Road to nowhere

День был хмурый и дождливый. Ветер бил по стеклам и не унимался, пока я не открыл окна и не впустил его. Тогда он начал шелестеть бумажками на столах и жутковато подкидывать занавеску. Я смотрю в зеркало и разглядываю свое отражение. Так пристально, что вскоре глаза начинают слезиться. Я так въелся взглядом в своего двойника, что эта отстраненность помогла мне успокоиться. Я голый по пояс и только что вышедший из душа. И очень голоден. Но еще больше хочется спать. Безумно тянет прилечь вздремнуть, но в ближайшее время мне этого сделать точно не дадут. Сейчас уроки, от которых меня освободили, но даже это не мешает другим ученикам вбегать в мою комнату и что-то мне говорить. Как правило, это одно и то же, только в разных формулировках. - Классно ты его, - пропищал какой-то маленький мальчик, заглядывая через щель в двери.– Я был за тебя, и ты победил. - Кышь! – зашипел на него я. Мальчик побледнел и тут же исчез. Видимо, испугался, что я и ему нос разобью. Мне становится совестно, ведь я сам виноват, что сейчас все ко мне лезут. В голове до сих пор вертятся эпизоды утреннего инцидента. Рихард, валяющийся на моей кровати и листающий журнал с голыми тетками. Другого места он, конечно, найти не мог. И я тут же вспоминаю слова Флаке. Мне хватило одного удара. Рихард грохнулся с кровати, как намокший мешок с мукой. Его тело едва успела упасть, как я развернулся и вышел вон. Его тут же положили в больничное крыло и стали допытываться, что же такое с ним стряслось. Но Рихард на удивление лишь отводил глаза и говорил, что поскользнулся. Но еще удивительнее то, что у всех его дружков, присутствующих при падении, напрочь отшибло память. Никто из его четверки даже мимолетом не посмотрел на меня, когда учитель говорила о том, что «синяки пострадавшего уж больно похожи на удары кулаком». В этот момент я понял, что из тени и жертвы стал для них кем-то материальным. Кем-то, кто мог за себя постоять. Они стали со мной говорить. Не как раньше, а по-человечески. Кристоф даже принес мне бутерброд и сок из столовой, а Олли не наорал, когда я случайно наступил ему на ногу. Кристиан был прав. Бесконечно прав. Я падаю на кровать, прислоняюсь затылком к прутьям спинки и ненадолго засыпаю. До тихого дверного скрипа. Кто-то вошел в спальню. Тяжелые шаги, спокойное дыхание. Я здесь всего 2 недели, но уже успел научился различать своих соседей, даже не смотря на них. - Привет, - прогудел Тилль, подойдя к моей кровати. – Ну что ты тут? -Лежу, - наигранно отвечаю я. – А ты что? - Свалил с уроков.. На этом он замолкает. Любой другой человек на моем месте бы решил, что разговор закончен. Но я уже привык, что двое здесь всегда молчат. Флаке и Тилль. Правда, молчали они по-разному. Флаке молчал, как глухонемой, а Тилль — со значением. И открывал рот только в особых случаях. В таких, как этот. - Почему Рихард так со мной? И вы все. Что я вам сделал? Тилль нахмурился. - Почему? Ну, вообще-то он считает, что это правильно – выбивать из маменькинов сынков дурь. Его так же гоняли в свое время старшеклассники. Это сейчас он сварливый стал, а тогда тоже был маменькиным котенком. Вот у него это отложилось. Злопамятный. Ну а мы… Лично я в некоторых вопросах ему доверяю. Не согласен с его методами, но в целом идея праведная. «И Флаке сказал то же самое. Или что-то похожее» - вспомнил я. - Ты нас может и не простишь уже никогда, - медленно продолжает Тилль. – Но уж поверь, он тебя не тронет. И не только он. Никто не назовет тебя слабаком. Если не веришь, может у него сам спросить, он во 2 палате. На этом он ушел, оставив меня в растерянности. Последняя фраза прозвучала так, как будто поездка к Рихарду это единственное, чего мне сейчас не хватало. Я закрыл глаза, но уснуть так и не смог. *** Коридор больничного крыла безупречно чист. Белизна стен очень слепит глаза, а запах лекарств неприятно щекочет нос. Но я не собираюсь останавливаться, а только ускоряю темп. Медсестры шарахаются от меня и осуждающе смотрят, говоря что-то про «нарушение дисциплины». Еще бы. Их все ученики устраивают только в одном виде – лежащие на кроватях с кучей капельниц или бинтов. А я, бледнющий и с побитыми костяшками, кажусь им воскресшим мертвецом. Останавливаюсь я только у палаты с покосившейся двойкой. Делаю последний вздох и морщусь. Страх, которым пропитан здешний воздух, неистребим. Я пробыл в этой школе слишком мало, чтоб бояться этого места так же сильно, как другие, но мне все равно некомфортно. Может виной байки, которые ходят среди учеников об этом месте. Про неуспокоившиеся души тех, кто остался здесь навсегда. «Много наших там полегло, - вспомнил я случайно подслушанные слова Тилля. – И до какой белизны они бы его не надраивали, от него все равно несет мертвечиной» Я не сильно верю во всякую паранормальную чушь, но когда ее на полном серьезе говорит Тилль, сама серьезность и рассудительность, то начинаешь об этом задумываться. Я понял, что тянуть нельзя. Стучусь в дверь, стараясь делать это уверенно, но получается из рук вон плохо. Не дожидаясь ответа, я пинаю дверь и заглядываю. Первое, что я вижу, это зашторенные окна и легкий полумрак. Палата была уже не такой чистой, как коридор – на столе лежали остатки еды, на кровати мелкий мусор, а некоторые вещи были разбросаны по комнате. Риха я заметил не сразу. Он сидел на подоконнике, спрятавшись за занавеской, и я видел только его очертания. Я не понимал, смотрит он на меня, в стену или вообще в окно. Мне стало не по себе. Я же его толком не знаю. Может, я вообще зря пришел. Может, Тилль просто решил пошутить надо мной. Я еще раз оглядел комнату и бесшумно подошел к окну. Тихо отодвинув шторку, я прошептал: - Эй, Рих…