Альгидрас. Возвращение к жизни.

После Дня поминовения предков Свирь как-то разом перешла на зимний образ жизни. Собственно, для меня мало что изменилось – караульная служба осталась той же, и отроков я учил все так же, и так же сам постигал науку ближнего боя. Так же мы порой до хрипоты спорили с Радимом, и он все чаще соглашался со мной. Но уже не сидели мы вечерами с Веленой на крылечке – холодный северный ветер загнал нас в дом. Сюда же я перенес и высохшие ветки-заготовки для лука. Я уже придал их форму, и вечерами промазывал рыбьим клеем и обклеивал загодя припасенной берестой, да думал, из чего же лучше сделать накладки на рога. Земля ушла в сон, теперь до весны ее тревожить было нельзя. Уснул, по словам Велены, и домовой, заботливо накормленный напоследок блинами. И леший уснул. В лес путь был заказан до весны, и даже седоусые воины не нарушали этот запрет. Я волновался, как переживут зиму Белена с Мирой – старая да малая. Помог заготовить им дров на зиму, за что Радим отругал меня, как ребенка. Я понимал его резоны, сопел, но все равно делал так, как считал нужным. Белена успокаивала меня, что зимы у них гораздо мягче, чем те, к которым я привык – все-таки наш остров находился намного севернее. Я и был-то у них за осень всего несколько раз – пальцев одной руки хватило бы сосчитать. И каждый раз старался чем-то порадовать Миру, как-то помочь им по хозяйству. А еще сказал ей, что моя мать была Помощницей Смерти, и попросил рассказать про них подробнее. Белена изменилась в лице, и сначала утверждала, что это невозможно, что Те, что не с людьми, не могут иметь своих детей. Боги дают силу и знания, но за то отнимают жизнь. Потом кое-что рассказала, и мне показалось, что она знала о пророчестве, но не верила в него, предпочитая просто жить. И про Найдену я спросил, но ничего нового не услышал – старый воевода привез меньшицу, та родила ребенка и потом тихо угасла, а дочку Добронега воспитала как свою. А жизнь шла своим чередом. Когда лег снег, Велена стала порой уступать избу для посиделок молодежи, вечерок, как их тут называли. После обеда, управившись с делами, она уходила к кому-нибудь в гости, иногда и на всю ночь, а временной хозяйкой в избе назначала одну из тех, кого признавала Ветка. Свирские девушки были хороши: высокие, статные, ясноглазые. Смешливые. Они приходили со своим рукоделием, загадывали ребятам загадки, шутили, смеялись. Парни не отставали, угощали калеными орехами, показывали свою удаль, и даже я постепенно оказывался захвачен этим общим весельем. Но я все равно оставался чужаком, пусть и побратимом самого воеводы. А еще веселиться и любоваться девушками показалось мне предательством по отношению к прошлому, к Альмире, к моему народу. Именно поэтому, когда Велена говорила, что отдаст избу на посиделки, я стал проситься в караул в ночную смену. Там было все понятно и привычно. Бывалые воины тоже шутили, но там хотя бы собственное тело не предавало меня. Когда я в первый раз понял, что все мое естество рвется наружу и требует женщину, я сначала удивился. Потом испугался, потом разозлился на себя, и решил, что лучший способ избавиться от соблазна – это уйти от него и занять себя чем угодно: службой, тренировками, работой по хозяйству. Некстати вспомнилось присловье наших лекарей «если ты хочешь любить женщину – ты здоров». Ребята смеялись надо мной, каждый раз звали на веселье, но я каждый раз отшучивался и не шел. Потому что: какой из меня жених? А просто так портить девок… почему-то это вызывало у меня неприятие. А еще я помнил, что я – побратим воеводы, а не просто воин. Но побратим побратимом, а брать жену здесь я не планировал, ни одна девушка не задела мое сердце. Оно умерло вместе с Альмирой. Как-то она мне приснилась, и это было странно. Она обнимала руками живот и что-то негромко напевала, а возле нее мелькали смазанные тени. Я не чувствовал опасности, и очень хотел, чтобы там, где она сейчас, ей было хорошо. Проснулся со странным ощущением спокойствия и насквозь мокрой подушкой. Очень хотелось сохранить это чувство покоя, тихой радости, владевшей мной во сне, и почти позабытой в реальной жизни, и за завтраком я сидел молча, Велена даже забеспокоилась, не приболел ли я часом. В ответ я лишь пошутил, что в доме, где живут двое травников, хворям места нет. Моя хозяйка рассмеялась, и предупредила, что назавтра ее просили уступить дом для очередных