Альгидрас. Возвращение к жизни.

Следующим утром я захватил готовый лук, стрелы, и отправился привычной дорогой к дружинной избе. Радим уже был там, и увидев меня, шагнул навстречу. - Показывай, - прогудел он, и Улеб с Вадимом согласно качнули головами. Я снял с плеча лук, натянул тетиву, щелкнул ею, проверяя натяжение – и лук буквально запел, отзываясь. Первый выстрел я сделал по знакомым мишеням, и, как после признался Радим, многие не ожидали, что мой лук вообще будет стрелять – больно непривычным он был на вид: казался маленьким, и загнут непривычно. Потом вышли на берег Стремны, и отроки все дальше и дальше относили мишень, но мои стрелы не промахивались. Звенящая радость наполняла меня: что смог, сделал, доказал; что стрелы ложатся точно в цель; что дальность стрельбы моего лука превосходит всех здесь; что ветер – мой союзник, и поет мне об этом. И даже зудящая на краю сознания тревога не могла помешать этой радости быть. Я впервые за долгое время ощутил себя по-настоящему живым, я радовался, и сила этого мира текла ко мне и через меня, и я открывался ей, принимал и отпускал дальше, делился радостью и гордостью, и кажется, суровые воины радовались вместе со мной. - Что скажете? – обратился воевода к спутникам, и в его голосе звучала такая гордость, будто он лично учил меня лучному делу. - Силен, - уважительно качнул головой Улеб, а Вадим вдруг улыбнулся: - Как есть чудесник! - и переполняющая меня радость окончательно заслонила собой тревогу. Настолько, что я с легкостью принял приглашение Радима, и через несколько часов сидел за столом перед улыбающейся Златой, слушал о визите ее отца и брата, и отвечал на многочисленные вопросы. Родные считали меня молчуном, да и здесь, в Свири, я ни с кем особо не откровенничал, но Злата умела незаметно разговорить любого. И я обнаружил, что рассказываю ей про поездку, про воеводу Красна Дворища, про Бояна и ребят, только когда Радим, оторвавшись от починки ножен, заметил «а мне ты этого не говорил». В дружинную избу в тот день я уж не вернулся, свернул незаметно в лес и прошел знакомой тропкой к неказистой избушке. После зимы я и был здесь всего несколько раз – пальцев одной руки хватит пересчитать. Белены не было дома, и я дал Мирре подержать лук. Она попробовала стрельнуть, но натянуть тетиву ей было пока не под силу. Не сильно расстроившись, Мирра убежала за дом, и принесла мне свой, самодельный лук и стрелы: согнутую дугой ветку с привязанной к ней веревочкой, и веточки, очищенные от коры и заостренные с одного конца. Гордо продемонстрировала, что с десятка шагов попадает в пятно на коре дерева, и посетовала, что тетя Белена ругается, если она заиграется и забудет о домашней работе. Я обещал поучить ее стрелять, и может быть, даже немного драться. Дома меня уже ждала Велена. Неспешный разговор за вечерней трапезой, традиционные посиделки на крылечке, возня с Веткой – это был тот редкий день, когда все было прекрасно, и я ложился спать с миром и радостью на душе. Проснулся я с ощущением чего-то хорошего, хотелось смеяться, бежать, что-то срочно делать. Наскоро позавтракав, я чуть не бегом отправился в дружинную избу – показать лук отрокам, снова почувствовать силу ветра, радость от того, что стрелы ложатся точно в цель. Меня переполняло совершенно детское желание похвастаться всем и каждому, поделиться радостью – я так отвык от него, что удивлялся сам себе, но ничего не мог с ним поделать. В дружинной избе, когда все поохали над моим луком, подержали его в руках, убедились, что он стреляет, желающие попробовали одолеть меня в стрельбе – и наконец разошлись, я понял, что тревога так и не прошла, зудела на краю сознания, как надоедливый комар. И стоило мне присесть, как она нахлынула с новой силой, не давая сосредоточиться ни на чем. Я поудобнее устроился на лавке под навесом, прикрыл глаза, постарался нащупать источник этой тревоги – и вдруг увидел Всемилу, бегущую по мосту за руку с каким-то парнем. Он казался смутно знакомым, но я не помнил его имени. Всемила в моем видении весело смеялась, почему же тревога не отпускала? Во двор вбежал мальчишка с криком, что Радим срочно отправляет гонцов в соседние деревни – видение рассеялось, а тревога сменилась уверенность, что случилось что-то плохое. Вскоре пришел сам воевода, и одного взгляда хватило, чтобы понять –его тоже грызла тревога. Радим пытался казаться спокойным, о чем-то толковал с Улебом и Вадимом, но я ощущал идущее от него во все стороны волнение. Отправив очередного гонца с поручением, воевода присел рядом со мной, и пристукнул кулаком о колено: «Всемилу с утра не могу найти. Мать в соседнюю деревню ушла, а она как сквозь землю провалилась! Вернется ужо, не посмотрю, что невеста самого княжича!