Волна всегда приливает к берегу

Последний костёр был мучительнее всего. Матвей сидел, приобняв за талию Василису, иногда мы встречались взглядами. Хотелось его завалить и оттрахать, но костёр никак не кончался, и мог растянуться до самого утра. Надо было сваливать, и, желательно, немедленно. Все говорили по кругу, как классно было в лагере, какие все теперь новые лучшие друзья, обменяемся телефонами, прочая лабудень. Мне было насрать, я пялился на Матвея и воображал, как он обнимает меня вместо Васьки, или как я жарю его раком в лесу, или как он переезжает жить ко мне… — Давайте споём? Матвей, где гитара? — Ой, я совсем забыл! Сейчас до актового сбегаю. Я даже не попытался подумать, вскочил тоже и рванул за ним, но мне вслед донёсся резкий голос моей девчонки: — А ты куда? Пришлось обернуться. На меня уставились все, а у неё самой был очень странный взгляд — может, она и догадалась про нас, но мне было уже глубоко пофиг. Я что-то неуклюже соврал — что у меня внезапно заболел живот, или в таком духе, — и побежал за Матвеем. Меня тогда совсем сорвало с катушек: когда догнал, молча толкнул его к дереву и набросился с жадными поцелуями, тёрся об его член через штаны, нашёптывал в ухо: «Хочу тебя, сейчас, здесь, пиздец как хочу». Матвей под таким напором растерялся, был непривычно тихий, послушный — вскоре я, стоя на коленях, уже отсасывал ему прямо на тропинке, не чувствуя ни капельки стыда. Стыдно не стало, даже когда он накончал мне в рот, и даже когда жарко поцеловал меня в губы, мокрые от слюны и его спермы. Если бы он в этот момент дотронулся до меня между ног, я бы не выдержал и спустил в штаны. Я через столько лет кончаю на раз-два, когда проигрываю этот момент в памяти — его развязная улыбка и хитрый прищур в полумраке, во рту горьковатый солёный привкус, меня властно берут за подбородок, несдержанный язык благодарно лижет мои губы, пробивается в рот… — Ты супер, — он мне даже встать на ноги не дал, так и целовал, нагнувшись, отчего дальнейшая сцена выглядит ещё более жалко. Но я-то был в себе уверен на все сто: я его поймал, зажал и довёл до оргазма, я супер, я мачо, я огонь, как можно под меня не лечь, как меня можно не любить. — В пизду костёр. Пойдём ко мне, сосед уже уехал, будем трахаться всю ночь. — Я шёл за гитарой… — Похуй на неё. Пойдём. — Марк, я не могу просто так уйти. Извини, мне надо бежать. — Нет. Я обхватил его ноги, крепко прижался к ним, уткнулся лицом ему в бёдра. Матвей гладил меня по голове, его рука приятно зарылась мне в волосы — они тогда с космической скоростью отрастали… Вечность бы его вот так обнимал. Но как же, блядь, это было унизительно, я стоял на коленях и выпрашивал у него секс. — Марк… Ну хватит, отпусти. — Только если придёшь на ночь. — Я хочу, но… у меня были… другие планы. Я постараюсь прийти к тебе, окей? Матвей так и не пришёл. Зато на завтраке подсел ко мне за стол и начал трогать за предплечье. — Прости, я вымотался и уснул. Через секунду по его лицу стекал компот, а все, кто был поблизости, замерли и вылупились на нас. Особенно охреневший вид был у Васьки, которая стояла с подносом и собиралась сесть напротив. Матвей на удивление спокойно протёр глаза и вздохнул: — Так я и думал. Пойду переоденусь. Он кинул мне в лицо скомканную салфетку и ушёл. Я заметил, что на ней что-то написано, хотел развернуть, но до меня докопалась всё-таки подсевшая Васька: — Что у вас опять случилось? Нельзя на две минуты одних оставить. — Он мудак. — Почему? — Просто мудак. — Я понимаю, он тебе не нравится, но зачем так делать? Он тебя не трогает, откуда такая агрессия? То губу ему разбил, то вот это… Святая простота, у него на губе был засос после моего излишне страстного