Альгидрас. Возвращение к жизни.

Жизнь вошла в новую колею, и катилась по ней неспешно и размеренно, совсем как телега, влекомая разморенной лошадью солнечным летним днем. Меня признали членом дружины воеводы, я в очередь стоял в карауле и обучал юнцов, как меня когда-то Харим. Помогал по хозяйству Велене и Добронеге, в свободное время возился с щенками на псарне. Радим все так же при каждом удобном случае рассказывал мне о Свири, о ее жителях, о здешних порядках. Местный люд перестал на меня коситься и шептаться за спиной, хотя волны недоверия и подозрительности я еще чувствовал. Я оставался для них чужаком, но больше не пугал, и постепенно вливался в местный быт. Перезнакомился с соседями, разобрался с местными деньгами, и начал один ходить на торг, если была в том нужда. Ребятня с окрестных улиц даже стала подшучивать надо мной – верный признак, что привыкли и страха в них почти не осталось. А еще я чувствовал людей, знал, чего от них ожидать. Не просто ощущал их эмоции, а каким-то неведомым образом понимал причины поступков, самую суть стоящего передо мной человека. Когда-то брат Ансгар рассказывал, что стихия помнит все, что происходило вблизи нее, и всех, кто хоть как-то с ней соприкоснулся. Он говорил об Огне, о том, что при должном умении можно узнать у пламени о каждом, кто хоть раз грелся у костра, топил печь, зажигал свечу. Похоже, я мог слышать все, что когда-либо говорили, все мечты, доверенные ветру, все крики, унесенные им. Не то, чтобы мне это было необходимо, но я постепенно научался обращаться с новым знанием, и оно превращалось в навык и вплеталось в мою жизнь, становясь привычным. И только одного человека я никак не видел, не чувствовал ничего сверх проявленных эмоций – сестру воеводы, Всемилу. Она при встрече все норовила задеть меня, выставить в дурном свете. То толкнет, будто случайно. То подножку подставит. То нарочито уронит корзинку, и ждет, что я скажу да сделаю. И все это исподтишка, чтобы никто не видел. Огорчать Радимира не хотелось, ссорить его с сестрой – тем более, и я как мог старался, чтобы он лучше меня считал неловким да неуклюжим, чем заподозрил, что нас с ней мир не берет. А еще никак не мог понять причину такого поведения – и это раздражало, будто упускал что-то важное. Злата сказала, это от того, что Радим меня побратимом сделал – но я же не просил того побратимства! Всемилу в Свири откровенно недолюбливали, но она была сестрой воеводы, в которой он души не чаял. Велена как-то обронила, что хорошая девка, душа добрая, да много воли ей брат дает, оттого и берегов не видит, и себя центром мира мнит, а через то и беду накличет, да добро, если только на себя. Спохватилась, сплюнула, и посоветовала мне лишний раз к ней не приближаться, да не связываться – не будить лихо. Я только кивнул, находя подтверждение собственным словам, и стал избегать ее. Прийти к Мире, как обещал, я смог только через месяц после посвящения, и то – забрел практически случайно, разыскивая на утренней заре нужные травы. Открыто заявлять, что иду к Помощнице Смерти, тем паче к ее воспитаннице, было бы глупо, хотя я не понимал, чем может навредить старая немощная женщина, по мне так она мало отличалась от той же Добронеги или любой другой жительницы Свири. Также топила печь, также полола грядки, готовила еду, чинила одежду. Но Велена четко сказала «не дразнить гусей», да и сама Белена не сказать, чтобы обрадовалась моему приходу. Я наколол дров, показал Мире игру, в которую сам играл ребенком, отдал обещанный пряник, который теперь носил с собой постоянно. И спросил-таки Белену про узор, который мать вышивала на своих платьях. Что это не просто узор, а письмена на старом, почти забытом языке – я еще в монастыре разобрал. Договор, сродни тому, что был начертан на нашей Святыне, каменном Шаре. Он обещал паре зачатие и рождение здорового ребенка, дословно «Да прирастет род чадами», но что просил взамен? Боги всегда требуют жертву в обмен на милость, эту истину я усвоил твердо. Белена невесело улыбнулась, когда я начал чертить острой палочкой на утоптанной земле – «давно я не видела древних писаний». Услышав вопрос, задумалась. И наконец сказала, затерев рисунок ногой: «Боги спрашивают с того, кто обращается к ним». Значит, весь спрос с меня будет, Радиму и Злате ничего не угрожает – это все, что мне было интересно. А спросят боги с меня… там и посмотрим, хранит ли меня еще Святыня, или мой род прервется окончательно. Понял, что думаю о Святыне без должного уважения, и усмехнулся про себя – все же кварский обряд что-то переменил во мне, я больше