Волчья песнь

Полуразрушенный форт, служащий «Серебряной руке» главным убежищем, располагался во владении Винтерхолд. Добираясь туда, мы почти не спешивались и толком не разговаривали. Наши мысли могло занимать лишь одно. Лишь одно имело значение. Когда впереди, среди снежных просторов и тёмного леса, замаячила башня, мы, не сговариваясь, пустили лошадей галопом. Не помню, как мы убили дозорных — помню лишь то, что это далось нам до неприличия легко. Помню то, как мы оказались внутри, среди камня и полутьмы. Вилкас был беспощадным бойцом — его меч рассекал воздух, падая хищной птицей на незащищённые шеи, на головы, иногда раскалывая черепа. Признаться, я не отставала. Мне не было дела до того, что лицо моё не узнать от чужой и собственной крови на нём — ничто не волновало меня так, как необходимость прикрывать Вилкаса в бою. Я с этим справлялась… до определённого момента. Я не успела понять, как это произошло — здоровенный детина выскочил из темноты коридора и сбил меня с ног ударом меча под колени — мне повезло, что мои доспехи достаточно хороши, а иначе он мог бы порвать мне связки. Вилкас кинулся на него, но мужик оказался проворнее — меч полоснул по стене и был попросту выбит из его рук. Вся эта неразбериха произошла в считанные мгновения. Поднимаясь на ноги, я уже знала, что этот силач убьёт Вилкаса быстрее, чем я налечу на него с мечом, так что в ход пошёл лук. Я прицелилась, и мужчина заметил это боковым зрением. Картина вышла следующая: у одной стены я со стрелой наготове, а у другой этот выродок, успевший схватить Вилкаса и приставить лезвие к его горлу под подбородком. Вилкас хрипло часто дышал. Я чувствовала его злость и бессилие. Я чувствовала, как неровно и часто бьётся сердце… не Вилкаса — врага. А ещё от него исходил хорошо знакомый мне запах — горячий и крепкий, как будто бы даже медовый… Я хорошо знала, кто он. Мне просто хотелось ошибаться в этом. Взгляд светлых глаз скользнул по мне, не меняясь, но что-то в нём дрогнуло, когда он вдруг упал на… — Знакомый меч. — Ты однажды оставил его мне на память. Теперь он смотрел на меня иначе — растерянно, пристально, удивлённо. Всё также держа меч у горла Вилкаса. Даэдра побери… Мне казалось, что сердце моё провалилось в тёмную бездну. Я испытала столько эмоций одновременно, что не могла понять, что преобладает. Стало быть, горечь? Гнев? Неуместная радость? Саднящее чувство досады? Ужас от осознания происходящего?.. — Ты подросла, Никандра, — сказал мне Иддар, мой Иддар… Я посмотрела сперва на него, а затем на Вилкаса — он не прекращал попыток вырваться, но Иддар был попросту сильнее его. — Я росла, мечтая о том, чтобы стать на тебя похожей, — произнесла я дрожащим голосом. — И посмотри, кем ты стал! Грязным головорезом. Иддар вдруг усмехнулся — криво, безрадостно, со злостью и тоской. Только сейчас, отойдя от своего изначального изумления, я наконец заметила, как он изменился. Он стал совершенно седым, и глаза его потеряли былой тёплый блеск, и улыбка его походила теперь на оскал. Через что он прошёл? Чего навидался? Ответ не заставил себя долго ждать. — Быть головорезом — большая честь для меня, если речь идёт о головах оборотней, — сказал он, после чего хрипло рассмеялся. — Ты одна из них, так ведь? Я могу безошибочно отличить зверя в человеческом обличье — по тому, как он двигается, по повадкам, по взгляду… Меня больше не провести. — Ты хочешь сказать, что однажды ошибся? — Один раз в жизни. В первый и последний раз. — Что это была за ошибка?.. Чего она тебе стоила? Иддар взглянул на меня угрюмо и, крепче вжав лезвие в шею Вилкаса, начал свой рассказ. — Несколько лет назад судьба занесла меня в небольшое шахтёрское