Альгидрас. Возвращение к жизни.

Я понял, и следующие пару седьмиц старательно гнал от себя мысли о Белене и Мире, стараясь как можно лучше подготовиться к грядущему испытанию воинов. И все равно каждый вечер сидел на крылечке, вырезал, думал. О Радиме и Злате, об ушедшем под воду острове хванов, о том, что много лет нас хранила наша Святыня, а теперь ее нет. И рода нашего нет. А ведь был уговор, что пока стоит мир – Святыня хранит наш род. На основании каменного Шара была даже надпись «да не прервется род». Святыню увезли в ту страшную ночь, и больше я ее не чувствовал. От рода остался я один, и даже не был уверен, последний я в роду, или просто без рода-племени? Никто не знал, кто моя мать, отец так до конца меня и не принял. Правда, я прошел обряд принятия в род, который каждый юноша хванов проходит в 15 лет, но после этого был другой обряд, после которого я все равно что умер. Того наивного мальчишки, что самоуверенно пошел против воли богов, точно больше не было. Сейчас я мог про себя точно сказать две вещи: я побратим словенского воеводы, и моя цель – уничтожить его врагов. Все прочее неважно. После внезапного нападения кваров Вадим и Улеб увеличили нагрузку отрокам, и огласили время испытания. Почему-то я думал, что оно будет осенью, под праздник урожая – и ошибся. В самую середину лета словене отмечали день Отца-Перуна, и именно к этому дню приурочивали посвящение в воины, чтобы получить высшее благословение. Я готовился вместе со всеми, и вместе со всеми внимательно слушал байки о посвящении, которые охотно рассказывали воины постарше. Они говорили об испытаниях на выносливость, о ритуальных очищениях и сражениях с дружинниками один на один, рассказывали о хождении по углям и задержке дыхания под водой, но главное – о братании и клятве в верности дружине и лично воеводе, и клятва эта - превыше всех других, ее сам Отец-Перун свидетельствует. Видно было, что это – не просто слова, воины верили в это всем сердцем. Мне, выросшему в монастыре и изучавшему разные обычаи разных народов, порой казалась странной эта их вера. Они клялись – и четко следовали словам клятвы, не ища лазеек и обходных путей. И чем ближе был день посвящения, тем сильнее одолевали меня сомнения, смогу ли я – вот так? Поклясться один раз, и на всю жизнь? И следовать клятве, что бы ни происходило? Я с рождения был посвящен своей Святыне, я был младшим сыном, хранящим знания, и я прошел кварский обряд, после которого еще никто не выживал. Что потребуют боги в оплату моей жизни? Действительно ли Святыня погибла? Могу ли я давать клятву, которую, возможно, придется нарушить против своей же воли? Если верить преданиям, я – последний из рода, и мне суждены великие дела, а значит – я не могу быть привязан к одному месту. Но что это за дела, что за путь мне предстоит пройти? А может быть, наоборот, мой путь – здесь, с дружиной Свири, не зря же именно воевода спас меня? И когда я почти уверился, что да, мой путь, мой выбор – Свирь, а там – будь что будет, я почувствовал Зов. Будто волна прошла по краю сознания, цепляя, рождая предчувствие перемен, волнуя своей непонятностью - и схлынула. Наутро я дождался появления в дружинной избе Радимира, отозвал его в сторону, и вывалил все свои сомнения: и мою связь с хванским Шаром, и желание служить ему, и предопределенность моего пути, над которой я не властен, и неуверенность, примут ли их боги мою клятву, и свою необученность. Воевода посмотрел мне в глаза, подумал, и тяжело бросил: «Пойдем». Против ожидания, мы пошли вовсе не в лес, а во двор к его матери. Радим подвел меня к росшему там дубу, положил на ствол руки, запрокинул голову, вглядываясь в ясное небо, и стоял так молча довольно долго. Я стоял рядом, чувствуя, что происходит что-то важное, но не понимая, что именно. Дуб у словен считался священным деревом Перуна, но мне казалось, что он должен расти непременно в глухом лесу, возле ручья, и чтобы рядом ходили дикие туры, и кабаны рыли его корни. Но вот так, во дворе? Чтобы дети устраивали в нем свои тайники, и без всякого почтения лазали по веткам? Радимир отмер, опустил руки и повернулся ко мне: - Я назвал тебя побратимом, и этого довольно, чтобы ты считался моим воином. Я не буду связывать тебя клятвой, которую ты можешь нарушить против своей воли, ибо у тебя другой путь. Но я с радостью приму твою службу, доколе не придет время нам прощаться. С Вадимом и Улебом я поговорю сам, пока же поклянись на дереве Отца-Перуна, что не замышляешь вражды против меня, моего рода и моего дома, что по доброй воле будешь защищать мой город, и следовать моим приказам. Я поклялся, приложив руку к стволу, и показалось, что дерево одобрительно зашумело, а на нас посыпались совсем еще маленькие желуди. Немного, но почему-то