Вверх по лестнице, ведущей вниз

Фрейд как-то сказал: «Ничего не бывает случайного, все имеет первопричину». А может ли быть так, что возникновение самой причины и есть совокупность череды случайностей? Не уверен, что все произошло внезапно или неосознанно, какого-то эффекта неожиданности я не испытал. Как и стыда. Итачи был в моей жизни одной единственной константой. Вероятно, дело было в том, что мы с ним, как-никак, являлись довольно близкими родственниками и находились огромное количество времени вместе на одной территории, так что пренебрегать им, как и он мной, я не мог. Но я совершенно не представлял, что было в голове у самого Итачи. Брат представлялся мне загадкой похуже криптограммы Бейла: расшифровать его истинные причины и намерения? Да я даже не уверен, что сокровища существуют. Если совсем честно: я никогда не чувствовал уверенности в том, что попросту имею на это право. Поэтому сейчас вся эта ситуация выглядела так, будто я в каком-то отчаянии попытался перепрыгнуть с разбега пропасть между нами. Несдержанно и глупо, как мог. Все то, от чего я бежал весь последний год, теперь обрушилось на меня тяжелым осознанием: как бы я не твердил, что ненавижу его (а может просто убеждал в этом самого себя), мои действия говорили об обратном. Я сидел на кровати в гнезде из комканного одеяла, обдумывал произошедшее, в попытках успокоиться и собраться с мыслями. Морально вымотавшись за день, уснуть мне удалось практически моментально. Пребывание в этом доме не сказать, что давалось мне легко. Последнее, что отпечаталось в моем сознании – то, как Итачи демонстративно улегся от меня на приемлемое расстояние, хоть и позволил слегка коснуться его руки под одеялом. Его тон, с которым он пожелал мне приятных снов, явно не располагал к продолжению. Господи, к какому еще продолжению, Саске?! В очередной раз, едва я успел проснуться, все мои мысли сходились в одной точке и этой точкой был мой брат. Это могло бы показаться сентиментальным, если бы не вполне очевидный контекст: мои чувства были далеки от обычной родственной привязанности. И это не давало покоя. Хмурую серость зимнего утра слабо прорезали бледновато-желтые лучи солнца, понемногу разбавляя сонливую пелену. Снег с насмешливой игривостью поблескивал на покатой крыше второго этажа, край которой выглядывал у меня за окном. Нужно поговорить с ним. Эта мысль казалась мне разумной, в отличие от всего того бреда, что успело пронестись у меня в голове подобно тайфуну. В коридоре было тихо, лишь со стороны лестничного проема доносился приглушенный голос мамы под звуки утренней активности. Я максимально бесшумно пробрался к ванной, что находилась по соседству с моей спальней. Зайдя в небольшую комнату, я тихо прикрыл за собой дверь и уперся руками по бокам огромной фаянсовой раковины. Мой взгляд в отражении огромного зеркала напротив был непривычно потускневший, а глаза покраснели от недостатка сна. Включив воду, я нашел в одном из шкафчиков зубную щетку. Могло ли быть так, что в итоге я потерял намного больше, чем хотел получить? Я глубоко вздохнул. Нужно постараться не накручивать себя. Взгляд с лица соскользнул вниз на собственную шею. Итачи… Ну твою ж мать. На бледной коже, выглядывая из-под края воротника пижамной кофты, отчетливо были видны следы, которые трудно было бы не заметить или как-то неправильно истолковать. Один из них наливался насыщенно-сливовым и расползался аж до ключицы. Мама же не видела этого, верно? Я проснулся самостоятельно, значит, ее точно не было в моей комнате. – Саске, ты проснулся? – как по команде голос мамы разнесся по коридору, и я понял, что его источник находился прямо возле двери. Я вздрогнул, по инерции закрывая белой махровой тканью