Альгидрас. Возвращение к жизни.

Радим уехал через две седмицы, сразу после праздника урожая, обещая точно вернуться к Дню поминовения предков. Всемила меня толи избегала, толи была занята, но я за это время встретил лишь однажды. Она пришла проводить брата, и улучив момент, оттащила меня в сторону и понизив голос, высказалась: - Доволен?! Раньше брат кого из воинов отправлял с обозом, а сейчас сам едет. - Ну и? Причем тут я? – я старался говорить спокойно, помня, что ее нельзя злить. Получалось плохо. - Всё твои идеи о новых податях, да те карты морские, что Янушу показал – Радим сам князю все обсказать хочет, а князь к нам раньше весны не приедет. - Я Радиму не указ, - я развернулся и хотел уже уйти, но Всемила схватила меня за руку, и прошипела: - Если с ним что случится, тебе не жить! Я… я не знаю, что сделаю! – развернулась и убежала. Я задумчиво посмотрел ей вслед: взрослая девка же, невеста, а ведет себя ровно ребенок. …Осень постепенно вступала в свои права, хоть и была гораздо мягче, чем я привык. Велена заготавливала последние травы, варила разные снадобья, приговаривая, что день скоро совсем короток будет, надо успевать. Она и меня гоняла то в лес по травы, то на торг, к последним заморским купцам, а потом мы с ней засиживались до ночи, составляя сборы и споря о рецептах. Порой заглядывала Добронега, и тогда они вдвоем то внимательно слушали меня, то фыркали на «мою науку». Примиряло их с ней только то, что Всемиле стало намного легче от моего отвара, да и раны дружинников от моих мазей заживали быстрее. Как-то возвращаясь с торга, я встретил Миру. Она сидела на кочке возле дороги, и кулаком размазывала слезы по чумазому личику. Я присел рядом, вытер ей лицо подолом рубахи и спросил, что случилось. Всхлипывая и заикаясь, она рассказала, что Белена дала ей денежку, велела купить на торгу кое-что по хозяйству, и на сдачу разрешила взять себе сладостей или новую ленточку. А какие-то мальчишки догнали ее на дороге, толкнули, стали дразнить, денежка выпала и потерялась. Теперь и на торг идти не с чем, и тетя Белена ругаться будет, и новой ленточки еще сколько ждать… Я слушал Миру, доверчиво уткнувшуюся мне в грудь, гладил ее по спине, что-то шептал, и ощущал, как во мне волной поднимается злость. Девочка была виновата только в том, что она – воспитанница Помощницы Смерти. Она за свою короткую жизнь еще не успела никому сделать ничего плохого. Она не понимала толком, что происходит, и за что ее обидели ребята. Поднявшийся ветер закрутил на дороге опавшие листья, бросил их нам в лицо, и я с усилием взял себя в руки. В этот момент я как никогда хорошо понимал Алвара, от чьего негодования однажды сгорела пара старых кораблей. Сила бурлила во мне, требовала выхода, и обуздать ее было сложно. Я прищурился, и один из сухих листочков вспыхнул, и тут же осыпался пеплом. - Дядя Олег, ты видел?! – у Миры мгновенно высохли слезы, глаза распахнулись, рот округлился от удивления. - Что? Где? – я похлопал ресницами, старательно разыгрывая удивление. Еще один листик вспыхнул в воздухе, и погас, не успев коснуться земли. - Ну вот же, смотри! – Мира захлопала в ладоши, и потянула меня на дорогу, показывать чудо. Мы потоптались по дорожке, проверяя, чтобы ни одного случайного уголька или искры от вспыхнувших листочков не осталось, потом я порылся в суме, и протянул Мире небольшую деньгу: - Держи. А лучше давай провожу. - Я сама. А ты меня тут подожди, я скоро обернусь. Услышав, что мне надо идти, девочка погрустнела, но тут же вытребовала с меня обещание непременно заглянуть к ним, унеслась в сторону торга. А я шел домой, и думал, что надо обязательно поговорить с Вадимом о воспитании юнцов, о недопустимости обижать слабых, но как-то так, чтобы сегодняшнее происшествие не всплыло в разговоре. И