не боялся гнева богов, и вообще, кажется, ничего не боялся. А еще через несколько дней мы сидели за столом в избе Радима, и отчаянно спорили. Началось с того, что ожидался скорый приезд князя, а подати с окрестных деревень были собраны не все, да еще одна горела недавно. Воевода разрывался между желанием помочь людям и необходимостью выполнить долг перед князем, но как это сделать – придумать не мог. И тут я предложил немного изменить саму систему сбора дани – смотреть ситуацию с каждой деревней отдельно. Кто может – пусть платит сейчас, кто не может – позже, но уж больше: так и дань соберем, и людей перед зимой без последнего зернышка не оставим, и казне, и людям хорошо. Радим возражал, что старосты деревень на такое не пойдут, что порядки еще предками далекими заведены, и не нам их менять, что стоит дать слабину, и будут скрывать доходы, да и князь может не одобрить подобное самоуправство. Говорить тихо он не умел, и хорошо, что мы сидели в избе, а не как обычно летом, на воздухе. Я предлагал такую систему и раньше, но Радим отговаривался, что надо все обдумать, и все тянул с решением, видно, правда боязно было привычные порядки менять. Спасла Злата, сидевшая с вышивкой у окна. Подошла к мужу со спины, положила голову ему на плечо (как раз сидящему подбородком до плеча доставала), обняла, и сказала, что люди добро помнить будут, а к старому порядку вернуться никогда не поздно. И пока Радим не успел возразить, спросила у меня совсем о другом. Забегала, мол, днями к Велене, а у той калитка изукрашена резьбой неведомой, не моя ли работа? А не мог бы я и ей что-то такое вырезать, уж больно красиво. Я вскинул взгляд на побратима, и увидел, что он тоже вспомнил тот наш разговор в начале лета. - Дозволишь? – коротко спросил я его, боясь спугнуть внезапную удачу. В ответ он только устало качнул головой, а потом махнул рукой, будто приняв какое-то решение: - Дозволяю. Только смотри, не в ущерб службе. Злата аж подпрыгнула, и захлопала в ладоши. Крикнула девочке, что помогала по хозяйству, чтобы принесла свежего квасу, вытащила откуда-то кусок бересты и уголек, и начала чертить, что бы ей хотелось видеть. Я с радостью понял, что вписать нужный заговор в желаемый узор будет несложно. Радимир еще попытался вернуться к серьезному разговору, потом сказал, что с новыми идеями надо ночь переспать, собрание старост все равно только через седьмицу, а обед давно кончился, пора и честь знать. Мы вышли за ворота, повернули к дружинной избе, и уже на подходе, когда в зоне видимости появился забор и караульный возле него, я несмело спросил: - Радим, ты правда не против, если я узоры вырежу? Они не причинят вреда. - Да вырезай уже. Златке не говори только о чем они, не обнадеживай зазря. Когда приступишь-то? - Да хоть завтра, - я прикинул расписание караулов, - после службы. - Добро. С тем и разошлись – я к юнцам, ждущим урока, Радим – к Вадиму и Улебу, сидящим под навесом. Через пару дней я стоял в доме побратима перед дверью, ведущей в опочивальню, и угольком размечал контуры будущего узора. Злата одобрительно кивала, две девочки-помощницы вертелись тут же, делая вид, что увлечены уборкой. Старшая косилась на меня из-под упавших на лицо волос, и Злата рассмеялась: - Невеста тебе растет, Олег. Как только в поневу вскочит, так через годик и свататься можно – что скажешь? Младшая девочка прыснула со смеху, старшая покраснела, схватила какую-то тряпку и выскочила во двор, только дверь хлопнула. А у меня перед глазами встала Альмира, такая, какой я ее видел в последний раз: сонная, растрепанная, с улыбкой на губах. Видение мелькнуло и пропало. Я тряхнул головой, порадовался, что рука с угольком не дрогнула, только замерла на мгновение – и обернулся к Злате, натягивая на лицо улыбку. Она все же что-то почувствовала, потому что отослала и младшую, и осторожно спросила: - Олег, у тебя… был кто-то? Там, на острове? Жена? - Нет, - и даже голос, кажется, остался ровным. - Ты прости, я не подумала, - а сама чуть не плачет уже, - у тебя же там вся родня… а я с шутками. Я.. не буду больше.. - Злата, Злата, - я не на шутку перепугался, что она и правда расплачется сейчас, и почему? Потому что пошутила? Хотела добра мне? - Не надо, все хорошо. Я просто не ожидал, я же чужой здесь… не плачь, а то Радим мне голову оторвет. - Не оторвет, - она слабо улыбнулась, - Радимушка тебя любит, почти как Всемилку. Она все-таки улыбнулась, будто сказала забавное. Отговорилась делами, и пошла вслед за девочками во двор, оставив меня заканчивать набросок. Что-то в ее словах меня царапнуло, но я