полотенца шею. – Сейчас буду, – поспешно ответил я. – У тебя там все нормально? Одного тебя ждем, спускайся! Я еще раз глубоко вздохнул. Хорошо, что я захватил с собой немного одежды. Спустившись на первый этаж, я обнаружил привычную для моей памяти картину: мама о чем-то беседовала с Итачи, и я видел лишь их спины в огромном арочном проеме кухни. Отец стоял в коридоре, склонив голову к плечу, которым поддерживал телефон. Он с кем-то разговаривал, сосредоточено натягивая на руки кожаные перчатки. – Саске! Ты все проспал! Мама вышла в прихожую, уперев руки в боки и немного забавно хмуря тонкие брови. – Я же не специально, – начал было оправдываться я, втягивая голову в плечи и как бы неосознанно пряча шею. Воротник толстовки хоть и закрывал все достаточно хорошо, но я все же чего-то опасался. – Точно! – она будто о чем-то вспомнила. – Я тебя не разбудила, прости. Итачи приехал под самое утро, мы заболтались, и я совсем забыла о тебе. – Все нормально, – выдавил из себя я, почувствовав облегчение. Утром, значит. – Ну так что стоишь? Иди завтракать! Я истратил весь свой запас удачи этим утром. Боюсь представить, что было бы, увидь она меня спящим. Ладно, всего лишь завтрак. – Доброе… утро, – скомкано проговорил я, садясь за стол напротив Итачи. – Доброе, Саске. Передо мной возникли пиала с супом одзони и парочка порций моти. Брат уже заканчивал завтрак, молча попивая свой чай. – Я не очень хочу есть, если честно… – Что такое? Я же так долго их готовила… – ну вот зачем говорить это так? Даже простой завтрак в этой семье не может обойтись без манипулирования моими чувствами. Я был лучшего мнения о тебе, мам. Я сидел и смиренно поглощал свою порцию, прожигая брата изучающим взглядом. Он выглядел до безобразия спокойным и собранным уткнувшись в телефон; одетый просто, но не без вкуса и с привычно собранными в низкий хвост волосами. И это сильно контрастировало с Итачи, что пришел ко мне в комнату ночью. Честно говоря, я наивно полагал, что у него существует только один поведенческий паттерн, которого он придерживается всю жизнь. Но, как оказалось… – Ты знаешь легенду, связанную с твоим любимым блюдом, Саске? Я чуть не подавился супом от этого внезапного вопроса. – Нет, – буркнул я, и машинально взяв в руки одну из лепешек, поделил ее на несколько треугольных кусочков. – Мне просто нравится, как их готовит мама. Они не сладкие. Итачи отложил в сторону телефон. Видимо, я дал неправильный ответ. – Кагами-моти, – он взял с тарелки одну целую и повертел перед собой, – связаны с древним синтоистским праздником Кагами-бираки. Уж о нем-то ты слышал? Я молча кивнул. Вся эта сцена была пропитана чем-то неуловимо ностальгическим, и я внутренне начал таять от этого давно позабытого чувства. Я ясно видел, что Итачи и сам наслаждается моментом, как раньше, когда в стенах этого дома по вечерам частенько рассказывал подобные истории маленькому мне. Но отчего-то мне не давало покоя только одно: почему же он так просто от всего отказался? – Основная легенда происхождения Кагами-бираки – миф о богине солнца Аматерасу, которая, обидевшись на своего брата, спряталась в пещере, – продолжил брат, – люди в страхе начали молиться зеркалам, символам солнца, о возвращении богини. Не вдаваясь в подробности, Аматерасу все же смиловалась, и в память об этом событии люди стали каждый год готовить лепешки в форме этих самых зеркал. А в стародавние времена позволить себе полакомиться ими могли лишь император и зажиточные феодалы. – Что-то не очень это похоже на зеркало, – я окинул скептическим взглядом моти в руке брата. – Символизм? – Совсем нет, – Итачи расслабленно откинулся на спинку стула, все еще не сводя взгляда с объекта у себя в руке. Было в этом