно сыро, чтобы вскоре подхватить простуду. Где-то на задворках сознания Амелия смутно подумала об этом, но всё, на что хватило сил — это положить руку на свой выпирающий живот. А потом она произнесла глухим, будто вовсе не своим голосом, даже не осознав этого: — В таком случае… ты волен делать со мной, что захочешь… Потому что с этой минуты всё уже потеряло смысл. Сколько она так просидела под шум дождя, не шевелясь, едва моргая, дрожа от холода, Амелия даже не подозревала. Оказалось, в это время Стерлинг ходил по комнатке взад-вперёд, будто загнанный зверь, безнадёжно ищущий выхода. Наконец, он встал перед окошком, и долго смотрел на унылый серый пейзаж за стеклом. Затем Томас заговорил, сухо и бесстрастно: — Так ты желаешь сохранить ему жизнь? Так сильно, что готова позволить запереть тебя в четырёх стенах? Амелия его услышала, чётко и ясно. Приподняв голову, она уставилась ему в спину. Затем с трудом выдохнула «да». И он тоже её услышал. — Мы уедем отсюда. Далеко на восток. Там ты родишь этого ребёнка… и я сам решу, что с ним делать. Ты привыкнешь, обязательно. Как любящая жена ты обязана привыкнуть… В конце концов, ты любила меня, верно? Томас обернулся, и их взгляды встретились. Скорбное выражение на усталом лице его говорило о полном поражении. О принятии реальности, которая была ему омерзительна. Впрочем, Амелия ощущала то же самое. К её удивлению, дитя внутри неё заметно толкнулось, как раз под её ладонью. Сдерживая рыдания до дрожащих губ, Амелия кивнула. Затем ещё раз, для верности. Стерлинг подошёл к ней, помог встать и добраться до постели, куда он её усадил и накрыл покрывалом, штопанным из разноцветных лоскутов. Потом надел свою шляпу и произнёс: — Дай мне слово, что забудешь его. Не в силах больше смотреть Стерлингу в глаза, Амелия опустила голову и ответила утвердительно. — Тогда и я даю своё слово, — произнёс он всё так же сухо. Правда перед тем, как Томас открыл дверь, она решилась задать вопрос, возникший столь внезапно, что она сама удивилась: — А Магдалена?.. Она вообще добралась до Рима? Он ответил не сразу, но Амелия и без того боялась предполагаемого ответа. Однако Стерлинг лишь нахмурил брови, и брезгливое выражение ненадолго мелькнуло на его лице. — Это было первым, о чём твой брат спросил Де Герра при последней встрече. Тот поклялся, что не имеет отношения к письмам вашей няньки и к тому, что с ней происходило после отплытия… Надеюсь, ты счастлива теперь? С этими словами он вышел вон из бывшего кабинета губернатора, с силой захлопнув за собой дверь. Просидев несколько минут неподвижно, Амелия почувствовала, как силы стали покидать её тело и разум. Она легла на бок и закрыла глаза, провалившись во тьму, где она отныне была в полной безопасности.

***

В какой именно час это произошло, она не осознала, однако пробудилась резко из-за того, что кто-то повернул ключ в замке массивной двери. Петли скрипнули, и Амелия медленно приподнялась, опираясь на локоть, чтобы взглянуть на вошедшего. Только вот никто так и не вошёл в комнату. Дверь приоткрылась, и снова стало тихо. Амелия догадалась теперь, что некто решил её выпустить. Всё ещё ощущалось неприятное жжение в животе, то поднимающееся вверх, то снова бьющее по утробе, будто горький ком не давал покоя. Но ей уже не было холодно, так что молодая женщина встала с постели и направилась к выходу. Несмотря на лёгкое головокружение, ступала она ровно и осторожно после того, как выглянула в коридор. Стояла пугающая сумеречная тишина. И никого вокруг. Даже дворовые псы не лаяли. Видимо, было совсем ещё рано, и весь форт дремал. Амелия ненадолго прикрыла глаза. Мысленно она велела себе быть смелой. Положив руку на живот, она пошла дальше, не забыв закрыть дверь комнаты. Прежде обитаемое здание, полное жизни, служило больше складом и временным укрытием, а также местом для заседаний совета Антрима и Камберленда и почётных гостей провинции. Было ясно, отчего Амелию заперли именно здесь — отсюда её бы увезли, куда Стерлинг ни пожелает, подальше от глаз соседей, которые, несомненно, уже прознали о «Генри Уотерсе» всю правду. «Эти люди никогда бы его не простили, — подумалось ей; она как раз спускалась на первый этаж форта. — Они разорвали бы его на