предпочел отмахнуться от этого чувства. Не плачет, улыбается – и ладно. Что с Всемилой их мир не берет, несмотря на все старания Златы, я и так знал. И я продолжил разрисовывать наличник у двери, попутно раздумывая, каким резцом сподручнее будет начать работу, прогоняя прочь непрошенные воспоминания. Прошла еще седьмица. Я закончил наброски, Злата окончательно их одобрила, и началась собственно работа. Радимир только одобрительно хмыкал, видя, как постепенно проступает узор на наличнике. Теперь я все свободное время проводил у его покоев, забыв даже про псарню, и думал, что до снега закончу, и надо будет покрыть наличники воском. В тот день Злата ушла по делам, оставив меня на попечение девочек и строго наказав не мешать мне, но проследить, чтобы не пропустил обеда, если она не успеет вернуться. Я приступил к резьбе, и первые стружки уже упали на пол и на плечи. Наступало то отрешенное состояние, которое я любил: голова опустела, руки двигались будто сами собой, все внимание было в узоре. Сила будто протянулась разноцветными потоками через меня сверху вниз и снизу вверх, а я был всего лишь проводником между этой силой и узором, рождающимся под моими руками. Я напитывал узор силой, шепотом проговаривая слова древнего заговора, и казалось, теплое дерево впитывает его как песок воду, вспыхивая медовыми искрами тут и там, и узор оживает, несмело выглядывает из толщины дерева, стряхивает на пол стружки... Солнечный лучик заглянул в окно, позолотил наличники, и я подумал, что это хороший знак – местные боги тоже дают свое благословение. И тут хлопнула входная дверь, чужие шаги простучали по доскам пола, чужой голос ворвался в горницу, разрушая волшебство. Я медленно обернулся. У двери стояла младшая сестра воеводы, глядела на меня злыми глазами и чуть не притопывала ногой от нетерпения. Кажется, она о чем-то спросила, но я не расслышал. - И тебе поздорову, - вежливо ответил я, как подобало. - Делаешь что? – нетерпеливо повторила она. - Уже ничего. – Настроение было утеряно безвозвратно, я спрыгнул со скамейки, убрал резец в сумку – и тут меня настиг новый вопрос, заставивший буквально замереть от нелогичности происходящего: - Мести здесь кто будет? Думаешь, я? - Зачем? Я сам. – Я старался говорить как можно спокойнее, хотя внутри шевельнулось раздражение. Я знал, что мужчинам не полагается касаться домашней работы, но в монастыре у нас не было прислужников, а старейшины требовали держать в чистоте и себя, и пространство вокруг, и уж сгрести в кучу стружки, собрать их и высыпать на загнетку печи не так уж и сложно. Сердить сестру воеводы не хотелось, от нее и так волнами расходилось напряжение, возмущение и какая-то совсем детская обида. Понять бы еще, на что. Я не видел ее прошлого так, как видел всех остальных в Свири, и это тоже сбивало с толку. Снова взглянул на Всемилу, раздумывая, удобно ли будет уйти прямо сейчас – в ней ко всему чувствовался какой-то надлом, что-то неправильное, царапающее.… И вдруг она подошла к наличнику, потрогала узор и заявила, что ей хочется такой же. А когда я отказал, и воззвал к авторитету Радимира, она пригрозила сказать Радиму, что я… что она… что я к ней приставал. Один в один ребенок на торгу, требующий купить ему кинжал точно как у отца, не слушая возражений. До сих пор здесь никто не давал пустых обещаний и не лгал в глаза, но если Всемила и вправду скажет Радиму что-то подобное, для него это будет ударом – не может же она не понимать этого? Она же вроде любит брата, тогда зачем это все? Чтобы убрать меня? Чем я ей так досадил? Или не верит в мою искренность, и считает, что я способен навредить побратиму? Я?! Все эти мысли вихрем проносились в моей голове, когда Всемила заявила: - Радиму без тебя лучше! Не видишь разве, что воины шепчут? Ты ему разум дурманишь! Переиначиваешь все тут! Худо от тебя брату будет. Я не смог промолчать, хотя и стоило: - Не будет! Всемила закусила губу и потрясла головой. Задумалась, и выдала неожиданно: - Жениться тебе нужно! - Что мне нужно? – Это было настолько неожиданно, что у меня от удивления округлились глаза и даже, кажется, сам собой распахнулся рот. - Девку найди, что понраву, да от брата отстань. Хотя... что по нраву не получится. Ты же чужак. Кто же за тебя... Но чужак-то чужаком, а ты еще и побратим самого воеводы... Всемила ушла в свои мысли, а я стоял дурак дураком, и думал, что точно пропустил что-то, раз за короткое время мне уже второй раз предлагают жениться, или хотя бы завести невесту. Это правда так важно? Но в дружине у воеводы были и женатые мужи, и холостые