поселение. Мне сразу предложили работу — какой-то зверь выл ночами, повадился драть скот, а затем и бывалый пьянчуга как-то вечером не добрался до дома — местные спохватились поздно, так как сперва подумали, что он где-то пьяный лежит… А потом нашли его сапоги, грязные от крови. Главой поселения была женщина по имени Арна. Мы быстро сблизились, и она предложила мне остаться жить с ней — ты можешь представить, чтобы я захотел обменять жизнь наёмника на домашний очаг? Я вот не мог до тех пор, пока не встретил её. Я решил не брать плату за пустяковое, как мне казалось, задание. Подумаешь, зверь — я ведь и саблезубов валил в одиночку, и троллей… Мы с Арной на пару разделались со стаей волков, полагая, что это они учиняют беды. Но мы ошиблись. Зло было рядом всё это время, — Иддар вздохнул и какое-то время молчал. Он продолжил тише и жёстче: — В ту ночь Арна заработалась в шахте, и я пошёл за ней. Никогда не забуду этого зрелища — разбитый фонарь и горящие в темноте глаза. Никогда не забуду тот хриплый рык и смрадное дыхание. Он убил мою Арну. Разодрал на клочки, как тряпку. Не зверь и не человек — куда хуже. Он собирался убить и меня. Я тогда ничего не знал о вервольфах и об оружии из серебра. Повезло, что на шум сбежались рабочие — и мы успели обвалить вход в шахту каким-то чудом. Люди, оставшиеся без того, что кормило их, благодарили богов за то, что те сохранили им жизнь. Знаешь, что мы нашли, когда дни спустя разгребли завалы? Полуживого старика. Он почти помер от голода, жажды и ран. Все мы знали его — простодушные добрые шахтёры приютили бродягу-нищего, так как боялись, что он не переживёт холодную зиму. Решение принимала Арна — она пожалела его, и вот, чем он ей отплатил. Все вы — чудовища, а если пытаетесь побороть это, зверь всё равно оказывается сильнее. Предвестник Йоррваскра сражался с нами, до последнего вздоха сохраняя человеческий облик, и всё же звериная кровь по-прежнему почитаема вами, Соратники. Вы по-прежнему множите эту болезнь. Честь и звериный голод несовместимы. — Так ты был среди тех, кто напал на Кодлака? — спросила я, сознавая, что, что бы я ни сказала в нашу защиту, что бы ни рассказала о планах и желаниях старика, это тщетно. Он никогда не поймёт меня, а я никогда его не прощу. Человек, что помог мне поверить в себя, навеки остался в прошлом. — Да, — сказал Иддар. — И я бы сделал это ещё раз. Дышать становилось всё тяжелее. Я ощущала жар в груди, ярость, что, возрастая, крепла и становилась силой, заполоняла собой естество — до самых его краёв. Жажду крови. Жажду загнать и убить, глубоко вонзая клыки. И это была не моя сила и не моя жажда — это был Вилкас. Вилкас боролся со зверем, что становился сильнее с каждым мгновением. Мне пора было действовать. — Иддар, ты знаешь, если бы не ты, я бы никогда не стала Соратницей. Я бы попросту не узнала, на что я способна. Ты был главным человеком в моей жизни — с момента встречи и много лет после. Я мечтала о том, чтобы ты взял меня с собой в своё путешествие, а годы спустя — о том, что однажды мы встретимся и будем работать вместе. Сейчас я понимаю, как это нелепо, но я умудрялась мечтать и о том, что ты присоединишься к Соратникам, станешь частью моей семьи, — я улыбнулась сквозь слёзы. Иддар застыл. Мне казалось, он не совсем понимает, как ему реагировать. Боги, чем я успела всех вас прогневать?.. — Убить — это не так трудно, как сберечь жизнь. Это то, что ты мне однажды сказал, помнишь? Я должна сделать и то, и другое. Я знала, что Иддар не отпустил бы Вилкаса. Он собирался убить его — и убил бы. Он запросто мог успеть. Мне оставалось рассчитывать на внезапность и, разумеется, скорость стрелы. Иддар