части и без помощи Томаса… Нужно торопиться!» Оказавшись внизу, она едва сдержала крик — живот скрутило резким спазмом. Амелия ухватилась за деревянную балку и простояла так, согнувшись почти пополам, пока боль не отпустила. И всё равно она решительно пошла дальше, пока ни одна живая душа не попалась на пути. Отсюда до выхода из здания было лишь два пути: по узкому коридору направо, где находились склады с оружием и порохом, или через кухню, которой уже не пользовались. Амелия выбрала ближайший путь, так как ей показалось, что дальше по коридору кто-то разговаривал. Медленно передвигаясь, она пробралась через кухонное помещение и с трудом открыла дверцу наружу. В лицо ей тут же ударили запахи влажной земли, травы и чего-то тухлого. Оказалось, что поблизости находилась выгребная яма, внушительная по своим размерам, и, увы, здесь Амелии не повезло. Через минуту тщетных попыток сдержаться, её стошнило прозрачной жидкостью, и пришлось остановиться под стеной первого же соседнего здания. То была когда-то деревянная часовня, сейчас полуразрушенная. Сквозь окно можно было разглядеть остатки былого убранства вроде крестов, скамеек и какого-то полотна багрового цвета… Амелия сплюнула на землю и двинулась дальше, пошатываясь и держать одной рукой за стену. Тут, снаружи, на холодном осеннем воздухе, ей почему-то всё казалось странным. Стены форта — в трещинах и растительности, разрушенные — тянулись бесконечно; небо, затянутое тучами, будто нависло где-то в опасной близости; и путь, по которому она должна была дойти до внутреннего двора, чудился неправильным, долгим не по законам природы. Отдышавшись достаточно, чтобы тошнотворное ощущение прошло, Амелия наконец разглядела в траве тропинку и пошла по ней. На заре, после точной грозы, всё вокруг казалось тяжёлым и серым, вековые камни неумолимо давили, и Амелии не хотелось ничего более, лишь поскорее убраться подальше отсюда. Но это было так странно, что никто до сих пор не обнаружил её, гуляющую по территории в одиночку. Никто не остановил, не окликнул, а в большинстве окон здания, кроме двух на первом этаже, не горел свет. Амелия помотала головой — перед глазами всё плыло. Но зрение восстановилось, когда она заставила себя успокоиться. Несмотря на все подозрения и жуткое ощущение тяжести в теле и горечи во рту, она всё же прошла подальше и заглянула за угол часовни, откуда весь внутренний двор был виден, как на ладони. — Господи… Боже, помоги! — сорвалось с губ, когда Амелия оказалась перед виселицей, возведённой совсем недавно. Забыв про ночную прохладу, о боли и головокружении, она бросилась к этой жуткой конструкции, возвышающейся посреди двора на фоне серых стен. Амелия едва не поскользнулась на жиже после дождя, а когда глаза женщины метнулись выше, сердце её замерло. Руки у несчастной похолодели мгновенно, ноги подкосились, и она, наконец, упала на колени в грязь перед виселицей. На крепкой верёвке, по середине деревянной балки конструкции, висело тело мужчины. Одетое в лохмотья — изодранную серую рубаху и штаны — оно свисало внутрь открытого под босыми ногами люка. Лицо разглядеть было трудно, так как голова склонилась низко к правому плечу, и тёмные взъерошенные волосы скрывали его тоже. Руки, по локти открытые, висели вдоль туловища; левый кулак сжат с такой силой, что затвердевшие пальцы до сих пор были согнуты. Приглядевшись, Амелия узнала обручальное кольцо Эрика Де Герра, которое она сама надела ему на палец ещё несколько месяцев назад. Когда поднялся сильный ветер, она ощутила ледяное прикосновение приближающегося утра. Её юбка, её ноги намокли от грязи, но Амелии было всё равно. Она стояла так — неподвижная, немая, задрав голову к повешенному — с одной только мыслью, что всему пришёл конец. Всё, что было значимо ещё вчера — погибло. Сейчас она не плакала. Не было истерики, криков и стенаний. Только то же знакомое ощущение пустоты. Здесь находился её новый мир, созданный из разрухи и крови. Вот он — холодный и мёртвый — висит перед нею, и никакие силы на свете уже не смогут его вернуть. Даже Великий Дух. «Он сказал, что скоро я познаю великое счастье. Что всё, чего я желаю, сбудется, и радость, ни с чем несравнимая, падёт на меня благодатью с небес. Я буду