всем и что-то эротическое; когда он говорил, то казалось, что своими словами, тембром голоса, интонацией он дотрагивается до меня. Я чувствовал это на каком-то интуитивном уровне. Трудно объяснить, но теперь из-за этого странного напряжения мне становилось физически неуютно находиться с ним здесь, в этом доме, где буквально у него за спиной стояла наша мама. – Мифология, – снова продолжил он, – неразрывно связана с повседневной реальностью. Благодаря мифу ты можешь увидеть мир, выходящий за рамки субъективного познания. Это не создание иллюзий, не плод чей-то фантазии, а потребность сознания человека в формировании или изменении уже существующей объективной реальности. Существует мнение, что любой миф имеет историческую, событийную основу и, соприкасаясь, например, в процессе праздничного быта, с духовным и материальным, ты одновременно взаимодействуешь сразу с двумя пластами бытия. Ты познаешь опыт людей, что жили за много тысяч лет до твоего рождения, всего лишь благодаря одной круглой лепешке из рисовой муки. – И зачем все это знать? – пробубнил я, не понимая, что собственно я должен был ответить. – Кто из нас гуманитарий? Я закатил глаза и глотнул чая из маленькой керамической чашки. Как вообще разговор пришел к этому? – По жизни, получается, – ты, по факту – я. – Я серьезно, Саске. Тебя вообще устраивает твой выбор? Никогда бы не подумал, что ты влезешь в дебри языков, – тон Итачи стал вдруг серьезнее. Он сидел ко мне боком, был весь в себе, даже больше, чем обычно. Меня посетила странная догадка, что он не хочет встречаться со мной взглядом. – Да что тебе не нравится-то? – Твое отношение ко всему мне не нравится. Есть какие-то планы на будущее? – Нормальное у меня отношение, – я вздохнул. Они что, сговорились с отцом? Что вообще из того, что является этим «будущем» хочется планировать? То, как я после окончания учебы устроюсь в третьесортную компанию максимум на должность редактора какого-нибудь недельного англоязычного издания, где в офисе начальник нас будет гонять, словно нашкодивших котов, за просроченные сроки. И только после работы, сидя в каком-нибудь баре с коллегой я смогу вспомнить, что являюсь все еще человеком по имени Учиха Саске, а не «делай-быстрее-ты-что-не-любишь-свою-работу». Через пару лет или больше, если я переживу этот прекрасный период своей молодости, преодолевая ступень за ступенью по карьерной лестнице, возможно, смогу сам кого-нибудь так же отчитывать. Увы, я был не настолько гениален, в отличие от кое-кого, да и блистать особо было нечем. – Почему всех это вдруг стало так волновать? – Меня волнует все связанное с тобой. Ну так что? – И почему же… – я запнулся от этой неожиданной откровенности. – Тебя это волнует? Итачи молчал. – Ладно… – я выдохнул. Видимо, из нас двоих сейчас только я отвечаю на вопросы. – Пока никаких, если честно. Я только поступил, Итачи. Моя жизнь сейчас зациклена на одном конкретном периоде, как и у любого студента, – от экзаменов до экзаменов. – Саске, что с тобой произошло, пока меня не было? Я бы сделал скидку из-за переходного возраста, но мне кажется, этот этап мы уже прошли. Так что происходит? – Может ты мне скажешь, что происходит, Итачи? – уже не особо стесняясь, напрямую спросил я. – Как-нибудь в другой раз, – Итачи встал из-за стола, и я заметил, как его рука дернулась. Видимо, он хотел по старой привычке ткнуть меня в лоб, но почему-то не сделал этого. – Главное не говори подобного отцу, – с нажимом произнес он, напоследок все же бросив на меня короткий выразительный взгляд перед тем как покинул кухню. Я просидел в прострации еще с пару минут, пока меня не прервал голос мамы: – Саске, если ты закончил, то иди на улицу. Отец уже, наверное, заждался.

