Альгидрас. Возвращение к жизни.

В тот день мне не нужно было идти в смену караулить, но я подавил трусливое желание уйти домой и спрятаться ото всех, и зашагал в сторону дружинной избы. Лучшее средство привести мысли в порядок – заняться делом. И телом. Занятия с мальцами никто не отменял, и они уже слонялись по двору в ожидании меня, задирая друг друга. Улеб сидел под навесом, глядя на мальчишек, и очень напоминал мне старого мудрого пса, вокруг которого носятся несмышленые щенки. Он, к слову, первым заметил мое появление, к вящему сожалению и зависти мальчишек. Со всех сторон посыпалось: - Дядька Улеб, как ты узнал?.. - Дядька Улеб, откуда? - Дядька Улеб, а меня так научишь следить? И уже в мою сторону: - Олег, ты где был? - Олег, а смотри, как я умею теперь… - Дядя Олег, а стрелять будем? - Дядя Олег, а Бойко меня хотел хворостиной отходить, а я отпрыгнул, а он за мной, да запнулся… - Олег, не слушай его... Я смотрел, слушал и чувствовал, как разжимается где-то внутри тугой комок, как губы сами собой разъезжаются в улыбке, и краски вокруг становятся немного ярче. Мне доверили учить вот этих птенцов, и наверное я не самый плохой учитель, раз они так неприкрыто мне радуются. И надо признать, Вадим был прав: я сам стал лучше понимать воинскую науку, когда пытался объяснить детям, что и как надо делать. Привычные действия занимали все внимание, выгоняя из головы лишние мысли, а из тела – дрожь и нервозность. Вечером я вернулся домой уже спокойным, вошел во двор, привычно потрепал по голове Ветку, махнул рукой Велене, сидящей на крылечке с чашкой в руке. И не был готов к тому, что она вдруг вскочит, суетливо поставит чашку на перила, схватит ее снова, сожмет обеими руками, и застынет статуей, молча глядя на меня огромными глазами. В которых, кажется, закипают слезы? Я в два прыжка оказался рядом с ней, вынул из ослабевших рук чашку, убрал ее в сторону, и прижал мою домохозяйку к груди – почему-то это показалось самым естественным и нужным. Она действительно разрыдалась, вцепившись руками мне в плечи, вздрагивая всем телом. Я неловко прижимал ее к себе, и спрашивал: - Велена, ты что? Что с тобой? Кто обидел? Велена? Велена! Посмотри на меня! - я привычно прислушался к пространству, не нашел ничего страшного вокруг, и от этого испугался сам: что могло так напугать женщину, не боящуюся в одиночку ходить на Лысую гору, и с которой считался, кажется, сам воевода Свири? Женщину, похоронившую мужа и сыновей, стоящую без страха даже рядом с Помощницей Смерти? Рыдания потихоньку сменились тихими всхлипами, Велена отстранилась, отворачивая лицо, вытирая глаза уголками платка. И вдруг развернулась, и ударила меня сухоньким кулачком в плечо: - Живой! Предки, живой! Я с утра места себе не нахожу – ушел, и с концами! Ты где был, горюшко мое? - Так… в дружинной избе, - растерялся я, - урок у меня сегодня, мальчишки ждали… - С Радимом-то миром решили, или как? - Велена потихоньку успокаивалась, и в голосе ее вновь звучали привычные ворчливые нотки. - Миром… - я поморщился, вспоминая утро. – Если бы не Добронега со Златкой, он меня бы и слушать не стал. - Горяч Радимушка, это верно. А за сестру против всех богов в одиночку пойдет. Я уж боялась, в кандалы тебя заковал, или из города выслал. Ты ж как ушел утром, так весь день тебя и не было. Хоть бы весточку прислал, что живой, - она всхлипнула в последний раз, вытерла глаза, взяла чашку и залпом выпила, кажется, даже не почувствовав вкуса. - Не подумал, - повинился я. Вот ведь, обо всем, кажется, подумал в те мгновения, пока решения Радима ждал, вещи мысленно собрал, с каждым щенком на псарне попрощался, а как гроза стороной прошла – не додумался хоть мальчишку отправить с весточкой к Велене. И совершенно по-детски вдруг сказал, – Я больше так не буду. Велена фыркнула, повертела многострадальную чашку, стряхнула последние капли на землю, смерила меня каким-то странным взглядом, и только и сказала: - Пошли вечерять, что ли. После ужина я сидел в мастерской покойного мужа Велены, обдумывая изгиб будущего лука, прислушиваясь к дереву, примеряясь к инструментам – что-то было знакомым, что-то не