посиделок, и она согласилась, а сейчас ей надо идти. Я сделал себе мысленную заметку договориться с Улебом о службе, и, проводив Велену, разложил в горнице свой будущий лук. Я как раз примерял к нему накладки на рога, когда услышал короткий лай Ветки и стук калитки. Наскоро накинув меховую куртку, выскочил в двери, сбежал с крыльца и замер на полушаге, чуть не нос к носу столкнувшись с Всемилой. Она никогда не приходила сюда при мне, хотя при случайных встречах все так же норовила сказать что-нибудь обидное, выставить меня в смешном виде, напомнить, что я здесь чужак, и что воины Радима ропщут на мои перемены. И вообще, чем скорее я отсюда уйду, исчезну, тем будет лучше для всех. После благополучного возвращения Радима от князя мне даже показалось, что она сама меня избегает. И вот – вбежала во двор, будто за ней гонятся, глаза нездорово блестят, и от нее волнами расходятся страх и тревога. Я прищуриваюсь, помня, чем закончилась наша прошлая встреча наедине, и напряженно спрашиваю: - Случилось что? - Велена дома? - она отвечает вопросом на вопрос, и мне это не нравится. - А что нужно? - В нарушение всех законов гостеприимства я не спешу звать ее в дом. - Я уже спросила, что нужно. Велена дома? - ее голос звучит требовательно, и как тогда, летом, я ощущаю в ней какую-то неправильность, будто сломанная ветка неправильно срослась. - Нет. Ушла. – Мы все так же стоим на крыльце, я смотрю на нее сверху вниз и жду, что она развернется и уйдет. Всемила же вдруг начинает подниматься по ступеням вверх, и я с тоской понимаю, что луку придется меня подождать, и хорошо, коли недолго… Она останавливается всего на ступень ниже меня, и явно ждет, что я подвинусь, и освобожу ей проход. - Куда ты? - устало спрашиваю я, понимая, что ничего не могу ей противопоставить, не драться же с ней, в самом деле. - В дом! Застыла. – ее голос звучит язвительно, как всегда в разговорах со мной. - Не нужно, Всемила. Радим злиться будет. – Последняя попытка образумить сестру воеводы не увенчалась успехом. Она усмехается. - Ну, это если ты меня обидишь. А ты обидишь? - А это уж как ты ему расскажешь, - устало выдыхаю я, и, развернувшись, ухожу в дом, хлопнув дверью. Может, хоть так поймет, что ей здесь не рады. Не поняла. Я услышал шаги за спиной, и только успел прислониться к печи, как дверь в сени отворилась, и Всемила насмешливо спросила: - Озяб? - Зачем ты пришла? – я не надеюсь на честный ответ, но не могу не спросить. - Замириться с тобой хочу. – И столько в этом ответе фальши, насмешки, наигранности, что я трусь подбородком о плечо, не зная, как лучше ответить. Говорить с ней совсем не хочется, я разглядываю бок печи, пересчитываю стоящие рядом ухваты, замечаю бегущего мимо котенка и наклоняюсь к нему. - Расскажи мне о Той, что не с людьми, - внезапно говорит Всемила, и я медленно выпрямляюсь, прижав бедного котенка к груди. - Зачем? - Мне страшно, Олег. Голос… Он всегда зовет. И никто, кроме Радима, не удержит. А появится у него дитя, Голос меня совсем заберет… - из ее голоса исчезла обычная насмешка, осталась только глухая тоска и безнадежность. - Что за Голос? – я внимательно смотрю на нее, впервые, наверное, видя ее настоящую. Да она же настолько обессилена страхом и ужасом, что не может жить, не может радоваться жизни. Что же сделало ее такой? Радим, да и Добронега, уверенно говорили, что она такой не родилась. - Голос, - ее голос звучит безжизненно, а руки будто сами собой начинают разматывать пуховый платок и расстегивать пуговицы на душегрее. Надеюсь, там нет очередного надорванного платья? Второй раз Радим мне точно не поверит. Но нет, кажется, ей просто душно. – Голос… Он всегда рядом. Только и ждет, когда Радим отвернется. Он кричит. Всегда кричит! – Она обхватывает себя за плечи, котенок, устав вырываться, кусает меня за палец, и я наконец ссаживаю его на пол, и копирую позу Всемилы, стараясь подстроиться под ее дыхание – так нас учили на лекарском деле. Осторожно спрашиваю, не сильно надеясь на ответ: - Что он кричит? - Моей будешь, - шепчет Всемила, глядя на то, как полыхает в печи огонь. - Всегда одно и то же? –так же негромко уточняю я. И вижу, как меняется Всемила, будто резко выцветают краски на картине - Вот и сейчас он придет, - устало говорит она, и ни следа привычной требовательности и насмешливости нет в ее словах. Я бросаюсь к полкам, ищу нужные травы, разворачиваюсь, сбиваю