It was nice

— Можешь уйти, можешь остаться. — настолько холодно, насколько это возможно, бросает Дилюк уходя по лестнице. Снова он это делает. Снова обнимает и бьет ножом в спину. Нет, не специально, совсем. Просто после действительно долгих лет молчания и неприязни он просто не может вести себя по-другому. Сам себя одергивает, когда раскрывается, кажется, слишком сильно. Почему? Почему он не может быть искренним? Потому что не хочет чувствовать боль. Не хочет трястись от волнения и плакать, глядя в глаза тому, кто в самый тяжелый момент втоптал в землю. Только тот же человек защищал, прикрывал и помогал всю жизнь, как только мог. Даже разрываться между этими двумя мыслями не хочется. Хочется закрыть их на тысячу замков, не пускать их наружу никогда. Чувствовать неприязнь гораздо легче, чем анализировать и решать проблемы. Авось, когда-то они пропадут. Нет. Нет, блять, не пропадут. Даже если пропадет Кайя, его огромный след в сердце Дилюка останется. Останется ощущение, что не углядел, снова был слишком слаб чтобы помочь и защитить. Останется до безумия больное чувство вины и пустоты. Почему все не может быть проще? *** Ужасный ураган угрожал сорвать крыши домов и вырывал небольшие деревья. На пороге дома стоял мужчина с незнакомым мальчиком. Дилюк смотрел на них с огромным удивлением. Почему-то он знал, как мальчика зовут и что это теперь его брат. Маленький Рагнвиндр бросился с объятиями на худощавого темного ребенка, но руки как будто были не его. Они вытолкнули брата наружу, в ураган. Глаз-звездочка блеснул в темноте, перед тем как разлететься светящейся пылью по воздуху. Все было так резко, быстро и непонятно, что Дилюк даже не успел ничего понять. «Что происходит? Почему я убил его? Я ведь хотел быть ближе. Почему Крепус стоит, как будто ничего не было? Почему я не видел его второго глаза?» Дилюк кричал, искренне не понимая, почему вышло так. Кричал, до белых костяшек сжимая постель, пока не осознал, где он находится. Кошмар. Естественно. Поэтому все так непонятно и быстро. Поэтому Крепус просто стоял в стороне. Мужчина пытался побороть одышку, которая взялась непонятно откуда. Альберих жив и здоров. Только сон становился понятнее с каждой секундой. Дверь в комнату распахнулась, он увидел силуэт с мечом. Кайя и забыл, что если его брату снились кошмары, он кричал. Спросонья его собственный мозг быстро сложил два плюс два: если кто-то кричит — ему нужна помощь, но увидев Дилюка с прилипшими к лицу волосами и в холодном поту, он опустил оружие. — Ты… Не ушел? — прежде чем Кайя успел задать какие-либо вопросы, сказал Рагнвиндр. — Как видишь. Зачем? Почему после всех грубостей, выплюнутых в лицо вместе со злобой, он все еще рядом? — Всё в порядке? — Альберих заметил напряженные руки, все еще сжимающие простынь, и мягко дотронулся до белых, невероятно мягких от постоянного ношения перчаток, пальцев. Приятно. Лучше, чем чувствовать его беспокойство. Хочется успокоить и лечь рядом, как будто не было четырех предыдущих лет. Но они были. И Кайя даже не был уверен, имеет ли он хоть какое-то право касаться брата. Если честно, ему было наплевать. Пока его не ударят и не прогонят ссаными тряпками, он не уйдет. Будет касаться, бегать и сталкиваться. Потому что хочет быть нужным. Прикасаемым, заметным. А еще хочет заботиться. Хочет быть рядом, заставлять Дилюка заботиться о себе. И о нем тоже. — Я… Все хорошо. — снова состроив каменное лицо сказал мужчина, и уже было отвернулся. Но чувствовал на себе взгляд, в котором искрилась капля жалости, которую рыцарь так тщательно скрывал. Не стоит его толкать сейчас. Он, кажется, так близко к грани. Кем бы он ни был, вряд ли можно такое заслужить. — Просто плохой сон. Иди отдыхать. — Я все равно не усну. Ты знаешь. Знает. Он всегда спал чутко и плохо, как подобает тому, кто служил и служит. Кайя совсем не уважал свои потребности. Не ел, не спал, подвергал себя опасности. Видимо, надеясь, что кто-то ему поможет и спасет. А если помочь некому, то и умереть не жалко. Если помочь некому, то вся эта боль вполне заслуженна.