Harassment

      Мак-Наббс откинулся на подушки, досадливо вытащил одну из-под поясницы и откинулся еще раз. На плече пристроился пахнущий яблочным шампунем Паганель. Свободной рукой майор расслабленно ласкал себя.       — Мне помочь? — тихо спросил Паганель.       Мак-Наббс молча положил его руку себе на мошонку:       — Сожми и перекатывай. Сильнее.       — Я сделаю больно, — возразил Паганель.       — У нас разные представления о боли, — хмыкнул майор. Он не открывал глаза, глубоко дышал и часто сглатывал. — Ну же! Ты не сможешь сдавить так, чтобы было больно. Ты слишком этого боишься.       Паганель попытался разозлиться и сжал, как ему казалось, изо всех сил.       — О, — выдохнул майор и заерзал. — Да-а, вот так. Какие у тебя цепкие пальцы...       Паганель наблюдал за изменениями его лица, упиваясь своей властью.       — А если оттянуть вверх? — он продемонстрировал, — или вниз?..       — Разницы нет, — Мак-Наббсу уже заметно не хватало дыхания. — Лучше перебирай пальцами. Вот так...       Яйца в руке Паганеля поджались, и он крепко вцепился в них кончиками пальцев, даже ногтями, удерживая в ладони, и смотрел. Другой рукой он зажимал Мак-Наббсу рот, чтобы не наделать шума, — впрочем, в этом не было особой необходимости.       Паганель сел на кровати и закурил, Мак-Наббс потянулся за стаканом воды. В крохотной спальне было душно и пахло их телами.       — Выйду все-таки на балкон, — сказал Паганель. — Вдруг твоим родственникам не понравится.       — Думаешь, им понравится, когда соседи спросят про двух голых мужиков на балконе? — ухмыльнулся майор, забирая зажженную сигарету.       — Черт! — выругался Паганель и быстро отступил от балконной двери за штору. — Выключи свет.       Мак-Наббс щелкнул выключателем. Холодный сырой воздух врывался в комнату, раздувал занавеску, в желтом свете улицы носились снежинки. Где-то проехала скорая с сиреной.       — Смотри-ка, снег. Как раз под Рождество, — сказал Паганель. — В Португалии, наверное, снега не будет?       Мак-Наббс накинул на Паганеля рубашку. Ветер приятно холодил тело, под ногами таяли залетевшие в комнату снежинки.       — Пусть думают, что хотят, — сварливо сказал майор. — Кури, где хочешь. Надоело прятаться.       Паганель расслабился, позволил обнять себя, переступил босыми ногами по мокрому, с интересом выглядывая на улицу.       — Покажешь мне Глазго? — спросил он. — А то в прошлый раз я совсем ничего не увидел.       — Покажу, но я тоже давно здесь не был. Не помню, чтобы этот дом напротив был такой оранжевый. Покрасили, наверное. В центре красиво, там был кабинет моего врача. Я говорил, что ходил к мозгоправу?       — Да.       — Знаешь, я до сих пор не уверен, что способен на здоровые отношения, — сказал Мак-Наббс, закуривая вторую.       — Думаю, в нашей культуре это переоценено, — спокойно заметил Паганель.       — Что?       — Важность «здоровых» отношений. Нам почти запрещают чувствовать плохое. Ревность, боль, обиду, злость. И вместе с этим и страсть тоже. Сильно чувствовать сейчас — моветон.       — Хочешь сказать, что любовь — это и боль, и наслаждение? — нахмурился Мак-Наббс.       — Хочу сказать, что не надо приплетать сюда комфорт. Сильные чувства не бывают удобными. Дети, например, — это сплошной дискомфорт, но редкий человек не готов рискнуть жизнью ради своего ребенка. А партнера почему-то при этом надо выбирать, как матрас в «Икее». И менять на новый, когда он перестанет быть удобным.       Майор отвернулся, чтобы стряхнуть пепел:       — И тебя это устраивает? Страсти вместо комфорта?       — Меня это устраивает уже почти двадцать лет, осел, — и Паганель потушил свой окурок. — Холодно, — заметил он и начал заворачиваться в одеяло.       Мак-Наббс закрыл балконную дверь и поправил шторы.       — Помнишь, как мы не могли отлипнуть друг от друга, когда ты приехал ко мне сюда? — просил он.       — Помню, — улыбнулся Паганель. — Тогда я был готов тебя сожрать, а сейчас хочу посмотреть достопримечательности.       — Я испугался, когда это прошло. Подумал, что все, это конец.       — Ну, прямо скажем, страсти стало поменьше, — Паганель состроил ироническую гримасу. — Не мерзни, полезай под одеяло! Надо нам почаще так выбираться из дома, как сейчас.       — Надо, — кивнул Мак-Наббс.       — Но на злости мы еще можем продержаться. Я убить тебя готов, когда мы ссоримся. Надо было рассказать твоим родным, как я тебе выбил зуб, а ты сломал об меня швабру!       — Мерзавец! — рассмеялся майор, устраиваясь под боком Паганеля. — С таким анонсом они решат, что я абьюзер! Ты к своим новостным статьям так же подводки сочиняешь?       — Хотел бы я сказать, что в пресс-службе Европарламента другие методы, но в целом ты прав. И вообще я тоже, может, хочу быть домашним тираном! — заявил Паганель.       — Тиран диванный! — подразнил майор и серьезно добавил. — Если хочешь, просто посмотрим архитектуру, попьем портвейн и вернемся домой.       — Спасибо, что наконец перестал решать за меня — хмуро сказал Паганель. — Так зачем тебе этот брак?       — Ну-у... — протянул Мак-Наббс. — Все-таки официальное заявление, мол, этот человек — самый важный в моей жизни, и я хочу, чтобы так было всегда, — это важное и приятное событие, которое хочется иногда повторять.       — Самый важный? — переспросил Паганель с нескрываемым самодовольством и улыбнулся. И это было, как солнце после метели.