«Девушка»-ромашка

      Сяо Синчэнь:       После недолгой паузы темнота пришла в движение: Вэнь Чжулю не таясь поднялся и пошёл прочь: шорох шагов в траве быстро отдалялся и скоро вовсе потерялся в завываниях ночных ветров…       Лишь тогда с губ Сяо Синчэня сорвалось:       — Что же теперь делать?       — Спать ложись.       — Но…       — Спать!..       — Но он… Ты… — в темноте опять почудилось какое-то движение. Сяо Синчэнь крепче вцепился в револьвер, — Там…       Плечо Сюэ Яна снова замерло…       Выждали, но было тихо.       Наконец Сюэ Ян бросил:       — Да койот, похоже! Лошадей учуял вот и… Ложись!       Будто после случившегося можно было легко уснуть! И тем более — в преддверии намечавшейся на утро встречи!       — Ты… Ян-Ян, ты всё же решил… Ты хочешь с ним поговорить? Ты теперь ему веришь?!..       Сюэ Ян раздражённо цыкнул.       Помолчал.       Сяо Синчэнь не шелохнулся — словно не понял намёка… Наконец его с недовольным фырканьем легонько толкнули в бок:       — Ложись! Болтать и лёжа можно…       — Но… А ты?       Сюэ Ян огрызнулся:       — Выспался уже! — но быстро смилостивился, — А мне подумать надо…       — Так ты хочешь с ним поговорить?       — Нет.       — Но…       — Да не отстанет ублюдок этот, раз пристал! — Сюэ Ян хлопнул рукой по одеялу — угодил Сяо Синчэню по руке, — Чёрт! Су…       — Ничего! Не больно… А нам… То есть, если он теперь хочет поговорить, ему должен быть от этого какой-то толк. А нам? Думаешь, нам… нашему делу может выйти хоть какая-то польза?       — От сволочи этой? Да чёрт его… Не… Не думаю, что сука эта Бизону такой друг… или так с ним дела ведёт, чтобы мог взять, да и за цзянской девкой к нему поехать! Мог бы — так сразу бы и поехал, как про неё услышал, а не с нами тут… брехал! Разве что… может, у него с Бизона людишками какие дела?.. Ну это… Это может быть… Наверное… Чёрт! Да кто его знает!.. Да и нам какая разница? Нам-то от этого толку всё равно не будет!..       — Почему?       — А ты думаешь, ублюдок этот поболтать хочет, чтобы наши дела устроить?       Сяо Синчэнь только вздохнул: настолько подобное предположение было неразумно.       — Вот-вот! Эта сволочь о себе… Ну и… Ну и о дур… госпоже твоей цзянской ещё… Но о себе больше: вон, ему теперь не про Бизона, а про Старика болтать охота!       Тут вспомнилось:       — Он сказал: «Если… — мне не нужно вас убивать.» Это уже…       — А мы полудурки и поверили!       Сяо Синчэнь подавился воздухом. И ловко вывернул руку из попытавшейся поймать руки Сюэ Яна.       Тот фыркнул:       — Он сказал: «Мне не нужно», а тебе послышалось: «Не убью!» — и всё же завладел ладошкой. И сжал крепко, — Не знаю я пока, как лучше быть, мой сладкая! Подумать надо. Может… может, и придумается… Может, и обойдётся всё…       И Сяо Синчэнь ответил на рукопожатие:       — Чем я могу…       — Спи ложись. Спи — рано разбужу! Как придумаю… как встретить суку эту… А там… Может, и поговорим… А может…       — Может быть, нам не стоит вовсе его дожидаться? — Сяо Синчэнь запоздало прикусил губу: сболтнул глупость: один раз этот опасный человек уже сумел их выследить. Неужели не сможет снова?       Но Сюэ Ян согласился:       — Может, и не стоит… А может вообще — патрулей дьявол принесёт, удирать от них придётся! Или стреляться… Спи!..

