Волна всегда приливает к берегу

Матвей как-то обмолвился, что до меня у него не было парней. Я не особо поверил — слишком уж уверенно он переходил границы, которые мне давались с трудом. Например, в один прекрасный день он выкурил из комнаты своего соседа, мы заперлись, задёрнули шторы и сдвинули кровати. Матвей сидел верхом у меня на коленях, медленно расстёгивал на мне рубашку, невыносимо сладко целовал в шею — всё шло как обычно, как он вдруг спросил — небрежно, будто «который час»: — Трахнешь меня? Я, конечно, думал об этом, и порой даже слишком навязчиво думал, но в тот момент просто охуел и стал задавать тупые вопросы: — Сейчас? — Ну да. — Ты имеешь в виду… в анал? — Да, да. Хочу попробовать. Он выжидающе смотрел мне в глаза, продолжая раздевать. — Ну если ты не хочешь, то не надо. Я не буду настаивать. Минет и руками тоже супер, — Матвей опрокинул меня на кровать, тёрся об мой стояк своим. Я колебался, но, конечно же, хотел! Мы целовались, я лапал его задницу через одежду, затем забрался в трусы, стянул их, гладил голую кожу, и, наконец, осторожно провёл пальцами между половинок. Я боялся, что мне будет противно, — но нет, не было. Матвей не дёргался, не просил убрать руку, и я трогал смелее, подбираясь к самому центру. — М-м-м, всё-таки хочешь… — его голос прозвучал тихо, низко, от него прямо пёрло желанием, я мгновенно им заразился — притянул его к себе и крепко присосался ко рту, продолжал трогать его анус — на ощупь будто ребристый, очень нежный, небольшой… и я запоздало задумался — а трахаться-то туда как? — Насухую не пойдет. — Не надо насухую. Секунду, — он, не слезая с меня, потянулся за своим рюкзаком и выудил из него розовенький тюбик крема для рук. Как выяснилось позже, этот крем он обманом заполучил у Василисы, а когда мы его прикончили, я по той же легенде — «руки от морской воды сильно сохнут, одолжи крем» — добыл ещё один у своей девчонки, как её там звали. Весь нечаянный цинизм этой истории я осознаю почему-то только сейчас. А тогда я осознал, что Матвей, сучка, тщательно подготовился и всё спланировал, — добила меня внезапная догадка, что жопа-то неспроста такая гладкая. Я выдавил немного крема, смазал его дырку, толкнулся пальцем внутрь… — Ай!.. Давай понежнее. — Как я в тебя хуй буду совать, если ты на один пальчик ноешь? — Тебе меня растягивать и растягивать, какой хуй. Я мог бы и сам, но это неинтересно. Смазки добавь, и давай нежнее. Порно меня к такому не готовило. Там баб и пассиков насаживали почти сразу. — Марк, не так… Смотри, что делаешь ты, — он выпрямился, сложил пальцы на одной руке в узенькое кольцо, а указательным пальцем другой потыкал в него. — А вот так надо, — он поводил кончиком пальца изнутри кольца, как бы пытаясь расширить. — Так тебя что, уже ебали в жопу? — Не меня, а я. Лучше нет подарочка, чем жена-татарочка… Хочешь, и тебя трахну? Покажу на практике, что и как. — Ебало завали своё. Ух, вот честное слово, если бы моя правая рука не была занята его соблазнительной тугой задницей — дал бы ему по морде. И за посягательство на мой зад, и за то, что не упустил случая понтануться, и за намёки на мою неопытность. Я слегка погладил его изнутри, как он мне показывал; на ощупь его зад был будто шелковистый и очень горячий. Матвей сразу заулыбался: — Да, супер… Ещё смазки. Злиться дольше я не смог. Мы надолго зависли в этой позе — он был сверху, то неторопливо целовался со мной, то тихо постанывал, прикрыв глаза. Я ласкал его внутри одним пальцем, чувствовал, как он расслабляется. Я весь растворился в этом процессе, в ощущении чего-то невероятно интимного — Матвей вдруг стал таким близким, мурашки вызывала одна только мысль о том, что он мне позволяет с собой делать. Когда я без предупреждения вошёл двумя пальцами, он громко застонал — я думал, у меня штаны треснут от возбуждения. — Ну Марк, ну аккуратней… — а сам тащился, я всё видел. — Неженка, — я толкнулся поглубже, куснул его за губы, поймав его сексуальный вздох. — Почему мы ещё одеты?.. Избавившись от шмоток, он встал раком, а я продолжил его разогревать, любовался видом — поджарое бронзовое тело, пятна сходящих синяков на рёбрах, белая по линии плавок задница — открытая, уязвимая… моя. Не терпелось всадить туда член вместо пальцев, когда уже хотел вставить и водил головкой по его анусу, Матвей вдруг дёрнулся, кинулся к своему рюкзаку и завопил: — Стой, стой, стой, презик! — Нахуя? Ты же не залетишь. Но Матвей уже натягивал на меня резину и щедро мазал кремом, а потом улёгся