***

Солнце выглянуло из-за серых туч и облепило желтовато-белыми пятнами столбы из темного дерева и тории, что мы встречали по пути, перекладины пристроек храма и нефритовые крыши. «Храмовая земля считается священной, поэтому граница между духовным и будничным мирами всегда подчеркивается» пронеслось у меня в голове. Сразу вспомнились слова, сказанные братом за завтраком о связи духовного и материального в таких местах, а следом в голове всплыло еще кое-что: «По преданию, легендарный меч Кусанаги-но Цуруги хранился здесь, в храме Ацута. Но обычным посетителям, таким, как мы с тобой, Саске, его увидеть не удастся». Когда он мне рассказывал об этом, был мой одиннадцатый Новый год, и я, Наверное, как и любой ребенок, был не очень обрадован открывшемуся мне факту: увидеть ценную реликвию мне не светит. Подростки, их родители, бабушки и дедушки семенили туда-сюда между огромными раскидистыми кедрами словно стайки рыбок. Я шел позади отца и матери рядом с Итачи, не спуская с него глаз. Мы практически соприкасались плечами, но он этого не замечал, блуждая взглядом по округе храма, явно довольный открывавшимися видами. Итачи любил природу и, скорее всего, питал тайную симпатию к подобным местам. Аура тут действительно какая-то особенная. На территории храма практически не было снега, и это место казалось выпавшим из общего потока реальности – застывшим вне времени оазисом. Хоть погода и смягчилась, раннее утро все равно навевало на меня хмурость. В такое время в будние дни ты обычно спешишь на общественный транспорт, что доставит тебя на учебу, невыспавшийся и потому не сильно довольный. Сейчас мое настроение, видимо, в силу привычки было соответствующее. Мама сразу отправилась совершать необходимые ритуалы, вроде молитв; отец молча последовал за ней. Так что мы с Итачи медленно пробирались сквозь толпу к главному зданию храма. Здесь была уйма лавочек, в которых продавали различную праздничную атрибутику. – Кто бы сомневался, – фыркнул я, привязывая бумажную ленточку омикудзи к специальному стенду в надежде, что моя величайшая неудача не сбудется. Неудача в любви, как иронично. Я обернулся, чтобы мельком взглянуть на брата на противоположной стороне площадки: он лениво разглядывал разноцветные омамори на прилавке, и его высокий силуэт резко контрастировал с толпой низеньких школьниц, облепивших все вокруг. Внутреннее напряжение из-за того, что я все никак не мог улучить момент, чтобы поговорить с ним, давало о себе знать все утро, и сейчас, казалось, достигло своего апогея. Не хотелось больше ждать. Бросив через плечо благодарность продавцу, я решительно направился прямо к Итачи. Внезапно в толпе прямо передо мной возникла знакомая светлая макушка. Ну, я был готов к тому, что мы все-таки встретимся здесь. Будто почувствовав мой взгляд, Наруто обернулся, и его глаза распахивались все шире по мере того, как до него доходило очевидное. – Саске! – он с разбега накинулся на меня с объятиями. – С праздником! – Да-да, – я сдержанно похлопал его по спине, настороженно оглядываясь по сторонам и замечая парочку удивленных взглядов школьниц в той стороне, где стоял Итачи. Но его самого там уже почему-то не было. – Ну все, отпусти. Я тоже рад тебя видеть. Наруто выпустил меня из своих крепких объятий, и я кое-что заметил. – А где Сакура? Вы же вроде вместе встречали? – Ну, – лицо Наруто как-то вмиг стало серьезным и каким-то задумчивым. Он отвел взгляд в сторону, будто пытался подобрать слова. – Вышло немного не так, как планировалось. Было ясно, что он по каким-то причинам не хочет вдаваться в подробности. Это было странно, как для человека, что обычно все выкладывал на чистоту, но не более того. – Удивительно, как ее отпустили родители, – съязвил я, решив не заострять особого внимания на подозрительном поведении друга. – В том-то и дело… Кстати, когда ты собираешься обратно? – Надеюсь, в ближайшее время, – я снова непроизвольно посмотрел в ту сторону, где до этого был Итачи. – У меня к тебе будет одна маленькая просьба…