***

      Сюэ Ян:       Синчэнь поворочался, но скоро заснул. Сюэ Ян послушал его дыхание, поправил одеяло, дотащился, проклиная чёртову ногу, проверить лошадей: запоздало подумал, что ублюдку Чжулю сталось бы не увести, так прирезать или пырнуть чужую скотину… Убедившись, что обошлось, вернулся. Нужно было крепко поразмыслить. Дело выходило паршивое. Но не безнадёжное. Не безнадёжное, но изрядно паршивое…       Первая паршивость вышла с патрульными. Ещё днём в дороге Сюэ Ян заподозрил, что взбудораженный сегодняшней нежданной встречей и измученный всем случившимся прежде, ещё в Штатах, а потом в «приюте», дерьмецом, мог в горячке общей склоки неправильно понять слова старика, бывшего за главного над местными патрулями. Тот сказал «сумка», тыча в бледнолицых, а «красть» — уже указывая на Вэнь Чжулю. Возможно, был не полудурок и разобрал-таки, кто был вором, а кто — обворованным на самом деле? Не зря же исхитрился не только дожить до преклонных лет, но и удержать власть над молодыми: насколько знал Сюэ Ян, среди краснокожих почтения к сединам было куда меньше, чем к свирепой силе или хитрости. Если так, то побег был большой глупостью: свободу не сегодня, так завтра белые «заключённые» получили бы и так, хоть, скорей всего, не бесплатно: того, кто уже попался законникам, да ещё после драки, грешно было бы отпустить, не облегчив его карманов! Ну а стычка с патрульными ради побега была глупостью ещё большей… Невообразимой! Сюэ Ян смачно выругался…       Однако, сколько псине не выть, а отпавший хвост не прирастёт — убиваться не имело смысла. Стоило подумать, что делать дальше и тут ответ был прост: не попадаться! Не попадаться патрулям и как можно меньше — попадаться цивилизованным индейцам, тем, что признавали для себя власть этих патрулей. Держаться подальше от поселений и даже одинокого жилья. И — погонять: среди индейцев, живших по их старым, индейским, законам, те, кто полностью перенял законы белых, редко бывали в чести. Значит, чем ближе к Бизону — тем меньше сунется следом краснокожих законников!       Когда с первой паршивостью было решено, можно было взяться за главную сволочь. Чжулю должен был объявиться утром… Объявиться! — в том, что краснокожий ублюдок приедет или придёт, ведя за собой Синсин, скорей всего, с обвязанными тряпьём копытами, гораздо раньше, юноша не сомневался. Придёт, притаиться и будет выжидать…       Может быть, уже сейчас…       Сюэ Ян прислушался.       Долго напряженно ловил каждый шорох — не услышал ни одного похожего на человеческий звука.       Только это ничего не значило…       …нужно было решить, что делать, решить и подготовиться. Перебрать возможные варианты. Обдумать как следует. Взвесить…       Сейчас Вэнь Чжулю хотел поговорить — без дураков! О цзянской девке, о Старике… возможно, и ещё о чём-то… Но это не означало, что тем, с кем собрался вести беседу, он не свернёт шеи, не перережет глотки или не пальнёт в спины, когда разговор будет окончен! И брошенное самим Сюэ Яном Синчэню: «Он сказал: «Мне не нужно», а тебе послышалось: «Не убью!» — было вернее верного: «нежданно воскресший» мог уже решить для себя, что, как бы ни повернулось дело, его будущие «собеседники» пожили уже довольно… К такому решению ему могли помочь склониться три… четыре чужие лошади и стычка в патрульном доме: если бледнолицых, учинивших драку с местными законниками, найдут убитыми, станет ли кто искать их убийцу?..       С другой стороны, нужно было отдать должное Синчэню: тот был прав, и спрашивая: «…нашему делу может выйти хоть какая-то польза?», и: «Может быть, нам не стоит вовсе его дожидаться?» Польза от Вэнь Чжулю могла бы выйти кабы он сразу надумал поболтать, а не тащил чужое под носом у патрулей! А сейчас… Сюэ Ян оставался при прежнем мнении: накоротке с Бизоном Чжулю не был. С патрульными — тоже, иначе бы не вышло дурости с воровством. Тогда… Тогда какая, и в самом деле, польза? А не будет пользы — что слова и время тратить?..       — Надо суку эту… — прошипел юноша сквозь зубы. Но закончил, на всякий случай, про себя: «…пристрелить и дело с концом!»       