растерялся. Возможно, мои слова зацепили его, но я не могла позволить даже мыслить об этом — гадать тем более… Лезвие серебряного меча с лязгом прошлось по броне на груди Вилкаса — рука дрогнула, ведь стрела оказалась быстрее. Она вошла прямо в глаз. Иддар дёрнулся, Вилкас высвободился, и вскоре мы оба смотрели на то, как сползает по стене мой когда-то ближайший друг. Это было невыносимое зрелище. Только теперь, когда всё закончилось, я дала волю слезам. Я не хотела впадать в истерику, но разрыдалась, как маленькая — меня пробирала крупная дрожь, и казалось, что всё моё существо совершенно беспомощно перед болью. Будто сквозь плотную пелену доносился до меня голос Вилкаса — я не могла разобрать ни слова, но он был рядом. Он обнимал меня и стирал кровь, размытую слезами, с моего лица. — Мы должны продолжить путь, — всхлипнула я, чувствуя себя жалкой и сломленной. И всё же в сердце моём по-прежнему словно горел огонь — не тот ли огонь, о котором некогда упоминал старик?.. — Ради Кодлака. *** Вымотанные и потрёпанные битвой, мы наконец позволили себе организовать привал. Всё было кончено. Обломки Вутрад приятной тяжестью оттягивали мой наплечный мешок, позади остался поганый лагерь — нескоро выветрится из его безжизненных стен запах крови. Вилкас поворочал угли костра палкой и посмотрел на меня. — Так это и был твой старый наставник? Я тяжело вздохнула. — Да… Никогда бы не подумала, что жизнь столкнёт нас нос к носу… так. Ничего не поделаешь, — я слабо усмехнулась, стараясь сделать вид, что уже смирилась с этим несчастьем. Не уверена, что у меня убедительно получилось. — Как бы там ни было, я не жалею о том, что сделала. На кону была твоя жизнь, и бандиты из «Серебряной руки» заслуживали смерти — все до последнего. Я всегда буду благодарна Иддару — но тому, что помог мне когда-то, а не тому, что чуть было тебя не убил. — Каким он был? — Тебе правда хочется знать? — Если бы мне не хотелось знать, я бы тебя не спрашивал. — Справедливо, — я грустно рассмеялась. — Что ж, он был… Я не так уж и долго общалась с ним — всего две недели. Наверное, это смешно, но тогда эти две недели были самым счастливым временем за всю мою жизнь. Он учил меня сражаться и верить в себя. Если бы не он, я бы вряд ли осмелилась стать наёмницей. Вилкас слушал меня, не отводя взгляда, и под конец кивнул. — Когда я был мальчишкой, я часто задавался вопросом, кто я такой. Йорген не давал чётких ответов, когда я расспрашивал его о нашем с Фаркасом происхождении — наверное, он считал, что мы слишком малы, чтобы забивать этим головы. Он был хорошим человеком. Возможно, он сделал для нас куда больше, чем кажется — увы, этого я никогда не узнаю. Фаркаса вполне устраивало неведение — ему было достаточно того, что Йорген всегда был добр к нам, а когда тот привёл нас в Йоррваскр, брат чуть с ума не сошёл от счастья — мне же всё так же не хватало ясности. Но Кодлак даровал её мне. Он научил меня держать меч и держаться достойно, и лишь благодаря ему я понял — тёмное прошлое не имеет власти над человеком, который уверен в своём настоящем. Старик видел во мне больше, чем я сам — если бы не он, я бы до сих пор искал своё место. А ты нашла своё? — Нашла. Там же, где и ты, — я улыбнулась и поняла, что не всё ещё сказано. Есть кое-что, о чём я изо всех сил старалась не думать — ярость и жажда мести уберегали меня от этого, но теперь я должна была посмотреть в лицо правде. И Вилкас имел право знать её, даже если он возненавидит меня. — Вилкас… Кодлак дал мне задание — перебить гленморильских ведьм и принести в Йоррваскр их головы. Я выполнила его, но… было слишком поздно. Старик хотел использовать головы для ритуала очищения, чтобы