парни, и никто не торопил последних с женитьбой. И потом, взять жену – это же на всю жизнь, какая бы она не была. Но это будет моя жизнь, при чем тут Радим? Про это я и спросил: -А при чем жена и Радим? - При всем! Успокоится Радим, что ты с семьей, да и поутихнет все. - Странная ты, - честно сказал ей, радуясь, что хотя бы злиться перестала, так сильно задумалась. Вместо ответа Всемила вдруг спросила: - А у тебя жена была? Я покачал головой, едва удерживая раздражение – как ей удается несколькими словами разбередить раны, которые только начали заживать? Жены у меня не было. У меня была Альмира, но ни перед людьми, ни перед богами я не мог назвать ее своей женой, и это неимоверно злило. Она была жрицей в нашем храме, ни один известный бог не одобрил бы наш союз, ни один жрец не скрепил бы его. Для людей же мы были еще одним поводом для обсуждения и теми, кого всегда можно назвать причиной любой неудачи и гнева богов. Но я ни на что не променял бы ее нежность, взгляд, которым она встречала меня, внимание, с которым слушала, мягкую улыбку по утрам… Следующий вопрос Всемилы вырвал меня из воспоминаний: - А я красивая, хванец? - Красивая, - иначе я ответить не мог, и закончил - в Свири все девушки красивые. Продолжение, что ни одна из них не Альмира, я оставил при себе. Где же Злата? Пусть бы Всемила у нее выпытывала, красива она или нет. Помимо прочего, она была сестрой моего побратима, а значит, и моей. Побратимство – родство сильнее кровного, даже если бы она мне и понравилась, у нас не могло быть будущего. Надо уходить, понял я. И пусть потом сама объясняет Злате и Радиму, как оказалась в доме. Пусть говорит, что хочет – я знаю, что я чист перед побратимом. Собрал свои вещи, сделал шаг к двери, и на пороге меня нагнал последний вопрос: - А самая красивая которая? Точно ребенок, пробующий на зуб новую игрушку. И не была бы она сестрой воеводы, можно было бы польстить, сказать, что она, а так… - Воеводина жена, - сказал я, не оборачиваясь, захлопнул дверь и почти бегом отправился домой. Пока дошел, немного успокоился. Я был откровенно собой недоволен. Что, в сущности, произошло? Сестра воеводы прямо сказала, что я ей не нравлюсь? Так я и раньше это знал. Узор захотела, как у Златы? Что мне стоило пообещать ей вырезать такой узор, а самому его немного изменить – и он потерял бы свою силу, а древний язык тут никто не понимает, его и в монастыре то почти забыли. Зато Всемила бы успокоилась, получив желаемое, а сейчас неизвестно, чего от нее ждать. Но все во мне противилось такому решению, даже ради Радима. В одном сестра воеводы была права – от нашего побратимства ему больше хлопот, чем пользы. Но добровольно отказаться от него, не обидев Радимира, я не мог. И бросать незаконченный узор тоже не собирался. Значит, придется что-то придумать, чтобы даже отголоски наших споров не долетали до Радима, огорчать его я не хотел даже в малости. В конце концов, я могу воспользоваться вновь обретенной силой, и слушать ветер. А услышав Всемилу, уходить заранее. Приняв решение, я выдохнул, и уже спокойно зашел во двор. А вечером спросил у Велены, не нарушаю ли я каких традиций или негласных правил, не проявляя внимания к местным девушкам? Она сначала удивилась, потом рассмеялась, и заверила меня, что семья, конечно, нужна каждому, но у меня по всем меркам – траур. Еще не прошло и года, как погиб мой род, и никто не вправе требовать от меня сейчас каких-то перемен в жизни. И даже если приглянется какая красавица – лучше не спешить, а суженая дождется. Успокоенный, я сосредоточился на службе и резьбе, стараясь не оставаться в доме побратима один. Если Злата куда-то отлучалась, просил девочек посидеть со мной, развлечь песней или разговором – смешливые девчушки, радуясь случаю присесть, вываливали на меня ворох сплетен, хвастались своим немудреным рукоделием и учили местным песням. Впрочем, Всемилу я с тех пор видел только, если случайно сталкивался на улице. Она когда кивала, а когда и проходила мимо, нарочито не замечая меня. Как-то Велена попросила занести Добронеге сверток, все равно же мимо идти буду. Я кивнул, сложил его в суму, и забыл. После тренировок в дружинной избе, когда мы, уставшие, сидели на крыльце, греясь на послеобеденном солнышке, кто-то попросил научить резать по дереву. Я привычно полез в суму за резцом – и наткнулся на сверток. Боги, Велена же просила еще утром отнести, вдруг что-то важное, я же не уточнил, что там. Наскоро распрощался, и пошел к знакомому дому, мысленно ругая себя за забывчивость: сейчас Добронега непременно позовет за стол, станет