***

Собираясь дома на вечерний поезд до Токио я все размышлял о том, зачем Наруто понадобилось просить меня встретиться с Сакурой. Причем с такой настойчивостью, что я не смог ему отказать. Ладно. Я, конечно, пообещал ему, но никто же не говорил, что это обязательно должно произойти в ближайшее время. Сейчас у меня были проблемы, которые нельзя откладывать в долгий ящик: я никак не мог остаться с Итачи наедине, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию между нами. Меня уже откровенно напрягало находиться в подвешенном состоянии. Будто нарочно Итачи пропал сразу после посещения храма. Он что, бегает от меня? Итачи пересекся с каким-то коллегой по работе, пока я задушевно беседовал со своим другом, не особо следя за всем происходящим вокруг. На моменте, когда Наруто по-дружески упрекал меня в том, что я будто целенаправленно пропускаю пары у одного из преподавателей, ко мне подошла мама, сообщив, собственно, новость об отъезде брата. Он это специально, я точно уверен. Справедливости ради стоит добавить о моих так называемых прогулах: Орочимару у нас в колледже недолюбливает такое количество человек, что это уже стало обыденностью. Из-за специфики моего профиля мне необходимо было набрать себе как минимум два его предмета на курс, поэтому полностью игнорировать этого змея я не мог. К слову, мне отчего-то везло больше остальных: я стабильно получал у него высокие баллы за курсовые и контрольные. Он будто нарочно не замечал моего неприкрытого халатного отношения, особенно в плане посещаемости его пар. Я не настолько глуп, чтобы верить в обычное везение или в то, что во мне этот странный мужик видит своего давно потерянного племянника, но… Пока это играло мне на руку все было в порядке. В поезде меня снова стало подтачивать противное чувство вины перед мамой. Для приличия стоило пробыть еще пару дней вместе с ней или хотя бы не сваливать раньше отца, но я ничего не мог поделать со своим эгоистичным порывом побежать за братом. Прости, мам. Я обещаю приехать к тебе на следующие каникулы. Стоило прикрыть глаза, и под веками калейдоскопом из разноцветных отблесков сразу замелькали воспоминания о сегодняшнем дне. Грубость отца, печальный взгляд мамы, серые стены моей старой комнаты, запах камелий и ельника. Постепенно память подкидывала мутные воспоминания и о ночи. Эфемерное ощущение ползущих по телу рук брата, что позволяли себе чересчур много, блеск его глаз, горьковато-терпкий запах кожи, и это его странное поведение. О, конечно, самому мне оправдания тоже не было. Я будто ступал по тонкому льду, боясь утонуть в этих новых для меня чувствах с головой. Но это ощущалось таким притягательным и волнующим. Таким правильным – и в то же время извращенным. Может, я просто мазохист? Я распахнул глаза. За окном пролетали очертания низеньких домиков на фоне волнообразных горных массивов, поросших зеленью. В наушниках тихо звучала англоязычная композиция, что играла по радио. Trouble is your middle name But in the end you're not too bad Can someone tell me if it's wrong to be So mad about you Mad about you. Я уже был уверен, что отправлюсь сразу на квартиру в Токио, чтобы наконец разобраться во всем происходящем. Очевидно, что делать вид, будто бы ничего не произошло, я не стану. Нельзя изображать братскую любовь с человеком, на которого у тебя стоял. Мы оба перешли точку невозврата. Но как только я оказался перед его домом все силы куда-то испарились. Было около девяти вечера первого