все норовили попасть в лоб. Серый у ворот радостно залаял, и прибежал здороваться, и я запоздало удивился, что до сих пор он сидел в своей загородке, да и из дома никто не выходил. Должно быть, я сказал это вслух, потому что Радим усмехнулся, и ответил, что мать с сестрой с утра ушли на торг, и до вечера вряд ли вернутся. Мы присели на лавку тут же во дворе, у бани. Радим откинулся на стену, прикрыл глаза, наслаждаясь солнышком. Я погладил Серого, легшего у наших ног, помолчал, и все-таки спросил: - Радим, а моя клятва… считается? Вот так, без свидетелей? Ты не думай, я за тебя жизнь отдам без раздумий, но разве не должен быть волхв, или жрец, или как у вас это происходит? И роща, должна же быть еще роща? И огонь. И свидетели, нам говорили, обязательно чтобы еще люди были. А вот так, во дворе, считается? – когда волновался, я всегда начинал частить, и порой даже переходил на родной язык, не замечая этого. Радим положил руку мне на плечо, и, не открывая глаз, с усмешкой произнес: - Конечно считается, коль от души говорил. Да не дергайся ты, верю, что от души. Больше ничего не понял, я по-вашему не разумею. Ты не знаешь, поди, дуб – не простое дерево, Перуново. Корни его за нижний мир держатся, крона до верхнего достает. По нему Отец-Перун на землю спускается, через него слышит верных своих, через него и отвечает порой. А этот дуб еще дед мой сажал, отец поливал. Я к нему мальцом прибегал, сил просил. Там в ветвях дупло – тайник мой. И убежище. Всемилка, как подросла, тоже здесь игралась. Потом уж, как девкой стала, другие игры пошли… Он говорил размеренно, спокойно, и шла от него такая уверенность в своих словах, такая любовь к земле своей, и к людям, и особенно к сестре, какую я и не видел в жизни. В этой любви хотелось греться, она расправляла внутри что-то, давно скомканное и засунутое на самое дно. На глаза навернулись слезы, и я только сдавленно повторил: - Брат, я… я не подведу… - это был едва ли не первый раз, когда я сам назвал его братом. Мы посидели еще немного, и вернулись в дружинную избу. Радим переговорил с Улебом, перебросился парой фраз с Вадимом, посмотрел на снующих по двору отроков и ушел, оставив меня в уверенности, что теперь все будет если и не хорошо, то так, как надо. Вечером я спросил у Велены, есть ли у них священные дубовые рощи, и как найти жреца Перуна. Она рассмеялась, но ответила, что где-то в глубине материка наверняка есть и рощи, и самые разные жрецы. А здесь, на заставе, коей по определению является Свирь, главный во всем – воевода. Он напрямую говорит с Отцом-Перуном, и просит у него защиты и помощи. Он же принимает в дружину воинов именем Перуна, и его же именем вершит суд, если есть в том нужда. И даже князь Старогорья, под чьей рукой ходит Свирь, не вмешивается в дела воеводы, лишь собирает дань. За девять дней до посвящения Улеб с утра построил во дворе всех отроков и коротко сказал, что желающие стать воинами могут идти с ним. Желающими оказались практически все, и он, отогнав тех, кто «не дорос», по его мнению, велел взять малый припас и увел парней со двора. Я рванулся было с ними, но мне велено было «мясо на кости лучше наращивать, да с мечом учиться обращаться», ибо «каждому свой черед». Вернулись они только через три дня, примолкшие, уставшие, и на ночлег устроились почему-то не в избе, а в том самом амбаре, где ранее лежали раненые. Я сунулся было отнести им воды с дороги, но воины постарше не пустили, объяснив, что они теперь не принадлежат этому миру, и до конца следующего испытания с ними нельзя общаться, а все необходимое у них есть. И еще трое суток парни сидели в амбаре, выходя только по нужде, и то после того, как солнце скрывалось за краем земли, и до его появления на небе. На четвертый день Радимир, Улеб и еще несколько дружинников, из числа седоусых, покрытых шрамами, явно прошедших не одно сражение, вывели их на свет, велели сначала вытянуть правую руку ладонью вниз – и положили каждому на предплечье уголек из особой переносной жаровни. Медленно прошли вдоль строя, раскладывая, медленно вернулись к началу и прошли опять, на этот раз собирая потухшие угли в другую плошку. Никто не пошевелился, лишь у одного паренька дернулась было рука, но он быстро овладел собой. Затем так же не спеша повели на берег реки и велели прятаться под водой, и не всплывать, сколько сил хватит. Всплывших приветствовали криками, и когда все головы показались над водой, седоусые воины велели выходить. Оглядев неровный строй мокрых, уставших юношей, Улеб улыбнулся одними глазами, и гаркнул: - А теперь марш в баню! В бане уже ждали Вадим с помощниками, они сами парили ребят, и те выходили к трапезе чистыми, бодрыми, будто рожденными вновь. Этот и следующий дни были объявлены днями отдыха. В воздухе