очень, - и вспоминая последний мой лук, оставшийся на острове. Во дворе неожиданно залаяла Ветка, не зло – значит, кто-то знакомый пришел, скорее всего соседка, она порой заглядывала к Велене «на огонек». Я взвешивал в руке резец, раздумывая, удобно ли будет им снимать кору, когда внезапно потемнело, и от дверей раздалось негромкое покашливание. Я развернулся, перехватывая инструмент для удара, как нож… в дверях стоял Радим. Стоял, загораживая собой проход, глядя на меня сверху вниз, и я как-то сразу вспомнил, с чего начался сегодняшний длинный день, и резец сам выпал из руки и покатился по полу. Радим прокашлялся, и сказал, глядя в пол: - Разговор есть. Пойдем, прогуляемся. – Мы вышли из сарая, я крикнул Велене, чтобы не волновалась. Вышли за калитку, неспешно дошли до городских ворот, спустились к реке – все в полном молчании. Только на выходе из города воевода крикнул страже, что мы ненадолго, чтоб ворота пока не запирали. - На Всемилку зла не держи, - прогудел Радимир, когда мы присели на какое-то бревно на берегу, - она как проснулась, все плакала, прощения просила. Говорит, пошутить хотела, а тут это… - он неопределенно махнул рукой, потом как-то сгорбился, и спрятал лицо в ладонях. - Давно она такая, Радим? - я осторожно положил руку на плечо побратима, утешая. - С детства. Отец с матерью не говорят, но я знаю, она не родилась такой. Напугало ее что-то, бабки отливали – вроде прошло. Потом болела сильно, и тогда опять вернулось, и не ушло уже. Я мальцом был, весен семь – восемь, помню, ночами у кровати ее сидел, за руку держал – ей легчало. Ей и посейчас легче, когда я рядом. – Он помолчал, потом вскинул на меня глаза, - если от твоих отваров ей правда лучше будет, я.. я не знаю, что для тебя сделаю… - Будет, - твердо пообещал я, мысленно обращаясь ко всем известным мне богам. - Всемилка – она хорошая, ты не думай, - воеводе было сложно говорить, но я видел, что ему этот разговор нужен, и молчал, - Златка права, разбаловал я ее, да что уж теперь. В городе о ней разное говорят, но… Не знаю, как у вас, а у нас меньшиц редко берут: как у Отца-Перуна одна жена, Мать-Земля, так и людям заповедано. Когда отец Найдену привез, тоже косились многие, ждали, что мать ее изводить будет. А она такая была – вроде тонкая, как стебелек, смотришь, и сердце открывается, и жить веселее становится. Говорить не могла, а все одно – будто с душой разговаривала. Всемилка на нее похожа сильно. – Он потер лицо ладонями, поднялся, умылся из реки и остался стоять у воды, глядя на другой берег. - Я не сержусь на нее, Радим. Правда. Хочешь, поклянусь? – я не знал, что сказать, слишком непривычно было видеть всегда спокойного и сильного воеводу таким растерянным. - Верю, - он обернулся ко мне. - Вот еще что – узоры не бросай свои, закончи. Чудесные они или нет, а все одно – красивые. И Злата говорит, что будто легче ей становится, силы прибавляются. - Не брошу, – я кивнул, чувствуя, что это еще не конец разговора, и не ошибся. - Время сбора податей наступает. Ехать мне надобно, самому князю о нововведениях рассказать. Думал тебя с собой взять, да мать напомнила, что не жалует наш князь хванов. С тех пор, как с княжичем беда приключилась, и не жалует, – он замолчал, и я понял, что это и было то главное, ради чего был затеян разговор. - Радим, все будет хорошо. Не волнуйся о нас, поезжай спокойно. Хочешь, я даже смотреть на Всемилу не буду? Говорить с ней не буду? - мне вдруг пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль, и я поспешил поделиться ей, - Можно мне к Белене ходить иногда? - увидев непонимание на лице Радимира, поправился торопливо – к Помощнице Смерти. Она.. знает многое, это она мне подсказала торговцев с севера найти. Я осторожно, никто и не узнает.. - С ума сошел?! – Воевода прыжком оказался возле меня, и знакомый рык разнесся далеко над рекой, - и думать не смей! Ты со своей ученостью!.. – и уже спокойнее – Как вот тебя одного оставлять? Всемилка еще… Пойдем, темнеет уже, утром подумаем. Седьмица у нас еще точно есть. Мы вернулись в город уже в сумерках, ворота за нашими спинами закрылись, отрезая Свирь от остального мира.