на бок и поманил меня к себе. У меня долго не получалось войти, член не упал просто чудом — или я настолько сильно его хотел. Когда вошёл — совсем неглубоко — у меня в глазах потемнело от наслаждения, а он айкнул от боли. — Мне убрать? — Нет! Стой, как стоишь. Я пытался быть внимательным, приобнял его, даже взял за руку, но этот тесный охуительный жар напрочь выбивал остатки сознания. Не двигаться было мучительно, я изнывал от желания скорей его отжарить, старался отвлечься на поцелуи, пока Матвей не произнёс: — Попробуй сейчас. Кончил я всего через пару движений, и только тогда заметил — Матвей молчал, лежал неподвижно, член упал — меня это встревожило, я обнял его, целовал лицо, губы — и его смех стал настоящим облегчением. — Поторопились. Растягивай дальше, попробуем ещё раз. — Да я уже всё, а тебе просто отсосу. — Растягивай! Может, я животное, но желание снова оказаться в нём пересилило благородный порыв заботы, тем более — он сам просил… Через несколько минут я восстановился, и мы пошли на второй заход. Вот тогда я сполна прочувствовал всю прелесть гомосекса — когда твой член зажат в горячем узком очке, а под тобой сексуально стонет и извивается красивый парень, ты его трахаешь, ему охуенно, он дрочит и просит не останавливаться, трахаешь побыстрее — он краснеет, стонет громче, обливается спермой, ритмично сжимается вокруг тебя — и от этих жарких ощущений, от развратной картинки, от осознания, что до такого оргазма его довёл ты — кончаешь тоже. С девчонкой так ни разу не получалось. Мы крепко обнимались, я беспорядочно целовал его, нёс какую-то ерунду, что он мой милый зайчик, мой сладкий котёнок, не хотел расставаться ни на секунду, даже в душ не пустил — лёг головой ему на грудь, прижался всем телом и не давал пошевелиться. Матвей сначала пытался вырваться, но быстро смирился — приобнял меня тоже, задумчиво гладил, вдруг крепко схватил меня за задницу и хитро спросил: — Хочешь тоже? — Ебанулся? Отстань от моей жопы. — Это клёво, давай, — у него глаза горели желанием. — Я нежно, аккуратно. — Не хочу, отъебись. — Может, просто пальцами тебя там поласкать? Это не больно. — Да отъебись уже! Матвей отступился и больше об этом не заговаривал. Мы всё так же бодро трахались в любой удобный момент. Частенько бывало, что днём не удавалось выгнать соседей из комнаты или найти укромное местечко, и мы гуляли по лагерю ночью, держась вдали от построек. Организм был совсем молодой и легко переносил недосып — тем более, вместо сна в узкой жёсткой кровати у меня был горячий секс с подвижным уютным телом — самое то при юношеском спермотоксикозе. В ту ночь мы шатались по сосновой роще и забрели на какую-то тёмную полянку — когда Матвей погасил фонарик на телефоне, стало ни черта не видно. Я ощутил, как он прикоснулся к моим волосам, как пальцы пробежали от затылка вниз до ворота футболки и обратно, а местечко под горлом согрело дыханием… Обожал и обожаю, когда он так делает, — начинает гладить и трогать без единого намёка на секс, поддашься ему, а опомниться не успеешь — он уже творит с тобой всякие непотребства, а ты, возбуждённый, слушаешься и хочешь, чтобы он продолжал. Вот и тогда я как-то расслабился, отдался ему в руки и контролировать ситуацию перестал. Лёгкие игривые поцелуи плавно перетекли в страстный засос в губы, Матвей по-хозяйски лапал меня за все места — через одежду, под одеждой, и я не обратил внимания, что его холодная рука пробралась ко мне в трусы и опасно стиснула задницу. Он прижался ко мне своим стояком, тёрся об мой — сначала медленно и мягко, потом быстрее, интенсивнее, я прибалдел и совсем отключил голову. Между булок проскользнули его пальцы, и вдруг само по себе в воображении вспыхнуло — я лежу, он сверху, так же двигает вперёд-назад бёдрами. Трахает меня. Я не на шутку испугался, попытался отвлечься на другую фантазию, но лезли только красочные картинки, как он ебёт меня раком, боком, лёжа, стоя, разложив на столе, прижав к стене… Ещё и его блядские губы — он даже не пытался сдерживаться, засасывал и облизывал меня так, будто хотел съесть, — это была ебучая пытка. Всё, чего я хотел, — немедленно унестись с ним по волнам безумного траха. — Зайка… — Чё? Как спасительное ведро холодной воды на голову было это мерзкое «чё». Я сразу очнулся и пришёл в ужас, что чуть сам не попросил отжарить меня под хвост. Нельзя было допустить, чтоб он догадался о моей слабости, — хотя, я думаю, он и так догадался. Я с силой дёрнул его руку из моих штанов, но Матвей был хитрее — он пустил в ход зубы, и лёгкие укусы губ и шеи отдавались по телу мощным наслаждением на грани боли. Между ног всё жутко заныло, от головки члена до самой задницы, которую снова настойчиво массировал его палец. Яйца будто налились свинцом, а в голове не оставалось ни одной пристойной мысли. Матвей уже скидывал с меня штаны — пока меня не ласкали и не кусали, я снова на миг протрезвел и смог его отпихнуть. Глаза привыкли к темноте, я приметил дерево и толкнул Матвея к нему лицом, лишь бы не дать ему ещё что-то со мной сделать. Власть над собой, которую мне удалось вернуть, была слишком хрупкой, меня сломал бы даже один его поцелуй. Яйца сводило судорогой, разрядка была жизненно необходима — инстинктивно я сдёрнул с него шорты с трусами, угадал в белом пятне сочную задницу… — Марк? Ты в порядке? Я был не в порядке, я был перевозбуждён, обязан был его выебать — чтобы усвоил, кто тут сверху, и чтобы только кончить скорее и унять свои дурацкие порнушные фантазии, где он быстро и жёстко драл меня, прикусывая за загривок и отдавая тяжёлые шлепки по заднице. Я взял его за волосы и сунул к его рту два пальца: — Оближи. — Крем в кармане… — Нахуй крем. Облизывай. Член отозвался так, будто именно он оказался сперва у него во рту, а потом внутри. Матвей пыхтел, но терпел. Сначала скользило даже хорошо, только недолго — я плюнул в ладонь и продолжил разогревать его, но слюна всё равно быстро высыхала. Пришлось сдаться, и, пошарив по карманам его шорт, я нашёл крем и презики. С кремом дело пошло веселее, Матвей сам насаживался мне на пальцы, слегка прогнулся в спине, подставив зад. У меня яйца болели от напряжения, а он всё ещё был не готов, я едва терпел и глубоко вбивался в него — не членом, так хоть пальцами, это немного отвлекало. Матвей стонал в голос, я потянулся к его члену — он был весь мокрый, и я даже на миг решил, что Матвей уже кончил — но стояло у него крепко, и застонал он только громче. Никогда до этого не видел, чтоб он так тёк. — Марк… Я хочу тебя. От этого мне совсем вынесло крышу. — Ща, сученька. Дальше всё было, как в пьяном угаре, но запомнилось чётко: вот я вхожу — ну наконец-то, как с мороза в натопленную баню, толкаюсь раз — громкий стон, другой — «о-о-о, блядь!», третий — «ещё!», быстро долблю, вцепившись ему в плечо, в ушах стоят его вопли и шлепки наших тел, а перед глазами эти поганые картинки, где всё наоборот, и это меня грубо ебут, нагнув раком под деревом. Оргазмом оглушило, будто ударило по голове, — я с облегчением вколачивался в него изо всех сил, радуясь, что это закончилось. Я прислонился спиной к дереву, переводя дыхание. Воздуха не хватало, я вспотел насквозь, как после стометровки под палящим солнцем. Матвей додрачивал себе где-то рядом, я хотел помочь, но слишком устал и просто сунул в него пальцы, легонько массировал простату, которая превратилась в упругий шарик и хорошо прощупывалась. Было слышно его прерывистое дыхание, чавкающие звуки дрочки, у него внутри всё запульсировало, и его: «Блядь, блядь, блядь!.. Фух» означало, что теперь точно всё закончилось. Я шлёпнул его по голой заднице, он натянул штаны, навалился на меня и прижал к дереву, уткнувшись холодным носом куда-то в шею. Я приобнял его, зарылся пальцами в волосы, подумал — этот мудак меня выебать собирался, какого хера я с ним нежничаю… Но обнимать продолжил, и даже чмокнул в щёку. — Значит, любишь пожёстче, а, зайка? — Иногда можно, под настроение, — голос обжигающе звучал в самое ухо. — Было громко? — Очень. — Надо валить скорей. По комнатам? — Пойдём лучше на пляж. Лежали с ним на прохладной мокрой гальке, слушали шелест волн, бьющихся о берег, смотрели в небо. Матвей гладил меня по руке, показывал Большую Медведицу, долго гадал, какая в ней звезда — Полярная, даже выбрал какую-то, которая ему больше всего понравилась, и заявил, что в той стороне — север; болтал ещё какую-то лютую херню, как сейчас помню — он на полном серьёзе чешет про нападение йети в уральской глубинке, я слушаю, слушаю, вдруг понимаю, что чушь же полная, — и прижимаюсь губами к его губам, оборвав на полуслове, горячо целую сквозь его сладкое «м-м-м», он такой близкий, тёплый, мой… Когда я наконец отлип, Матвей усмехнулся: — Прости, мне на сегодня хватит. Могу тебе только подрочить. — Да не надо, правда хватит. Просто поцеловать хотел. — Марк, ты чё? — Матвей хоть и ржал над моим внезапным приступом нежности, а против не был. — Ты точно в порядке? Да ни хуя я не был в порядке. Я в него втрескался по самые уши.