витало ожидание, предвкушение чуда, волнение и напряжение. Старшие воины посмеивались тихонько, вспоминали свои посвящения, рассказывали, какие испытания были в их время, сетовали, что нынче воины измельчали. «Вот раньше-то, помнится, выводили всю ватагу в лес, одевали в волчьи шкуры да оставляли на неделю. А то давали каждому камень, и - бегом вкруг деревни! А ежели кто упал, остальные должны и его, и камень его до места доставить. Да заплетали волосы особым образом, выводили в лес, и надо было пробежать, и сразиться с тем, кого первым встретишь, да чтобы ни волоска не выбилось. По реке проплыть надо было, не высовываясь, до соседней деревни, да под днищем корабля поднырнуть, и с другой стороны выплыть. Или еще бывало, лист с дерева стрелой сбить накажут, да чтобы соседние не задеть». Я вместе со всеми слушал эти истории, и гадал, что будет в день самого посвящения. А еще, как воевода скажет о моей клятве? И допустят ли до посвящения меня? Или так и оставят в отроках, я же не смогу принести священную клятву, и обряд со всеми я не проходил… Накануне священного день Отца-Перуна воевода сидел с нами за утренней трапезой, негромко переговариваясь с ближними дружинниками. Я следил за ним взглядом, заражаясь всеобщим нетерпением, и ожидая сам не знаю чего. Вот он отложил ложку, вытер губы, обвел взглядом горницу – и сказал: - Олег, сын рода хванов! Подойди! - он дождался, пока я выйду из-за стола и приближусь, и продолжил, - Ты показал себя достойным быть воином Свири. Твой наставник, Вадим, ручается за тебя и твое умение воинское. Вторым ручается Улеб. – оба названных согласно склонили головы, - Прими из моих рук воинский пояс, садись с воинами, да служи мне и Свири верой и правдой. - Это честь для меня, воевода! – ответил я, и пошел к столу, за которым уже теснились воины, освобождая мне место. Отроки провожали меня кто завистливыми, кто восхищенными взглядами. Я ожидал привычных шепотков, но сегодня их не было. Окончив трапезу, воевода встал и вышел во двор. Остальные поспешили за ним, и я увидел финальную часть испытания: парней разделили на четверки, кинули жребий, и велели показывать, чему они научились: биться на кулаках, на мечах – по одному, попарно и четверка на четверку. Попадать стрелой в отверстие шлема, надетого на высокий столб, проходить мимо свистящего кнута так, чтобы не задело даже краешком. Завершились испытания только к вечеру. Никто не посрамил своего учителя, каждого в итоге ждал воинский пояс и звание воина Свири. Когда взошла первая вечерняя звезда и зажгли костры, Радимир еще раз поздравил нас с новым званием, и воззвал к Отцу-Перуну, прося его милости и покровительства для себя и своих дружинников. Затем дал какой-то знак, и половина его воинов начала прихлопывать, а остальные встали в круг и начали двигаться. Темп задал сам воевода, и отроки изо всех сил старались не отставать. Странное это было зрелище, непривычное. Суровые воины двигались легко, перетекая из одного положения в другое, поводя плечами, порой выбрасывая вперед руки, порой приседая – и каждый в своем темпе, но вместе образуя единое пространство, не мешая друг другу, а дополняя. Постепенно рисунок пляски менялся, одни воины уходили из круга, другие входили в него. Я дивился, а сила во мне встрепенулась, и рвалась туда, в круг воинов, и стоило большого труда удержаться на месте. В том кругу была сама жизнь, как она есть – с заботами, радостями, падениями и подъемами, слезами и смехом. Меня в него не звали, а сам я не умел вот так, как они, и не знал, можно ли мне, не нарушу ли каких запретов по незнанию? А еще я обратил внимание, что вновь посвященных воинов, вышедших из этого круга, угощали из особой чарки, и прежде чем принять ее, они коротко склоняли головы, будто клялись в чем-то. Прислушался, но то ли слишком много всего происходило вокруг, то ли я был слишком уставший, но слов я так и не разобрал. На мгновение стало обидно, что меня не позвали, не предупредили, что воевода, при всех назвавший меня воином, вывел из круга состязаний. Но я резко оборвал эти мысли, вспомнив клятву на дубе, и кто я, и кому обещана моя жизнь еще до моего рождения. Радимир разом решил все проблемы, обозначив мое место в дружине и в Свири. Утро принесло с собой привычные хлопоты, тренировки, а еще – новые обязанности. Нас, новых дружинников, провели по крепостной стене, распределили по сменам караулов, и закрепили за каждым какое-то обязательство. У меня таким стало обучать юнцов, не доросших еще возраста посвящения, основам борьбы. На мое изумление Вадим лишь усмехнулся, а Улеб проворчал, что так я скорее сам всему научусь. Он, верно, знал, о чем говорил – его сын, Радогость, был лишь немногим младше Радимира, а сам он еще воеводу мальцом на коня сажал.