хлопотать, выйдет Всемила, что-то еще скажет. Утром был шанс ее вовсе не встретить, рано она не вставала, ну да что уж теперь. Неожиданно вспомнился шепоток, которым Велена начинала все выходы из дома: «Щур мой щур, вперед иди, беду отведи, дорогу спрями, меня сохрани». Повторил его про себя еще раз, и еще, и невесело усмехнулся: если предки и могли услышать мой зов, вряд ли они бы пришли мне на помощь, они и при жизни-то не особо рвались помогать, а уж на чужой земле, вдали от главной Святыни – и говорить не о чем. А от непонятной волны, прошедшей по краю сознания, я просто отмахнулся. У ворот Добронеги вытащил сверток из сумы, распахнул калитку – и оказался лицом к морде с Серым. Вот кто всегда был мне рад без всяких условий. Поднял сверток над головой, свободной рукой трепля пса по ушам и прижимая локтем суму, отпихивая от нее любопытный нос. Потом и вовсе снял ее с плеча и положил у будки, по-прежнему держа сверток высоко и поддразнивая Серого. Собрался крикнуть Добронегу, и вдруг увидел Всемилу, стоящую у стены. Улыбка увяла сама собой – не помог мне Предок, слишком велика моя вина перед родом, видимо. Поприветствовал ее, как должно, досадуя, что Добронега не вышла на лай Серого. И чуть не сел от удивления, услышав неожиданно мирное: - Олег, мне помощь нужна. Это был первый раз, когда она назвала меня по имени, и обратилась ко мне сама, без насмешек и презрения. Правда, что ли, мириться хочет? Я пошел за ней к сеновалу, недоумевая, чем я могу ей помочь. В дверях остановился. Почему-то очень не хотелось входить, но ничего опасного я не видел, и ветер подсказывал, что никого кроме нас здесь не было. Вошел, озираясь – ощущение, что иду прямо в расставленную ловушку, все крепло. Поискал глазами, куда бы пристроить сверток, что все еще держал в руках, увидел перевернутое корыто, наклонился положить – и едва устоял на ногах, так резко Всемила бросилась на меня и вцепилась в плечи. Я отодвинулся на сколько мог, прижался к стене, с недоверием глядя на нее, не понимая, что же она задумала. Она же девушка, девушкам положено быть милыми и слабыми – но руки, сжимавшие мои плечи, слабыми определенно не были. Она же сестра воеводы, значит, и мне сестра. Не может же не понимать этого. У нее жених есть – Радим говорил, что сестра просватана за княжича уже лет десять. Я могу ее отшвырнуть – но не смогу удержать, и она наверняка ушибется. И почему она стоит, будто ждет чего-то? И почему я не чувствую исходящего от нее привычного раздражения, вместо него – волны какого-то нездорового возбуждения, азарта, и еще что-то, чему я не мог подобрать названия. - Всемила? - я поразился, как хрипло звучал мой голос - Да, Олег? - она улыбнулась, и было в этой улыбке что-то неправильное, неприятное. - Чего ты хочешь? - я ждал чего угодно: требования оставить Радимира, разорвать побратимство, убраться из Свири ближайшим судном, или уйти вглубь материка, но только не того, что услышал. - Поцелуешь меня? Я – не Злата, конечно… - да она не в себе! Точно не в себе! Не может сестра воеводы, невеста княжича предлагать себя как продажная девка в трактире. - Ну же! Поцелуй! Или я сама. Жены, говоришь, у тебя не было? А девка-то хоть была? Или у хванов только после свадьбы бывает? – слова били наотмашь, она сама не знала, какую боль причиняла мне. И вместе с этой болью поднималась во мне непонятная, нелогичная жалость к отчаянно сжимавшей мои плечи, чуть не трясущей меня девушке. - Всемила, успокойся. Хорошо все. – я сам чувствовал, как фальшиво это звучит, но идей, как выправить ситуацию, не было никаких. - Я знаю, что хорошо! - почти выкрикнула Всемила. - Ты успокойся, - повторял я, протягивая руку и чуть касаясь ее бока, нащупывая нужную точку, чтобы лишить ее сознания на время – ничего лучше мне в голову не приходило, - успокойся. Все хорошо. Всемила улыбнулась, дыхание ее против ожидания становилось чаще, и вдруг оттолкнулась от меня, и стала падать. Я придержал ее за плечи, а она вдруг дернулась, крикнула из последних сил - Радим! - и потеряла сознание. Я чувствовал, как накатывала пустота там, где только что клубком сплетались ее эмоции. А потом тело Всемилы выгнулось дугой, так что я еле удержал, затряслось, и она закричала. Это было страшно: в моих руках билась и выгибалась девушка, крича что есть мочи: «Пусти! Нет!», а на месте ее разума я ощущал черноту, клубами расходившуюся в разные стороны. Потом я сидел около будки Серого, мотая головой, отплевываясь от пыли и пытаясь понять, все ли цело. Мимо пробежала Злата, я схватил ее за руку, и начал было говорить, что со Всемилой