крышку с котла и прихваченной кружкой зачерпываю кипятка, не обращая внимания на ожоги. Это должен быть отвар, травам надо хоть малое время побыть в кипятке, отдать ему свою силу. Только бы успеть! - Что ты делаешь? - равнодушно спрашивает Всемила. - Все хорошо будет, - невпопад отвечаю я, пытаясь, как в детстве, силой желания растянуть время. - Так то твой отвар. Дурной запах, - едва слышно говорит она и оседает на пол. - Сейчас. Нужно чуть-чуть настоять, - от волнения я еле шепчу, стараясь говорить по-словенски. - Ненавижу тебя, - вдруг говорит Всемила, и голос ее крепнет. - Что тебе стоило сдохнуть там, в море? На что ты приехал?! Резьба твоя проклятая. Кто дозволял тебе вмешиваться в волю наших Богов и гневить их своими? Не должно у них детей быть, слышишь?! – Последние слова она выкрикивает, и я понимаю, что это и есть истинная цель ее прихода, но все это сейчас не важно. Важно, чтобы она выпила отвар, он хоть немного облегчит ее состояние. Я с отчаяньем заглядываю в кружку, а потом, мысленно махнув рукой, доливаю в нее холодной воды из кувшина. Сажусь на корточки рядом с сестрой побратима и протягиваю ей кружку: - Выпей. - Не буду! - Всемила, выпей! Лучше будет. Голос уйдет. – я едва сам верю в то, что говорю. - Не уйдет! Он никогда не уйдет! Радим! - я едва не глохну от истошного крика Всемилы, подаюсь вперед и надавливаю ей на подбородок, раскрывая рот, стараясь влить в нее хоть сколько-то целебного отвара. Она же резко вцепляется мне в плечи. - Ненавижу! Ненавижу! - как заведенная повторяет она. И я понимаю, что ее тут уже нет, что беда не прошла мимо в этот раз. Сжимаю бедную девушку в объятьях, и начинаю говорить, говорить, неважно что, лишь бы успокоить, разогнать тени, прячущиеся по углам. И только когда она обессилено затихает в моих руках, перед этим расцарапав мне щеки и едва не порвав рубаху, понимаю, что пел ей хванские колыбельные вперемешку с боевыми песнями, которым учил меня старый Харим – почему-то именно под них лучше всего засыпал мой неугомонный племянник Азим. Азим… вот уж кто всегда был полон жизни и радости, всегда готов бежать навстречу приключениям и подхватить любое дело! Славный малец, обещавший вырасти в храброго воина и настоящего мужа. Я слегка улыбаюсь, как всегда, когда вспоминаю о нем, и осторожно перекладываю уснувшую Всемилу на лавку в горнице. Оглядываюсь по сторонам, не вполне еще понимая, что все закончилось, приступ позади, и вспоминаю, что летом она проспала почти весь день после бессонной ночи. Конечно, прием отвара из северных трав должен сгладить последствия, но все равно несколько часов она проспит. И когда проснется, лучше, чтобы рядом был кто-то знакомый. Сходить за Добронегой? Но не оставишь же ее одну в доме, в таком состоянии. Понимаю, что лук я и сегодня не доделаю, убираю ветки и все остальное, достаю резец и заготовленные деревяшки, и пристраиваюсь на лавке у стола, ждать Велену. Заодно и придумаю, как ей объяснить, что здесь произошло. Дымчатый котенок, забившийся было под печь, осторожно выходит на середину горницы, оглядывается, и запрыгивает на лавку, под бок спящей Всемиле. Сейчас она кажется совсем девочкой, будто младше меня не на одну весну, а на все пять. Лицо утратило привычное высокомерное выражение, складка на лбу разгладилась, рот слегка приоткрылся, ресницы бросают длинные тени на скулы – и я понимаю, что вот такая она очень привлекательна, и даже комок в животе, обычно появлявшийся при взгляде на нее, исчез. Мне даже захотелось прикоснуться к ней, поправить выбившуюся из косы прядь, погладить по голове, взять за руку. Неправильность, которую я ощущал в ней, исчезла, будто спящая Всемила стала другим человеком, действительно милым всем. Я как будто раздвоился: одна часть меня рвалась прикоснуться к девушке, быть к ней как можно ближе, другая же ворочалась колючим ежиком в животе и напоминала, что воевода Свири любит сестру намного больше, чем кого бы то ни было. Я потряс головой, разгоняя наваждение, и обрадовался лаю собаки во дворе как спасению. Велене хватило одного взгляда на лежащую на лавке Всемилу, чтобы отправить меня за Добронегой: «Даже спрашивать не буду, что здесь произошло, но не гоже молодому парню девушку караулить». Я выскочил во двор, и казалось, сам ветер нес меня до дома матери Радимира. Она только выслушала меня, и сразу подхватилась, натягивая полушубок и на ходу повязывая голову