…» Я молча положил руку ему на плечо в попытке успокоить, но только усилил свое волнение. Когда солнце уже клонилось к закату, стало ясно, что Всемилы нет ни в Свири, ни в окрестных деревнях. Последним ее видел стражник на стене: сидела, мочила в реке ножки, но когда это было, он не помнил, а при следующем обходе ее уже не было. Радим решил искать на Лысой горе – вся Свирь была уже обойдена не на один раз. Улеб уговаривал его подождать до утра, воевода упрямился, и тогда я решился, спросил: - Может, с мужчиной она? - не то, чтобы я всерьез в это верил, но не случайно же именно это было в моем видении. - Думай, что мелешь! – от рыка Радима захотелось втянуть голову в плечи. – Просватана она! Да и не стала бы без моего ведома! Я только пожал плечами, и когда Радим велел поднимать людей, молча пошел вслед за всеми. То была страшная ночь, первая в череде безумных дней и ночей. Собаки пробежали по следу до реки, и вернулись. Мы шли цепочкой через лес, молодые воины пытались разгонять страх старыми байками, кто постарше, молчали и только качали головами. Я изо всех сил вслушивался в шум ветра, в пространство, но слишком сильна была тревога идущего рядом Радима, слишком много шума вокруг, да и сам лес казался недобрым. И когда Улеб тронул меня за рукав с просьбой остановить воеводу, я, стыдно сказать, обрадовался. Радим не хотел поворачивать назад, но и он устал. Устал, и отчаянно хотел верить в лучшее, может, потому и ухватился за мои слова «завтра утром снова пойдем, а может, сама вернется». На рассвете стражник, отпирая ворота, обнаружил приколотый к воротам сверток. Да не просто приколотый, а кварской стрелой. Радим, как положено воеводе, развернул его сам, и долго молча стоял, глядя на содержимое – из свертка выпала девичья коса, срезанная под корень. Я сам поднял косу, свернул ее, и, взяв побратима за руку, завел в ворота. Вышел, оглядел след от стрелы в досках ворот – вогнали ее на совесть, как гвоздь, явно с размаху, и вбивавший был силен. Я обернулся, внимательно оглядел еще раз тот берег, и подумал, откуда тут взяться кварам? Неужели подобрались там близко, что смогли ночью подойти к воротам? Почему не заметили стражники? И надо ли ждать нападения? Не в характере кваров таиться и красться в ночи, им нужна добровольная жертва и много крови… Квары ли вогнали ту стрелу? Или кто-то очень хотел, чтобы думали на кваров, отводил подозрения от себя? От этих мыслей стало зябко, я поежился и поспешил вслед за воеводой. От утренней радости не осталось и следа, и пока не вошел в ворота, все чудился чужой, недобрый взгляд в спину. Радим не поверил в гибель сестры, и каждое утро отправлял воинов прочесывать лес. На всех дорогах дежурили патрульные отряды, которым было велено слать гонца в любое время, если узнают хоть что-то. Лысую гору прошли чуть ли не с частым гребнем, заглянули, казалось, не то что под каждый куст – под каждый лист на земле. Собаки раз за разом добегали до воды, скулили, и поворачивали обратно – и мне чудился в их движениях затаенный страх, будто что-то заставило их вернуться. Однажды Радим привел Серого, тот зашел в воду по брюхо, и долго не хотел возвращаться. Тогда снарядили лодьи, и каждое утро выходили в море, шли вдоль берега, постепенно увеличивая расстояние. Доходили до Красна Дворища, обошли Лысую Гору, удалялись от Свири в сторону островов на дневной переход – но к вечеру старались вернуться. Вадим ворчал, что отроков учить некому. Улеб напоминал, что весна, время ждать кваров. Простые жители сетовали, что весенний день год кормит. Но никто не отваживался сказать это в глаза убитому горем воеводе, и каждое утро хмурые воины вновь всходили на лодьи, сменяли друг друга в патрульных выездах, и злились от собственного бессилия что-то изменить. Злата и Добронега ходили заплаканные, жалели Радима. Я в те дни почти переселился к ним, делил время между домами воеводы и его матери. Злата уговаривала Радима, что Всемила ушла к Предкам, и они отправят ее душу на перерождение, и надо ее оплакать и отпустить – он не слушал. Молчал, хмурился, однажды даже повысил голос, требуя прекратить «хоронить живую». Вскоре после этого нагнал меня вечером по дороге домой, схватил за плечо, развернул к себе и без предисловий спросил: -Что за обряд у кваров? Я попытался вырваться, отступить, но он легко прижал меня к стене «отвечай!». Против воли заныл старый шрам под ключицей, следом еще один – чуть ниже, я почувствовал, как сгущается вокруг воздух, и понял, что очень, очень устал… Как и Радим, как и воины, что каждый день искали сестру воеводы только из уважения и любви к нему. Радим сжал пальцы на моем плече, и я ответил: - С ней этого не сделают! - Почем знаешь? - Просто поверь! – вот уж меньше всего я хотел сейчас рассказывать о кварском обряде. И услышал тихое, злое, бессильное: - Ты ведь только рад, что она пропала! Ты же ее всегда ненавидел! Как они все! – в этом было слишком много правды, сил спорить не осталось. Хотелось как-то утешить, успокоить, но нужные слова не находились, и я ответил только: - Ты устал, воевода. Иди спать. Завтра поговорим. Через три седмицы мы столкнулись в море с кварским кораблем – это был быстрый и страшный бой. И кажется, после него Радим все же поверил, что уже не увидит сестру живой. На короткое время прекратил поиски в море, отправился к князю, просить позволения на кваров идти, новую рать собирать. Вернулся темный лицом: князь обещал помочь, но потом. Летом. И Радим отозвал патрули, но снова и снова выходил в море. Искал кварские суда, жаждал мести. Добронега горько вздыхала «смерти ищет». Свирь затаилась, притихла, как раненое животное. Улицы были тихи и безлюдны, никто не бежал купаться на речку, не спорил громогласно с соседом, не выходил вечерами на улицу с песнями. Обрядовые праздники весны – и те прошли как-то вскользь, незаметно, будто в доме покойного, которого нельзя тревожить.