не все ладно, но она только отмахнулась: - После, все после, - и бросилась к сеновалу. Оттуда уже выходил Радим, с сестрой на руках. Она все так же билась, на щеке воеводы виднелись царапины от ее ногтей, но казалось, ему все равно. Я смотрел и не мог отвести глаз: вспомнил, где я видел подобное. В монастырь порой привозили разных больных, и братья никому не отказывали в помощи. Нам, послушникам, дозволяли смотреть на работу лекарей, а некоторым, особо способным, – даже помогать. В тот раз привезли молодого парнишку, родственники жаловались, что в него «духи вселились», их местные ведуны не помогли, а «самая страда, работать надобно, не откажите в милости». У того парня тоже были судороги, и бессвязное бормотание, и родные привезли его завернутым в полотно, чтобы он не поранил себя. Брат Ансгар, помню, поморщился и велел всем выйти, а к нему позвать брата Алмаля, лучшего в лекарском деле. Мне разрешили остаться и помочь смешать травы для отвара. Брат Алмаль сказал, что до конца вылечить он не сможет, но отвар, если пить его при первых признаках, даст крепкий сон и отдых духу и телу. А пока мы поили болезного теплым отваром, рассказывал, что подобное случается от сильного испуга, или непосильного напряжения, и никогда не бывает от рождения. И чем раньше начать лечение, тем оно успешнее. И глядя сейчас на бьющуюся в руках Радима Всемилу, я не мог сдержать волнения. Почему-то казалось, что не всегда она была такой. В памяти сами собой всплывали компоненты отвара, и я жалел, что не знаю, где их достать здесь. - Не смотри! – рыкнул Радим, и я отступил на шаг, не зная, как сказать, как предложить… Радим зашел в дом, за ним - выскочившая на крыльцо, да так там и стоявшая все это время Добронега, придерживая руки дочери. Злата обернулась ко мне: - Что случилось? - Давно так? - хрипло выдохнул я. - Давно, - тихо ответила Злата. - Ты... Случилось что? Я только замотал головой, не зная, как облечь в слова все, что произошло. Тем неожиданнее было: - Ты уходи, Олег. Мне ворота запереть нужно, кабы не увидел кто. - Злата, я... Злата... все не так. Радим не так понял. Я... – я путался в словах, а она теснила меня к калитке, выпроваживая. На крыльцо вышла Добронега, спустилась к нам, и почему-то сразу стало заметно, что она уже немолода. Добронега подняла голову, и я не увидел в ее взгляде привычной доброты, наоборот: - У платья ворот разорван, - негромко сказала она, - У... у какого платья? - нервно переспросил я. - Всемилиного! - Так Радим вон что... Я... Нет! Добронега, нет! – я даже головой замотал, отрицая неприглядную правду. Значит, Всемила именно этого хотела, именно этого добивалась – чтобы Радим сам увидел, поверил… Она же обещала сказать ему, было бы ее слово против моего. И он увидел.. что? Свою сестру в моих руках, бьющуюся в судорогах, кричащую «Пусти!»… Боги! За что?! Что он мог еще подумать? Я бы первый убил посягнувшего на честь воеводы и его семьи, даже помыслившего недоброе, каково же сейчас Радиму? - Правду сказывай! - строго сказала Добронега, и взгляд ее немного смягчился. - Всемила попросила помочь ей. Я пошел. А там... она странное что-то говорила. А потом с ней это... Давно это, Добронега? – спросил важное, надеясь, что это не врожденное, что я смогу помочь. - С детства, - устало проговорила мать Радима. - Вы делали что с этим? - Ты иди, Олег, - перебила Добронега. - Радим сейчас слушать не станет. Мы после поговорим. Всемилка... она... Посмотрим, что завтра скажет. Так что сейчас иди. И меня аккуратно выставили за ворота, не забыв отдать сумку, что так и лежала у будки Серого. Я слушал, как опускается в пазы засов, как стихают торопливые шаги двух женщин, и думал о том, что завтра воевода разорвет побратимство, хорошо, если из города не погонит. Потом развернулся и пошел к единственному человеку, который мог мне сейчас помочь – к Помощнице Смерти. Пробежал через лес знакомой тропинкой, не особо заботясь о том, видит ли меня кто. У забора остановился, выровнял дыхание, и, не заходя в калитку, покричал хозяев. Белена вышла сразу, будто ждала. А может, и в самом деле знала заранее, что я приду? Шикнула на Мирру, чтобы сидела в доме, подошла к забору, посмотрела мне в глаза. Не знаю, что уж она там увидела, только сказала: «умойся иди, потом заходи уже», развернулась и пошла к крыльцу. Когда я вошел, она разбирала какие-то травы, раскладывая их по одной ей ведомым признакам. Одну связку протянула мне, и совершенно спокойным голосом сказала: - Пойдешь на торг, найдешь торговца с Севера, купишь у них костяницу – знаешь? – дождалась моего