теплой шалью. По улице, правда, шла степенно, как и подобает. Я поражался ее выдержке. Проводил до дома Велены, заглянул взять вещи да сказать, что я на службу, и буквально сбежал в дружинную избу. Пусть некоторые дружинники всё еще косились на меня, с ними мне было легко и понятно, и ни один из них точно не стал бы позорить себя и меня перед побратимом. Улеб покосился на меня: «Что-то часто ты в караул просишься, да всё аккурат во время гуляний. Что, девки наши не по твоему вкусу?», но возражать не стал. Сказал лишь, что отроков на ближайшую седмицу он отпустил по домам, готовиться к праздникам да ряженьям, а меня искал старый Валун. До ночной службы еще оставалось время, и я решил прогуляться до псарни. Вот уж где я всегда был рад побывать, и где всегда были рады мне. Ветер стих, и я неспешно шел по улицам вечернего города, подставляя лицо хлопьям снега. Зима здесь была намного мягче той, к которой я привык на острове, но все же была. Не та слякоть, которую я привык видеть в монастыре, а настоящая белая Зима, со снегом, горками, санками, смеющимися в сугробах детьми, сосульками на крышах и заметенными улицами. Я расстегнул ворот: внутренний огонь привычно отозвался на призыв, налетевший ветерок кинул за пазуху горсть снежинок, и на минуту я поверил, что чудеса случаются, что сказка возможна и для меня. Старый Валун обрадовался мне как родному, и чуть не руку потащил к недавно ощенившейся суке: первородка, она никого не подпускала к себе, и старик боялся, чтобы не задавила щенков. Потом мы пили взвар с малиновым вареньем, и внук Валуна, Малуш, притащив к печи ворох ивовых прутьев, сел плести корзинку. А сам Валун, не спеша прихлебывая горячий отвар, рассказывал о том, о сем. - Скажи, Валун, как мужчины вашего племени провожают любимых? - неожиданно для самого себя спрашиваю я. - Да на что тебе? Ты еще молод, вся жизнь впереди, девок еще сколько будет, - степенно отвечает он. – А так, горюют, конечно. Плачут, бабы плачут, и мужики с ними рядом. Кто совсем плакать не может, воплениц зовут, горючие слезы первые чтобы вышли. А так – горе в работе да службе растворяется. - А поминают их? - Помнят, конечно, как и всех ушедших. Да только для того есть дни особые, а живое все одно к живому тянется. Это тебя Мора-Смерть мучает, скоро новое Солнце народится, день на воробьиный скок прибавится, и мысли мрачные унесутся за ветром. - Скажи, - я меняю тему, - Свирь ведь построили не люди князя? - Люди с севера ее строили, - кивает головой Валун, - но они давно ушли отсюда. Не их это край, не их была война. Вот только и осталось от них, что крепость, да добрые псы. Я киваю, дразня лобастого щенка, который упорно нападает на мою руку. - Возьмешь? - спрашивает Валун. - И взял бы, да некуда. У воеводы свой пес на дворе, а мне боги дорогу сулят, не задержусь у вас, - я отвечаю так же медленно, обстоятельно, как старик. - И то верно, куда тебе брать-то пока. Вот дом поставишь – приходи, лучшего выберем, - он улыбается, пропустив мои слова про скорый отъезд мимо ушей, и наклоняется, чтобы почесать пузо малышу. Я выхожу с псарни успокоенный, будто заново наполненный, и это состояние так перекликается с тем утренним, что было после сна, что я удивляюсь – неужели этот длинный день закончится тем же, чем и начался? Значит, и впрямь чудеса случаются. Домой я возвращаюсь только через день, когда в доме снова хозяйничает Велена, и ничего в нем не напоминает ни о Всемиле, ни о вечерних посиделках. Моя хозяйка не спрашивает меня о Всемиле, я тоже не касаюсь этой темы, и постепенно этот эпизод забывается. Сестра воеводы при редких встречах все такая же, цепляется за каждое слово. Только теперь я знаю, какая она может быть, и помню странное ощущение раздвоенности, когда хотелось одновременно и быть с ней, и бежать от нее подальше. И это заставляет меня избегать ее с удвоенной силой. Зима идет своим чередом. Я заканчиваю свой лук, и теперь вечерами мастерю стрелы, проверяю наконечники к ним, вклеиваю оперение – как только растает снег и проснется Леший, можно будет устроить показательные стрельбища. Я про себя посмеиваюсь над местными суевериями, но стараюсь не нарушать неписаных правил и обычаев. Немного беспокоюсь о Белене и Мире, но ветер говорит, что у них все хорошо, и я смиряю в себе порыв сходить их проведать. За эту зиму я научился сдержанности, пожалуй, больше, чем за все годы в Савойском монастыре.