избавить себя и братство от крови зверя. Когда мы говорили об этом, он также дал знать и о том, что осведомлён о наших с Эйлой делах — мы какое-то время преследовали «Серебряную руку», мстили за Скьора… Знаешь, как он назвал это? Замкнутым кругом возмездия. Он не хотел, чтобы мы и дальше преследовали врага, и теперь меня не покидает мысль… ощущение того, что смерть Кодлака — это моя вина. Если бы не эта затянувшаяся месть, «Серебряная рука» не переступила бы нашего порога. Если бы не моя глупость и жажда крови, они бы не тронули Кодлака. Мне так жаль… Вилкас взял меня за плечо — крепко, почти до боли. — Замолчи, — сказал он сердито. — Только этого не хватало. «Серебряная рука» начала донимать нас задолго до того, как ты появилась в Йоррваскре. Это давняя история вражды, и старик всегда был начеку. Конечно, будь я тобой, я бы тоже винил себя — я виню себя и сейчас, потому что не смог защитить его, но ни ты, ни я не должны возлагать на себя эту ношу. Кодлак знал о том, что ты делаешь, и не винил тебя — так не вини и ты. Стало тихо, и тишину нарушал только ветер, тревожащий сонные заснеженные деревья, да потрескивание хвороста в костре. На этот раз я сама обняла Вилкаса, и мне было плевать, что он обо мне подумает — пусть считает меня размазнёй, но знает, что я ему благодарна. *** В Небесной кузнице собрались все Соратники и несколько знатных горожан — в том числе и ярл Балгруф. Настал момент прощания с Кодлаком — момент, к которому никто из нас не был готов. Однако же всё для этого было готово — Предвестник лежал, облачённый в броню, словно ожидая, когда загорится его погребальный костёр. — Кто начнёт? — спросил Йорлунд. — Давайте я, — ответила Эйла, принимая из его рук факел. — Перед древнем пламенем… — Мы печалимся, — вторили ей Соратники Круга и Йорлунд. — Перед лицом потери… — Мы скорбим. — О павших… — Мы плачем. — А для нас… — Настал момент прощания. Эйла поднесла факел к основанию погребального костра. Пламя охватило его, словно вознося душу Кодлака за собою ввысь. *** После прощания меня вдруг остановил Йорлунд. Он попросил меня принести ему обломки Вутрад — все до единого, включая тот, что хранился в покоях Кодлака. Сам он не чувствовал себя достойным того, чтобы сделать это, но почему-то считал достойной меня. Я брела до комнаты Кодлака словно в тумане. Мне всё ещё трудно было поверить, что я не встречу его там, не услышу, как он говорит: «Здравствуй, девочка». Не увижу его улыбки. В комнате всё оставалось по-прежнему. Я нашла обломок в прикроватной тумбочке. И… я нашла там не только его. Сперва я отринула это желание — прочесть дневник Кодлака. Слишком низко. Но что-то взяло верх над разумом — не любопытство, скорее скорбь. Желание прикоснуться к Кодлаку вновь, пускай даже так. Он писал о своём сне, где он бился с Хирсином за право войти в Совнгард — и подле него, за него бился некто, кого он никогда прежде не видел. Он писал о том, как говорил с Кругом — Скьор и Эйла настаивали на том, что в пути зверя нет ничего дурного; Вилкас разволновался, почувствовав себя обманутым, когда речь зашла о Совнгарде, куда не попасть тем, в чьих жилах течёт кровь зверя (»… в битве этот малый свиреп, как саблезуб, но огонь его сердца порой горит слишком ярко» — это меня особенно умилило); Фаркас не знал, что думать, но был готов, как всегда, поддержать Кодлака и любимого брата. Он писал о том, что не знает, как быть со Скьором и Эйлой, которые чаще других подчиняются зову крови. О том, что Вилкасу нелегко даётся отказ от трансформаций, зато Фаркас чувствует себя замечательно. «Этот парень не перестаёт удивлять меня своей стойкостью». Он… писал о том, как впервые встретил меня. И узнал