кивка, и продолжила, - Растолчешь все в порошок, и добавишь в смесь. Как заваривать, помнишь? Должны же были вам основы-то давать. Усмехнулась невесело, увидев удивление на моем лице: - Да по тебе видно, что в монастыре учился. Савойя? Нас-то туда не берут, обучение только для мужчин. А для женщин: или знание, или жизнь. Я когда-то выбрала знание, у Мирры и того выбора не будет, верно. Ну да не надо тебе того. Спроси еще у торговцев шлемник, если будет – добавь немного в смесь. Да сам позаваривай, на пользу будет. А теперь ступай, вечер скоро, торг закроют. Второй раз за день меня откровенно выпроваживали, но обиды не было. Жаль только, Мирру не повидал. На торг я успел, купцов с Севера нашел легко, и порадовался, что в монастыре нас обучали и разным языкам, в числе прочего, – мне не пришлось прибегать к помощи местного толмача, бравшего за свои труды недешево. Купцы же, довольные что кто-то знает истинную речь, посоветовали мне еще других трав, растущих только в их холодных краях. Довольный, я вернулся домой, а утром стоял у ворот Добронеги. Велена пробовала меня отговорить, махнула рукой и пожелала удачи. И вот я стою и жду, пока мне откроют ворота. Страх в крови мешается с обреченностью и азартом, и я все твержу про себя, что главное – чтобы приняли травы и сделали отвар, остальное неважно. Главное, чтобы Всемиле стало легче, а я… меня Святыня хранит, вот и посмотрим, чего стоят клятвы. Но руки все равно предательски дрожали, и я прижимал к груди горшок с травами, которые надо было только заварить. Открыла мне Добронега, покачала головой, глядя на лиловеющий на щеке синяк – Радим меня вчера просто отбросил от Всемилы, стряхнул, как зарвавшегося щенка. Бил бы прицельно – лежать бы мне с переломанными костями, это мне вчера Велена доходчиво объяснила. Радим и Злата были здесь, потому меня в дом не звали: Радим еще не остыл, не простил мне позора сестры. Я спросил, как Всемила – Добронега ответила, что спит, уснула под утро, и проспит теперь до вечера. Я не успел начать заранее отрепетированную речь: из дома выскочил Радим, подбежал к нам, и от немедленной расправы меня спасла только Добронега. Она положила руку сыну на грудь, останавливая, и я услышал рык: - Зачем пришел? - никогда прежде он так со мной не разговаривал, да и ни с кем при мне. Я подавил желание убежать, и протянул Добронеге горшок с травами: - Вот. Это... Это для Всемилы. - Для Всемилы?! - громыхнул Радим. - Из ума выжил, раз решил, что я ей что-то из твоих рук теперь дам? Уходи, забирай то, что принес, и чтобы духу твоего не было. Вернешься - головы не сносишь В голове вихрем пронеслось: вот и кончилось мое побратимство, кончилась спокойная жизнь, и идти мне некуда, разве что в наемники... Или в монастырь, проситься преподавателем – вот брат Сумиран посмеется. А уж Алвар как удивится… Мысль об Алваре отрезвила, я медленно поднял голову, посмотрел на Радима и почти уже начал заготовленную заранее речь, как вмешалась Злата. Я и не заметил, когда она подошла. - Радимушка, давай Олега послушаем. - Златка! Не лезь, куда не просят. - Нет, Радим, пусть Олег сперва все расскажет, а потом уж будем решать, идти ему куда или не идти, - твердо произнесла Добронега. Радим, прищурившись, посмотрел на мать, потом на Злату. - Сговорились? Злата опустила взгляд. - Пусть говорит, - повторила Добронега. - Говори, только быстро, - бросил Радим, а сам отвернулся к забору, и еще отошел на шаг, будто даже стоять рядом со мной ему было неприятно. И я заговорил, обращая внимание, чтобы говорить только по-словенски, не сбиться на хванский: - Здесь травы. Я вчера у купцов, что с севера, купил. Отвар поможет. Радим молчал, и ответила почему-то Добронега: - От чего поможет, Олег? - От... от того, что вчера было. Она ведь не сразу такая. Сначала беспокойная, верно? Если раньше выпить, то не будет ничего. Просто уснет и проснется отдохнувшей, – унять волнение не получалось, я крепче сжал горшок, чтобы не было видно, как дрожат руки. - Замолчи и уходи! - сквозь зубы процедил Радим, не оборачиваясь. - Радим! Выслушай! Не уйду! Сейчас не уйду, пока не услышишь. Хоть силой выкидывай! – Я взывал к его разуму и братской любви, и готов был стоять, призвав на помощь всю свою силу, хотя понимал, что шансов выстоять против него у меня нет. - И выкину! - Радим! Дай ему сказать, - произнесла Добронега, и столько властности было в ее тоне, что Радим послушался, молча опустил голову. - Хуже от этой травы не будет, – я торопился, глотая окончания, лишь бы успеть досказать, пока воевода не выбросил меня за ворота, - Она и