Эта мысль была самой дельной: растолкать Синчэня перед зарёй, собраться, дождаться Чжулю… Уже здесь намечавшееся дело оказалось непростым: «А сладкая заподозрит что и…»       «Тогда надо его растолкать, собраться и вперёд услать!»       «Тогда точно заподозрит! Ещё и вернётся!..» — теперь получалось совсем скверно…       Сюэ Ян напомнил себе: «Он за меня уже двоих пристрелил! И против индейцев полез… Хоть и говорил ему…»       Но сам же себе возразил: «Полез… И увидит, что мне мозги вышибить хотят… или зарезать… опять… полезет… дурак… — груди прямо напротив сердца точно коснулась ладонь: родная и тёплая. И вдруг сделалось совестно так, что хоть вой: ни за одного их двоих пристреленных он так и не сказал… не посмел… не собрался с духом… прямо, словами, как он благодарен… как обязан… Пришлось спешно сцепить зубы и отбросить эти размышления: иначе не осталось бы ни сил, ни лихости думать о насущном, — Вот только если я сам да сразу в эту сволочь у него на глазах пальну… Он только сегодня вот про ублюдков патрульных орал: «Не надо трупов!..»       И возразил снова: «Но дохлого-то уже не поднимешь! Хоть ори, хоть не ори… То есть, он сам не поднимется… То есть, никак: ни сам, ни не сам… Тьфу! Не пристрелит и не прирежет уже дохлый никого! Никого уже…» — план был просто отличный!       Отличный, но совершенно невыполнимый: во-первых, юноша знал, что при Синчэне не станет стрелять в безоружного! В безоружную сволочь… И не станет стрелять насмерть, если оба они будут знать, что с этой сволочью можно попытаться уладить и по-иному… Во-вторых…       Во-вторых, было кое-что ещё… Кое-что, к чему во время первой, ещё в клоповнике, где подавали индейскую еду, драки Сюэ Ян прибег как к средству спасения. И что потом обернулось против него самого:       — …И нечего мне: «мальчик»…       — Ты первый вспомнил кочегара…       Воспоминания…       …ночь стояла беззвёздная и безлунная: не различить не только где небо сходилось с берегами, но как волны лизали борт. Вода стучала, гремела и скрипела гребным колесом за кормой — со всех сторон тянуло холодом…       Семилетний А-Ян, посланный вылить ведро для нужды, стоял у борта. Стоял, сжимая ручку проклятущего ведра: день назад, выйдя с тем же поручением, чуть не выронил его за борт, а пытаясь поймать — почти выпал сам. Тогда это напугало до подогнувшихся коленок. Сейчас — все мысли были о том, чтобы перевалиться через проклятый борт. Тогда ещё — ещё тогда — плавал он довольно паршиво: если бы даже и передумал, и захотел, не смог бы доплыть до берега. Тем более ночью. А если бы начал орать, звать на помощь… — гребное колесо скрипело и стучало водой…       …он вернулся домой, как обещал. Как обещал, с деньгами: кружками серебра в накрепко сжатой ладони. И с ведром угля…       …вернулся в пустой…       …в опустевший дом…       Мальчик закусил губы и по-щенячьи заскулил…       Если перевалиться через борт… Всё же будет быстро? Всё будет к лучшему…       — Ты долго не идёшь…       Вздрогнул: рядом оказался Индеец Лю. Кочегар Лю.       Он поторопил:       — Долго не идёшь, А-Ян…       …он постучал. Прислушался, но в доме было тихо. Постучал ещё…       …поставил ведро с углём на крыльцо и забарабанил обеими руками:       — …! Открывай! Это я, А-…       — Не зови меня А-Ян!       Крикнул и испугался: не у кочегаров, но у помощника капитана рука была тяжёлая…       Кочегар Лю ничего не сказал, но мальчик ощутил на себе его взгляд — так было ещё хуже…       — А ты… — в горле саднило и голос ломался, — ты когда-нибудь… падал за борт?..       Кочегар ответил не сразу — почудилось, его взгляд стал пристальнее:       — Не падал. Я прыгал.       — Яс…       Собирался, хмыкая, пожать плечами: «А, ясно…» — а вместо этого шмыгнул носом. Глаза защипало…       …он вернулся домой, как обещал. И ждал, что теперь…       …что, может быть, теперь всё будет…       На плечо легла тяжёлая, мозолистая ладонь:       — Что случилось у тебя дома?..       Мальчик не ответил.       Дёрнулся — хватка стала сильней. А голос кочегара — суровей:       — Пошли-ка, — он потянул ребёнка от борта, — работать, А-… мальчик Ян!..       