января; вокруг практически ни души. Один я стоял перед уже знакомым мне жилым комплексом, посередине утопающей в холодных фиолетовых сумерках улицы, разбавленных желтыми огнями фонарей, растущих вдоль дороги и тротуара, и дымчато-белым светом, льющимся сквозь стеклянные двери и окна здания. Страшно даже просто войти внутрь. Страх перед неизведанным – самый банальный первобытный импульс. В конце концов в этой квартире находились мои вещи, и мне в любом случае пришлось бы здесь оказаться рано или поздно. Открывая дверь своими, с недавнего времени, ключами я до последнего надеялся, что Итачи дома не будет. Это было настолько нерациональное желание, что я мысленно посмеялся сам с себя. Уже в прихожей я заметил тусклый свет со стороны кухни. Я нервно сглотнул и принялся раздеваться. Проблема была в том, что я, нахрен, понятия не имел как себя вести. В голову лезли мысли о том, как мы дальше будем общаться с братом и будем ли вообще? Что если для него это все какая-то минутная слабость, а я просто в очередной раз все неправильно понял. А что мне делать, если я захочу вновь прикоснуться к нему так? Хах, я даже с самим собой не всегда могу быть честным, как мне быть честным с ним? Как донести свои чувства до кого-то, когда сам в них толком не разобрался? – П-привет, – запнувшись, на выдохе произнес я, когда увидел острый профиль Итачи. Он сидел на кухне с привычной чашкой кофе, в легкой домашней одежде, по обычаю – черной. Все его внимание сосредоточилось на экране ноутбука перед ним. – Привет, Саске. – Я за вещами, – машинально вырвалось из меня что-то вроде оправдания. Итачи ничего не сказал, лишь на секунду оторвался от своего занятия, чтобы смерить меня усталым и ничего не выражающим взглядом. Я медленно просочился в спальню и, обнаружив на прикроватном столике ноутбук с зарядными устройствами, быстро запихнул их в рюкзак. То же самое проделал еще с парочкой своих вещей в гостиной и ванной. Что-то вроде рекламной паузы, да? Я присел на кровать, на которой не так давно мы оба спали. В свете последних событий теперь все мне казалось каким-то… другим. Мое отношение к Итачи стало другим – в этом все дело. Проходя мимо кухни, я остановился. Итачи все так же мирно работал за ноутбуком; ни в его позе, ни в выражении лица ничего не поменялось, только вот в чашке кофе стало меньше. Нет, ну серьезно. Он режет по живому. – Я так больше не могу. Долго ты еще собираешься меня игнорировать? – я бросил рюкзак у своих ног и скрестил руки на груди. Стоя так в полумраке гостиной я надеялся, что выгляжу угрожающе-серьезно. – Я тебя не игнорирую, я просто занят. – Прошлой ночью ты был более настроен на контакт… Я все-таки добился того, что Итачи громко вздохнул и резко хлопнул крышкой ноутбука. Ого, так мы все-таки поговорим. Итачи встал и молча стал надвигаться на меня. Я слегка вздрогнул, когда его рука оказалась в сантиметре от моего лица, скользнула по стене, и его пальцы надавили на кнопку выключателя. Свет неприятно резанул по глазам. – И никакого интима в этот раз? – я не удержался, чтобы не вставить свой язвительный комментарий. Повисло недолгое молчание. – Что ты хочешь от меня услышать? – А что ты хочешь мне сказать? – Ничего, Саске. Я ничего не хочу тебе сказать. Но если у тебя есть какие-то вопросы – а как я понимаю, они есть, – то я могу попытаться на них ответить. О, вопросы в моей голове сейчас как толпа недовольных покупателей у кассы, ожидающих, когда их наконец обслужат, требовали своих ответов. Немного собравшись с мыслями, первым я решил озвучить тот, который не давал мне покоя, пожалуй, больше остальных. – Итачи, – и вот, когда я произнес его имя, мне вдруг захотелось прикоснуться к нему. Что мне нужно было с этим делать? Итачи стоял прямо передо мной – просто протяни руку. Но вместо этого я прошел в глубь комнаты, подальше от него, и присел на диван. Обняв свои колени – так мои руки были хоть под каким-то контролем, – я продолжил: – Скажи, ведь это было не в первый раз? Я как будто помню что-то, отрывками, но не могу сложить целую картину. Итачи тоже присел на диван. Теперь между нами снова было расстояние вытянутой руки. – Если я скажу, что не раз, это что-то изменит? – он все еще говорил так, как будто его это совершенно не касается и только я один тут о чем-то переживаю. Это раздражало. – Тебе действительно настолько плевать? – я посмотрел на него, как на идиота. – Именно потому, что мне не плевать я и не хочу разговаривать об этом. – Что-то вроде: блажен тот, кто не ведает? – Что-то вроде. Нахмурившись, Итачи отвел взгляд к окну, за которым открывался потрясающий вид на ночной город из-за незакрытых штор. – В первый раз… – так значит и правда было несколько раз. Я напряженно уставился на него. Итачи тем временем монотонно продолжал: – … это произошло перед самым моим отъездом и это было ужасно, Саске. Тебе едва исполнилось шестнадцать, и ты был пьян, как потом выяснилось, до беспамятства. И это не игра слов. А самое ужасное в этом – наш отец видел тебя в таком состоянии. Сложно было представить, как ты вообще добрался до дома в тот вечер. Завалился ко мне в комнату, еще и заревел. Итачи говорил размеренно и спокойно, но создавалось впечатление, что ему действительно не хотелось это не то что рассказывать, а даже вспоминать. Я молчал, потому что сам пытался восстановить в памяти хоть что-то. Но тщетно. Щеки адски горели, и я уткнулся лицом в колени. Только от чего мне было стыдно на самом деле? – Все… – мне было сложно говорить это вслух. – Все, что я помню из того дня – ты как-то смог испортить мне неплохой вечер с девушкой, – я снова вспомнил, как тогда эгоистично сбежал на несколько дней из дома. Этот горьковатый вкус дыма, что оседал в горле, рваный смех вперемешку с кашлем. И ту девушку в темной душной комнате, перед которой я распинался о том, что мой старший брат не самый лучший в мире человек. – Хах, смешно, ты мог достать меня даже не находясь рядом. – Только не говори, что тогда ты решил компенсировать неудавшееся свидание на мне. – Боже, нет. Я не мог быть настолько мелочным, но… Это подтолкнуло тебя сбежать? – я хотел добавить «от меня», но сдержался. – Это подтолкнуло меня просто уехать на день раньше. Я был зол на тебя. И на себя не меньше. Быть таким безответственным, Саске... – Так. Давай без нотаций, – в этой ситуации, как мне казалось, никто из нас не имел на это права. – Твоя фраза тогда утром про последствия относилась именно к этому? Потому что ты думал, что я все помню? – Да. Это было удивительно. Можно сказать, что Итачи сам сделал шаг навстречу, а я ничего даже не понял. – А второй раз? – Второй раз здесь, после клуба. И ты опять был пьян и все забыл, – Итачи потер переносицу. – Это уже стало казаться мне какой-то шуткой. Я повернул голову в сторону Итачи, потершись щекой о жесткую ткань джинсов. Это простое ощущение возвращало в реальность, потому что перед глазами начало плыть. На горизонте замаячил маленький огонек надежды. Мне показалось, что мы можем достигнуть взаимопонимания. Если его вообще возможно достигнуть в такой ситуации. – И что мы будем делать? – задал я очередной волнующий меня вопрос. – Ничего, – резко произнес Итачи. – В смысле? – В прямом. Мы ничего не будем делать, как бы тебе того ни хотелось. Огонек стремительно погас. – Ты сейчас издеваешься? – я дернулся, спустив ноги с дивана, как будто был способен наброситься на него. – Как есть? А как есть, Итачи? Это же очевидно, что все происходило не только потому, что я один чего-то там вдруг