успокоит, когда уже все началось. Легче будет и быстрее пройдет. Не так долго... Ей же плохо было всю ночь, да? Радим посмотрел в небо, сжав кулаки, и покачал головой. Злата переводила взгляд с него на меня и обратно, от нее шло беспокойство, и желание всех примирить, и еще что-то, от чего начинало щипать глаза. - Радимушка, давай попробуем! - взмолилась она. - А на себе попробовать не хочешь? - ответил Радим. - И попробую! - твердо ответила она и протянула руки за горшком. Я передал, и она вдруг пожала мне руку, даря хоть немного поддержки. Я недоуменно взглянул на нее, она улыбнулась самым краешком губ, и мне стало легче, страх уменьшился, оставив уверенность в правильности действий. - Тебе тоже худо не будет, - сказал я уже спокойнее - Даже если попробуешь. Там заваривать нужно. Я объясню. - Объясни, - кивнула она. - Злата, - устало произнес Радим, - иди отвар сделай. Объясни, а сам будешь потом все сказывать. - Я все сделаю. Мне объясни, - Добронега забрала горшок из рук Златы и потянула меня в сторону крыльца. Я объяснял, как заваривать травы, как пить, как хранить отвар, обещал принести еще трав, когда закончатся – все это ровным голосом, будто урок отвечал. А сам думал, как сказать Велене, что ухожу. Перебирал в голове свои скромные пожитки. И лук недоделанный стоит, сохнет, ему еще полгода точно стоять надо – куда его забирать, как? И щенки новые скоро народятся, Валун просил помочь с ними, как теперь справится? Попрощался с Добронегой, развернулся уходить и у ворот услышал обрывок разговора Радима и Златы: - …Как ребенок она. Балуешь ты ее. Знаю, по-иному нельзя, - быстро добавила она. - Все знаю. Да только вот так выходит. - А Олег причем? – в голосе Радима уже не было ненависти, одна усталость. - Олег? Приветил ты его. В дом ввел. Да без Всемилиного ведома. Я кашлянул, привлекая к себе внимание, и Злата обернулась. - От отвара правда худо не будет. Если вдруг будет, ты знаешь, где меня искать, - глядя в землю, быстро сказал я и пошел к выходу. - Стой! - бросил Радим. И так это прозвучало, что я замер, и медленно обернулся. Если Радим хочет отомстить за честь сестры, он в своем праве, я не буду сопротивляться. Радим крепко держал Злату за руку, и это отчего-то немного успокаивало. Будто при Злате ничего плохого случиться не могло. - Платье на Всемиле уже было порвано или ты порвал? – голос звучал глухо, будто воевода сдерживался, чтобы не закричать. - Радим, я не видел платья, - я говорил спокойно, страх ушел и в мыслях я уже собирал вещи, - Не пойму, о чем ты. Она вела себя странно, а потом худо ей стало, -это была правда, и я хотел, чтобы побратим поверил мне. Потому что иначе – зачем мне жить? - Ладно, - сердито ответил Радим. - Другое скажи: нравится она тебе? Говори правду, иначе дальше только хуже будет. - Она твоя сестра! – от возмущения мой голос сорвался на крик. - А коли не была бы сестрой, нравилась бы? – продолжал воевода уже спокойнее. - Нет, прости! – я не смог бы солгать даже ради спасения жизни, даже ради него. Злата видимо что-то увидела в моих глазах, потому что вдруг прыснула, как девчонка, хотя ситуация была далека от смешного. - Иди с глаз долой, - беззлобно сказал Радим. - Да к синяку что приложи... с ученостью своей. А то за такого побратима перед людьми стыдно, как в пьяной драке побывал. Я взъерошил волосы, невольно усмехнулся в ответ, и подумал, что еще увижу новорожденных щенков. И ветки, глядишь, все же станут луком. - Злата! - раздалось из дома, и та, вывернувшись из рук мужа, убежала на зов. Радим смотрел ей вслед, пока не закрылась входная дверь, потом повернулся ко мне. Вздохнул, повел плечом, и, понизив голос, велел: - А теперь сказывай все с самого начала. И я рассказал, начиная с того дня, как Всемила захотела такие же узоры себе в светлицу, как у Златы, а я не согласился. Рассказал про странность ее состояния, про то, откуда знаю лечение. Не утаил и встречу с Помощницей Смерти, хотя Радим поморщился при ее упоминании. Разговор дался мне нелегко, я не был готов обсуждать сестру воеводы даже с ним самим, и уж тем более не был готов рассказывать об Альмире кому бы то ни было. Со двора я ушел с просьбой не держать сердца ни на кого. А еще подумал, чего стоило Радиму поверить мне. Наверное, если бы не Злата, он бы меня и слушать не стал. И сколько же боли и страха было у Всемилы, раз готова была тень на честь семьи бросить. Сердиться на нее теперь у меня никак не получалось, к злости упрямо примешивалась жалость к глупой девке, что бросила тень на себя в первую очередь, и все для того, чтобы брат был рядом...