во мне незнакомку из сна — ту, которая помогла ему прогнать самого Хирсина. Он писал о том, что нашёл способ очистить свою кровь, о надежде вернуть Соратников на путь Исграмора. Писал о том, что опасается, как бы наши с Эйлой действия не повлекли за собою дурных последствий, ответного удара врага… Умоляю, прости, старик… Если бы я только могла повернуть время вспять… Писал обо мне. О том, что видит во мне доблесть, чувствует силу, о том, что я держусь достойно и, вероятно… постойте, что?! Смогу стать его преемницей… Стать Предвестницей. Кодлак хотел учить меня, совещаться со мной, говорить, направлять на путь, как он верил, мне предначертанный. После того, как я одолею ведьм. После того, как имя и кровь Соратников будут очищены от тёмного колдовства. Прежде я бы с ума сошла от восторга, но сейчас это, наоборот, будто выбило почву у меня из-под ног, заковало меня в цепи полной беспомощности, непонимания, как мне действовать дальше и по какому пути идти. Притащив свой жалкий зад в кузницу, я вручила Йорлунду обломок, после чего отправилась спать — если у меня это вообще выйдет. Всё-таки телу необходим отдых после столь изнурительного пути, не говоря уже о недавней кровопролитной битве. *** В коридоре я столкнулась с Вилкасом. Он был бледен и выглядел таким усталым, как будто тяжесть утраты ударила по нему со всей силы теперь, когда некому больше мстить. — Как ты? — спросила я, взяв его за плечи. Не смогла придумать ничего лучше. — Оставь меня, — севшим голосом попросил он. Нет, вдруг решила я, хватит этого — и последовала в комнату за ним. Не оставлю. Слишком долго, Вилкас, ты оставался с болью один на один — и хоть раз это помогло? Я не дам ей и дальше тебя снедать. Наори, если станет легче — мне всё равно. Выстави за порог — переночую под твоей дверью. Бесись, выражай недовольство любыми словами, да хоть расплачься — так даже лучше, ведь плакать порою полезно, но я буду рядом с тобой в этот трудный час. Ты меня с моим горем одну не оставил, и я тебя не оставлю. Придётся тебе смириться. Когда я опустилась на край кровати рядом с Вилкасом, я ожидала, что он вспылит, но он лишь тихо и как-то неубедительно настоял: — Уходи. — Не уйду, — заявила я. — И никто от тебя больше не уйдёт. Я обняла Вилкаса за плечи и подивилась — до чего же он маленький без доспехов, в этой камизе. Крепкий, сильный, но такой маленький. Дверь протяжно скрипнула — это Фаркас заглянул проведать братишку, замялся, потерянный, у порога. — Иди сюда, — позвала я его. Вилкас промолчал, но не возразил. Так мы и сидели на кровати какое-то время, тесно примкнув друг к другу, плечом к плечу — разделяли поровну на троих наше общее горе и тепло. Я склонила головы братьев к себе на плечи, гладя их, взрослых, но так по-детски осиротевших, по волосам, и вполголоса начала рассказывать сказку про ворожею — в силу моей далеко не безупречной фантазии довольно глупую и нескладную. Не сказала бы, что это — то, что должен делать каждый Предвестник, но хотелось верить, что Кодлак был бы доволен тем, что я как могу забочусь о самых любящих его последователях. Вилкас утомился первым — вернее, совсем уснул у меня на плече, и мы с Фаркасом, не сговариваясь и не переговариваясь, осторожно уложили его на кровать. Фаркас тоже казался сонным. — Останься с ним, хорошо? — попросила я его шёпотом. Он кивнул и лёг — хорошо, что кровать Вилкаса далеко не маленькая, чего не скажешь о, например, моей — туда разве что злокрыс бы влез, если рядышком положить… Если что, я не проверяла. Перед уходом я поцеловала Фаркаса в лоб, чтобы набирался сил — ведь ему этой горькой ночью уготовано засыпать вторым и стеречь крепкий сон брата, моего Вилкаса.