захотел. Это не гребанная случайность. Ты не убедишь меня, что тебе этого не хотелось в той же степени. Да, я виноват. Виноват в своем инфантильном поведении. Я сожалею об этом. Но не вздумай делать виноватым меня одного! – на последнюю фразу еле хватило дыхания. Я перешел на крик, не сразу сообразив, на кого именно кричу. – Саске, – интонация, с которой Итачи произносил мое имя всегда имела несколько градаций оттенков: от ласковой теплоты при долгожданной встрече до строгой холодности, когда он был чем-то недоволен. Каждый слог он будто пробовал на вкус перед тем как придать самому слову смысл. Мое имя с его губ слетало настолько часто, что я мог попытаться предугадать, чего именно мне ждать. Поэтому сейчас та резкость, с которой его буквально бросили мне в лицо, отпечаталась на моей щеке пощечиной. Я никогда не видел брата таким. – Я мог бы трахнуть тебя еще ночью, когда за стеной мирно спала мама под убийственной дозой снотворных, а этажом ниже по своему кабинету ходил отец, который последний год может уснуть разве что от переутомления на работе. Но я не сделал этого. И знаешь почему? Не из-за каких-то нравственных или моральных принципов – меня не волнует подобное. Я действительно просто не хотел. Когда ты просыпаешься в свой выходной в твердой уверенности, что у тебя есть целый свободный день, который ты можешь посвятить чему угодно. Да хотя бы просто позволить себе не вставать с кровати именно сейчас, а продолжать предаваться блаженному сну до обеда. Ты мысленно радуешься, будто благословению с небес, что в этот момент все настолько прекрасно. А потом в какой-то миг, когда пелена сна окончательно спадает, ты резко сознаешь, что сегодня понедельник. По оконному стеклу нещадно хлещет дождь, а до звонка будильника осталась пара минут. Помножьте это чувство на тысячу… Примерно так я ощущал себя после слов брата. – Что со мной не так? – я протянул руку к брату, не сводя глаз с его лица, на котором застыло трудночитаемое выражение, словно фарфоровая маска, и практически мгновенно ощутил стальную хватку на запястье. – Отпусти, – мой голос был не настолько ровным, как мне того хотелось бы. В горле стоял ком. – Мы уже выяснили, что тебе это не противно. Но Итачи казалось даже не заметил моей просьбы. – Я не верю ни единому твоему слову. Но я не могу понять, зачем ты делаешь мне больно. Чем я заслужил это? – я тонул в болоте безысходности с какой-то обреченной верой в то, что это все неправда. Не может быть правдой. Мои искренние чувства – такие новые и будоражащие – полыхнули где-то там, в темноте острой болезненной реальности, огоньком одинокой спички. Вспыхнули и моментально угасли. Итачи молчал и его лицо было все таким же непроницаемым, но я заметил, что на миг он как будто растерялся. Воспользовавшись этим, я выдернул руку с силой. Подхватив с пола рюкзак, я выбежал в прихожую. Нашарив в полумраке свою обувь и куртку, я быстро покинул квартиру. Только на улице, когда ледяной воздух ударил мне в лицо, я ощутил, как мои щеки горят от соленой влаги. Горло болезненно сдавливали тиски. И именно в этот момент меня настигло осознание. Забавно. У французов, кажется, есть похожее выражение, чтобы описать это ироничное чувство: эффект лестницы. Правда, там суть в том, что подходящий ответ приходит тебе в голову, когда стало слишком поздно. В моем же случае в голове вертелись только вопросы, которые следовало бы задать. Зачем Итачи все это делал? Почему он просто не игнорировал мои провокации? Я не дурак, я ясно чувствовал и его желание тоже. Тогда почему он все это говорит, зачем… зачем унижает меня? Среди всей этой какофонии из противных ощущений и мыслей билась одна единственная полезная: до закрытия общежития я успеваю, нужно лишь поторопиться на метро.