старательно отгонял от себя воспоминания о маленьком мальчике, с утра убегающем в лес, чтобы не столкнуться ни с кем. К Белене я все-таки сходил, прямо следующим утром, попросил внимательнее приглядывать за Мирой. Она выслушала, покивала головой, но мне показалось, что разговор ее тяготил, и она будто даже с облегчением выслушала слова прощания, так что я вспомнил её «мы – не с людьми, мы с богами говорим». Однако с тех пор я приходил к ней, когда выдавалось свободное время. Играл с Миррой, расспрашивал о травах, о лечении, о том, чему и как учили ее – я не знал своей матери, но она тоже была Той, что не с людьми. И мне хотелось хоть так прикоснуться к памяти о ней. Узоры на притолоках были почти готовы, я добыл на торгу воск нездешних пчел, и готовился отполировать оконченную работу, радуясь, что успел до снега. Было немного грустно, что дело окончено, и я как-то между делом спросил у Златы, не против ли она, если я украшу еще что-нибудь. Злата, кажется, только обрадовалась, и постепенно по краю обеденного стола появилась резная кайма, а часть инструментов окончательно обосновалась в суме на полке у входа. Правду сказать, занять руки было лучшим средством избавиться от грусти и привести в порядок мысли. Ворота Велены с внутренней стороны украшал узор из веток и ягод. Соседские дети играли маленькими фигурками собак, кошек, лошадей. В особом мешочке ждали своей очереди деревянные бусины – как будет достаточно, нанижу их на прочную нитку, приделаю замочек и подарю… да хоть Злате. Еще одна бусинка, вышедшая точной копией нашего Шара, висела у меня на шее на прочном кожаном шнурке – почему-то казалось, что это правильно. Радим вернулся, как и обещал, через три седмицы, снег еще не успел покрыть землю, и Добронега с Веленой однозначно сочли это добрым знаком. По их мнению, зима вступала в свои права, и после Дня поминовения предков начинался сезон Дикой Охоты, когда «все по домам сидят». На удивление, квары больше не беспокоили, видно, крепко все же потрепали их княжеские люди в том двухлетнем походе. И летнее нападение было и впрямь случайным. Караульные немного расслабились, и хотя по прежнему на башне менялись дозорные, стены обходили уже без прежней подозрительности. О своей поездке Радим особенно не рассказывал, только то, что князь остался доволен новшествами, но обещал весной приехать и посмотреть все своими глазами. Скупо обмолвился, что свадьбу Всемилы этой зимой решили не играть, но уж следующей – обязательно. Потому весной, верно, княжич приедет, захочет с суженой поближе познакомиться. От Златы и Добронеги я знал, что Всемила просватана за единственного сына старогорского князя, родного брата Златы. Договаривался о помолвке еще отец Радима. О странных приступах сестры воеводы за пределами семьи знал лишь Улеб, остальные жители считали ее просто взбалмошной и капризной девкой. Вся семья переживала о том, как Всемила будет жить вдали от родного дома, уповали на лучшее, на помощь моих отваров, да на то, что в княжеском тереме ее никто не обидит. Мысли об отмене помолвки никому в голову не приходили – союз с князем не то, чем легко разбрасываются. А то, что виделись жених и невеста считанные разы – так у них вся жизнь впереди, успеют еще привыкнуть друг к другу. Я еще не раз наведался на торг, скупил у купцов с севера весь запас нужных трав, и заручился их обещанием обязательно приехать на следующий год. Принёс запас трав Добронеге, оставил такой же горшок у Златы, объяснил, как заваривать – и приступы Всемилы стали намного реже. Сама Всемила будто стала меня избегать, хотя при встречах все так же цепляла, старалась сказать что-то обидное. Я помнил, что ее нельзя злить, что она не по своей воле такая, и все же иногда сдержаться и не нагрубить в ответ было очень сложно. Так прошла осень.