Они вернулись ко второму кочегару, углю и лопатам.       Кочегар Лю велел:       — Работай! — и ушёл.       Вернулся нескоро: Сюэ Ян, помогавший недовольно брюзжавшему на «мастера-неумеху» кочегару Тан швырять уголь на решётку, успел вымокнуть от пота. И не меньше десяти раз подумать, что перевалиться за борт это, наверное, совсем быстро… А потом — совсем нестрашно, потому что… потому что тоже будет быстро… Наверное…       — Ты… — в руках у кочегара Лю было что-то, завёрнутое в ветошь, — давно тут с нами…       Это было неправда.       — …давно… А ещё не курил со мной… — он развернул тряпицу — в ней оказалась индейская трубка с длинным, чёрным в полумраке кочегарки и отблесках топки мундштуком и светлой, не разобрать какого цвета, чашей.       Мальчик только хлопнул глазами:       — Э-э-э…       — Работай! Завтра…       Курить трубку Сюэ Яну не хотелось, и всё же мысли о ней донимали его всю оставшуюся ночь: пока кочегар Тан не дал отмашку, разрешая свалиться спать — воровали время от мыслей о том, что если перевалиться через борт… Всё же выйдет быстро?..       …не хотелось, но пришлось: кочегар Лю растолкал со сна и тут же сунул трубку под нос: если смотреть вблизи, чаша у неё оказалась из зеленоватого камня. Сунул и уставился не моргая.       Ёжась под его взглядом, Сюэ Ян буркнул:       — Что?       Кочегар жестами приказал взять трубку и поднести к губам…       Табак оказался крепким и вонючим — в носу, во рту и в горле с единственной затяжки начало драть… Мальчик закашлялся.       Кочегар Лю забрал у него трубку и тоже затянулся — выражение его лица при этом сделалось почти торжественным. Медленно и степенно выдохнул дым и повернулся к Сюэ Яну и положил руку ему на плечо:       — Знаешь, зачем курят эту чанунпу?       Мальчик помотал головой.       — Это для мира. И это для семьи. Теперь ты — моя семья, мальчик Ян. Навсегда…       Сюэ Ян ему, конечно, не поверил…       И правильно сделал: позже, через несколько лет, узнал, что трубок у краснокожих великое множество, каждая для своего дела: для мира, для войны, для торговли, для индейских «свадеб»… и не может быть одна и та же для мира и для семьи… И что никакие решения и союзы, принимаемое за совместным воскурением этих трубок, не навсегда — иногда на годы, но чаще на месяцы, дни… порой — на часы…       …Ещё вспомнилось, что потом, у Старика, «трубку мира, трубку семьи» Сюэ Яну краснокожий ублюдок никогда не предлагал. Оно было и к лучшему: как ни осторожничай, а какая-нибудь сволочь всё равно увидела бы или прознала, и донесла: Вэнь Жоханю или кому из его сынков. А те, все как один, были подозрительнее чёрта и когда их люди начинали водить дружбу промеж собой, не любили: мало ли, о чём могут по дружбе сговориться?.. Не иначе, поэтому чтобы собака-Чжулю воскурял с кем-то из добрых людей, Сюэ Ян тоже не видел и не слышал… Курил ли с самим Стариком? С его сыновьями?.. Вроде бы, когда-то была брехня, что «да»… Про Старика и полудурка А-Чао — точно!..       Но тогда, на Большой реке… Он ещё не один день думал о том, чтобы перевалиться через борт и о… ещё о таком же… Несколько раз даже подходил к борту… Ещё пару — чересчур близко к распахнутой топке. И каждый — вспоминал эту чёртову трубку: «Теперь ты — моя семья, мальчик Ян…»       Семья…       …он поставил ведро с углём на крыльцо и забарабанил в дверь обеими руками:       — …! Открывай!..

***

      Сяо Синчэнь:       Сюэ Ян разбудил в утренних сумерках. Ничего не объясняя и не слушая никаких возражений, велел перетянуть его раны потуже и собираться.       К первому лучу солнца оба были готовы и возле лошадей — но не двинулись с места. Спросить, почему, Сяо Синчэнь не успел: объявился Вэнь Чжулю. Снова возник будто из ниоткуда и, не выпуская из одной рукой поводьев белой кобылы, громко храпевшей и отчаянно косившейся на прежнего хозяина, а в другой сжимая, почти не таясь, старой модели пятизарядный револьвер, обратился к Сюэ Яну:       — Поговорим…       Тот, тоже не пряча взведённого кольта, кивнул:       — Поговорим. Только сперва… давай-ка трубку твою раскурим!..