поцелуя. Наёбывал Матвей не только меня, и лёгкое злорадное торжество как-то скрасило тот очевидный факт, что прошлую ночь Матвей провёл с ней, с Василисой. Я ведь не стал ждать его всю ночь и зашёл к нему в комнату, но напоролся там только на его ворчащего соседа, и потом до утра размышлял — нормально ли будет выловить Матвея и отмудохать, или надо быть выше этого. Решил ещё, что мне надо учиться держать себя в руках и управлять гневом. Не учёл только, что Матвей сам выйдет на контакт и все мои решения пойдут по пизде. На его салфетке была фраза: «Жду у твоей комнаты». И, сука, сердечко. — Пошёл на хуй, — поприветствовал я его возле двери в комнату. — Марк, прости, я правда не нарочно. Я сдержался и не ударил его, а просто молча зашёл внутрь; он — за мной. Хотел послать ещё разок, но поймал его взгляд — виноватый, ласковый — во мне затеплилась надежда, и я передумал. Я отвернулся и стал делать вид, что мне срочно нужно собираться: ходил по комнате и складывал в чемодан остатки вещей, изо всех сил игнорируя Матвея. — Не хочешь меня видеть? — Нет. — Ну ладно, не смотри, — меня за пояс обхватили сильные руки, заднюю поверхность шеи защекотало тёплое дыхание, лёгкие касания губ… Его типичный крючок. Сперва прокатить и разозлить меня, а потом приласкать и возбудить посильней, повторить с начала. Этот приём пикапа называют «эмоциональные качели» — а я ведусь каждый раз, как впервые. — Тебе в ебало дать? — прозвучало как-то обречённо, и не могло быть сомнений, что моя угроза — пустая. — Лучше просто дать, — он мурлыкал над ухом, расстёгивая мою ширинку. — Хочу, чтоб у тебя остались хорошие воспоминания. Воспоминания получились сладко-горькие: мокрые поцелуи в шею и медленные, мучительно нежные пальцы у меня на члене, гадкий ком в горле и желание что-нибудь сломать. Я не хотел его останавливать, расслабиться тоже не мог, думал всякое, и, наконец, едва выдавил из себя: — Ты будешь мне писать? — В смысле? — Ну, вконтаче или ещё где. — Если хочешь. Я до сих пор так и не понимаю, его постоянное «хочешь, не хочешь» — это простая чуткость или фатальная неспособность принимать решения. Матвей не спеша меня раздел и подтолкнул к кровати; разделся сам, навалился сверху, мягко чмокнул в губы, задвигался — и я забыл нахуй обо всем. Существовало только его тело в моих объятиях, громкое дыхание над ухом, да трение — член к животу, живот к члену. Когда туда же скользнула его рука, меня обдало жаром — я застонал под ним, как шлюшка, только и думал о том, чтоб он меня перевернул и выебал, не спрашивая, — на прощание. Вслух сказать не решился, да и хватило меня ненадолго. Матвей тоже быстро дошёл до оргазма и рухнул на меня всем весом. Вытираться не стали, так и лежали в обнимку — он лениво прижимался к моей шее губами, я его гладил, где только дотягивался — старался запомнить, какой он на ощупь. Когда он неохотно поднялся и начал одеваться, я резко осознал, что вот прямо сейчас всё кончится, если я ничего не сделаю, но что сделать — идей не было. — Мне пора. Ещё увидимся, провожу вас на автобус. Он так и сказал — «вас». Вместо «тебя». До сих пор больно, сука. — Матвей… — Чё? — Да так… Нравишься мне. Он заулыбался, чмокнул меня в губы, но толком никак не отреагировал и всё равно свалил, а я остался в комнате наедине с ощущением, что меня соблазнили и трахнули. И в тот конкретный момент, и в целом. Не то чтоб я был против соблазнения, или мне не понравилось, как трахнули, — казалось, ему было наплевать, что мы расстаёмся, и он ничего не хотел сделать, чтобы это исправить. А я хотел. Чтоб он пришёл ко мне прошлой ночью, спал в моей постели, перед уходом сказал что-нибудь милое, сам обнял на прощание, писал мне ВКонтакте, прилетел в гости — хотя бы на каникулы, а лучше — навсегда. Впрочем, ВКонтакте он мне действительно иногда писал — едва я о нём успевал забыть. Он кидал пару-тройку сообщений и замолкал, а я потом долго мысли в порядок приводил — постоянно снился секс, яркое синее море и его такие же синие глаза. Да он сам — как игривая морская волна: набежит вдруг, лизнёт ласково ноги, разнёсет песочный замок, который ты долго строил, и снова отхлынет — чтобы когда-нибудь вернуться опять. На парковке возле лагеря нас ждал автобус в аэропорт. До отправления оставалась пара минут, водитель курил на улице — я решил, что за нарушение мне уже ничего не будет, и стрельнул у него сигарету. Пока курил, смотрел, как чуть поодаль в обнимку прощались Матвей с Василисой. Его самолёт был сильно позже нашего, и с нами он не ехал. Матвей прижимался к Ваське всем телом, что-то тихо говорил, уткнувшись носом ей в волосы, размашисто гладил — по спине вниз и к талии, кругами по заднице, снова вверх — и стискивал в объятиях ещё крепче. Как же мне хотелось оказаться в этих объятиях вместо неё, а ещё разбить нахрен всё его смазливое лицо. Когда они наконец расцепились, Матвей напоследок чмокнул Ваську в губы и подбежал ко мне. Он встал слишком близко, и, сволочь такая, положил мне руку на плечо — по телу как разряд прошёл. — Здорово потусили, — он говорил ещё что-то, смотрел мне прямо в глаза, а большим пальцем едва заметно скользил по моей ключице, туда-сюда, и сердце от этой маленькой ласки забилось, как бешеное, — я едва держался, чтоб не врезать ему в челюсть или не наброситься с поцелуями. Досталось только бычку, который я, докурив, с ненавистью втоптал в землю. — Досвидос, рыбка, — я нашёл в себе силы, отвёл взгляд, скинул руку с плеча и тут же — как трус — полез в автобус, чтобы ничего не натворить. — Пока, Марк, — донёсся вслед его погрустневший голос. Обернулся запомнить его — растерянного, в клетчатой рубашке, такого милого — и поспешил внутрь. Сел так, чтоб в окно его не видеть. От вони солярки — или от разочарования — накатывала тошнота. За мной в автобус забралась Васька и плюхнулась на соседнее сиденье — будто мне назло. Я сразу сорвался: — Нажамкались? — Да чё с тобой сегодня? — и она подхватила это мерзкое «чё». — Ничё! — передразнил я. Василиса нахмурилась, но промолчала и осталась на месте. Стерва она та ещё — только рассталась с Матвеем, так снова со мной дружить начала. Вот только мне уже было неинтересно, видеть и слышать её я больше никогда не хотел, не то что добиваться — с тех пор я с ней почти не общался. Автобус тронулся; впереди меня ждали перелёт, соскучившиеся родители, изматывающая возня с зачислением, первый курс и много новых знакомств. Хотелось верить, что я окунусь в институтскую жизнь и быстро всё забуду, — и жутко не хотелось ничего забывать: ни одного прикосновения, поцелуя, ни одной его улыбки. Я очнулся от своих невесёлых мыслей, когда у Васьки пиликнул телефон. — Эсэмэс мне написал: «Спасибо за лето, буду скучать». Такой классный, эх, так жалко, — зачем-то поделилась вслух Васька, её голос дрожал — секунда, и она расплакалась, и даже мне охота было зареветь с ней на пару. Мой телефон пиликнул тоже. А потом ещё раз. Сука, и не жалко было ему бабла — эсэмэски слать в международном роуминге… «Прости, если виноват. Ты супер!!! Целую тебя в шейку долго: ***». «Ты супер». «Целую тебя в шейку». «Долго»… Я будто физически ощутил, как его расслабленные мягкие губы прижимаются где-то под челюстью, приоткрываются, выпуская тёплое дыхание, слегка втягивают кожу… Перечитал, наверное, раз сто — пока не заметил, что лицо заболело от улыбки. Пришлось снять куртку и кинуть себе на колени — чтобы Васька, чёрт её дери, не заметила мой стояк.