купаться в ней со слезами — вот настолько она переполнит меня… И за это счастье я должен буду умереть…» Его голос до сих пор звучал в её голове. Она смотрела, почти не моргая, на тело Эрика Де Герра — такого же, как и она, наследия воинственных северян, что несли за собой когда-то ужасы войны… Смотрела пристально, впитывая каждую кровавую царапину, каждый шрам на коже человека, решившего изменить ради неё саму суть бытия… И снова подул холодный ветер, а где-то поблизости дал знать о себе огромный чёрный ворон, приготовившийся к долгому посту над повешенным… Медленно, едва шевелясь, Амелия поднялась на ноги. Она ещё раз посмотрела на Эрика, чьё тело свисало над землёй, на верёвку вокруг его шеи, на босые ноги, уже посеревшие. Затем направилась обратно, по тому же пути, что прошла из кухонного помещения форта в знакомый уже коридор. За одной из дверей действительно находились люди. Разговаривали они очень тихо, однако два голова Амелия узнала без труда. Первый принадлежал мистеру Фрейзеру, родственнику местного богача Аллена. А второй — хрипловатый, звучавший сухо и глухо — несомненно был голосом Фредерика Халсторна. О чём они говорили, было неясно. Что там была за комната, Амелия даже не задумалась. Недолго постояв перед закрытой дверью, она развернулась и толкнула соседнюю дверцу. В чьём-то кабинете, утопающем в полном беспорядке, ещё горели две свечи. Одну из них Амелия взяла с собой, другую — поставила у самого порога. Ступая уверенно, но бесшумно, она отошла под лестницу около кухни, где ещё хранились остатки пороха в бочках, и набрала достаточно смеси в мешок, чтобы протащить его по полу назад, к запертой двери комнаты, где заседали мужчины. По раздавшемуся внезапно звону стекла Амелия догадалась, что они, возможно, пили там. Возможно, начали сразу после казни… Порох был рассыпан у порога и в коридоре. Свечи расставлены на своих местах. С тяжелейшим вздохом Амелия Сенджен МакДональд — дважды сирота, дважды вдова — направилась прочь из форта. Перед тем, как покинуть кухонное помещение, она уронила ещё одну бочку так, что весь порох рассыпался… Когда вдруг ребёнок толкнулся внутри неё, она со смесью любопытства и горечи подумала о том, какое же это было настырное существо. Но тут же забыла о нём. В любом случае, её путь лежал через внутренний двор, к главным воротам, закрытым, но не запертым. — И всё, что происходило прежде, привело нас на поле битвы под названием Вигрид, — произнесла Амелия на ходу, не обернувшись более к виселице. — Началась суровая зима, которая продлится три года… Мировой Змей освободится и выползет из моря, а огненный великан Сурт придёт со своим войском на Асгард… Едва она оказалась за частоколом, позади раздался грохот такой силы, что землю под её ногами заметно тряхнуло. Прижав одну руку к животу, Амелия, что было сил, укусила губу, но это не помогло. Рыдания душили её, не осталось такого терпения, чтобы сдерживать их дольше. Слёзы обожгли щёки на холодном ветру, а она упрямо шла, пошатываясь, по тропе. Прочь от старого форта, где внутри всё полыхало огнём. — …тогда мёртвые пойдут по земле, и братья восстанут друг против друга, позабыв, что они были когда-то одного рода!.. Огромный волк разорвёт свои цепи и проглотит солнце, чтобы биться с Богами в вечной тьме. Но победителя не будет, и миры погрузятся в хаос… Вскрикнув сквозь слёзы, она прижала обе руки к животу. Нестерпимая боль словно волной оттолкнула её прочь, и Амелия едва не упала на колени, но сумела устоять. Она чуяла терпкий запах гари, и что-то трещало и рушилось позади. Однако она шла, шаг за шагом, повторяя сквозь стучавшие от холода зубы: — Огонь и вода сойдутся в одно, и дым заполонит небеса и земли… Ах-х… И все Боги падут, и звери, и монстры с ними… Никого не останется в последний день Рагнарока, ни Богов, ни людей, ни воинов Вальгаллы… Только огонь!.. Проклятье! Боль столь резкая пронзила её — будто от самой макушки до колен — что Амелия закричала, и крик это спугнул воронов с обочины. Под их карканье и громкие взмахи крыльев она упала на землю, когда взор ей, наконец, застила непроглядная пелена. Пришла, наконец, тьма, которую она ждала. И которую так боялась. А в старом форте позади неё всё полыхало синим пламенем.