Соблазнитель

Джисон стоит перед зеркалом в уборной спортзала, напряжённо вглядываясь в собственное отражение, словно пытается разглядеть в нём ответы на вопросы, которые боится озвучить. Лицо в зеркале бледное, глаза – потускневшие, с тенью бессонной ночи, тревоги и похмелья. Тело ноет от недавней тренировки, мышцы налиты свинцовой тяжестью, а в висках пульсирует гул вчерашнего вечера – смутного, расплывчатого, как сон на грани кошмара. Он медленно наклоняется к крану и плещет в лицо ледяной водой. Холод вонзается в кожу, будто лезвие, и лишь на миг возвращает ощущение реальности. Вода стекает по скулам, капает с подбородка, оставляя на футболке влажные пятна – мелочи, на которые он даже не обращает внимания. Ему совершенно не до этого. Внутри бушует хаос. Он сожалеет о том, что произошло прошлой ночью – с Саном, с самим собой. Всё случилось спонтанно, бессмысленно, как будто по дешёвому сценарию чужого фильма, в котором он не хотел участвовать. И всё же, в глубине души Хан знает: это не было случайностью. Это было бегством. Местью. Желанием забыть, хотя бы на миг, о Феликсе, которого так отчаянно желает, любит безответно – болезненно, глупо, обречённо. Эта любовь жжёт, как яд, как осколок, застрявший в сердце. Хан не знает, что происходит с его жизнью. Не знает, как теперь быть. Всё рушится на глазах, и виной всему – он сам. Он облажался, глубоко и безвозвратно. Не перед кем-то абстрактным, а перед самим собой. Перед Сынмином. Тем, кто всегда был рядом. Тем, кто оставался с ним, даже тогда, когда Джисон сам бы себя оставил. А теперь... теперь Ким будто вычеркнул его из своей жизни. С самого утра Сынмин не смотрит в его сторону. Прошёл мимо в холле, не замедлив шага. Не бросил ни взгляда, ни слова. Это молчание было самым громким обвинением. Не нужно криков – равнодушие бьёт куда больнее. Хан чувствует себя призраком, невидимкой, тем, кого больше не существует. А может, он этого и заслуживает. Он невольно вспоминает лицо Сынмина вчера – напряжённое, яростное, защищающее. Тот, кто всегда стоял, как стена рядом с ним. Теперь всё обернулось холодной границей отчуждения. Наверное, теперь он ему мерзок. Наверное, Сынмин брезгует им. Думает о нём с отвращением. Считает дешёвкой. Тем, кто ляжет под любого. Тем, кто не знает, чего хочет. Тем, кого нельзя уважать. И самое страшное – Джисон не может это опровергнуть. Ему нет оправданий. Никаких "но". Он и в самом деле ощущает себя именно таким: грязным, сломанным, липким от собственных ошибок. Мерзким. Прозрачным, насквозь читаемым. Он не в силах спрятаться. Даже от самого себя. Джисон судорожно проверяет телефон, но там абсолютная пустота – Сынмин не пишет, не звонит. И с каждым часом, с каждой новой минутой молчания Кима, Хан всё глубже верит: он потерял единственного человека, для которого ещё имел какое-то значение. И если даже Сынмин отвернулся от него, кому он вообще теперь нужен? Мысли Хана мечутся, как сорвавшиеся листья в осеннем ветре – хаотичные, сухие, хрустящие от стыда. Он продолжает смотреть на себя в зеркало, словно надеется найти в отражении хоть каплю ясности. Но лицо, что смотрит на него в ответ, чужое. Усталое, разбитое, с потухшим взглядом и плотно сжатыми губами. Он чувствует себя ничтожным. Униженным собственной слабостью. И тут – знакомый голос, режущий, как лезвие по свежей ране: – Вот где ты прячешься. А я искал тебя везде. В отражении появляется силуэт. Чхве Сан. Последний человек, которого Джисон хотел бы сейчас видеть. Его внутренности скручиваются в тугой узел, как от удара. Хан замирает, не двигаясь, не дыша, только пальцы невольно сжимаются в кулаки. Сан неспешно приближается, взгляд цепляется за него, изучающий, мягкий: – Ты в порядке? Его голос звучит с неподдельным участием. Наверное. Но Джисону плевать. Сейчас он не хочет сочувствия. Не хочет ласки. Он хочет, чтобы это всё закончилось. – Ты можешь уйти? – голос его хрипит от напряжения, будто горло сжало невидимой петлёй. Сан не реагирует на просьбу. Или делает вид, что не слышит. – Я не хочу уходить, – его голос снижается на тон, становится почти интимным. Он подходит ближе. Хан замирает. Холодок проходит по спине, когда чужая рука ложится ему на плечо. – Джисон, вообще-то я хотел сказать, что мне понравилась вчерашняя ночь. Но было бы здорово, если бы мы попробовали пообщаться на трезвую. Заново. Нормально. Словно невесомое прикосновение – ещё одна рука на его плече. Мягкое, будто бы дающее выбор. Не принуждающее. Почти бережное. Но Джисону от этого становится только хуже. Это касание будто прожигает кожу, напоминая обо всём, что он отчаянно пытается забыть. Он резко обрывает: – Я не хочу ничего пробовать. Голос сухой, режущий, как стекло. Он не поворачивается, всё ещё смотрит в зеркало. Лицо каменное, слова – единственное, что он может контролировать. Чхве замирает. Затем горько усмехается: – Прости. Наверное, я слишком тороплю события. Я не хочу на тебя давить. Просто подумай. – Я не хочу иметь с тобой ничего общего, – произносит Джисон, а в тоне его появляется металл. Лёд. Ненависть – к себе, к прошлой ночи, ко всей этой ситуации. – Прошлая ночь была ошибкой, ты понял? Тишина. Сан будто спотыкается на месте. Его руки медленно исчезают с плеч Хана, как отозванная тень, но он не сдаётся. – Но, Джисон... вчера нам ведь было так хорошо вместе... И тут – голос. Чужой. Но самый родной. – Ты не слышал его? Как удар грома среди тишины. Сынмин. Его появление – как вспышка молнии. Джисон вздрагивает, оборачивается, словно проснувшись от дурного сна. Холодный, сдержанный взгляд Кима пронзает воздух, будто раскалённый нож. Он стоит у входа в уборную, руки в карманах, плечи напряжены, взгляд – полный огня, злости и чего-то, что Хан боится назвать. – Я просто… – Сан растерян, его слова бьются о пол, не находя смысла. Он пятится, глаза бегают, как у человека, пойманного с поличным. Следующие слова Сынмина звучат, как приговор: – Лучше оставь его. И в них – всё. Сила. Решимость. Безапелляционность. Чхве ещё мгновение стоит, будто не верит. Потом его плечи бессильно опускаются. Он бросает на Хана взгляд – печальный, отстранённый, уставший. И, не сказав больше ни слова, уходит. Его шаги быстро стихают в коридоре. Тишина вновь повисает плотным воздухом. Джисон медленно моргает, словно возвращаясь к реальности. Он смотрит на Сынмина с некой благодарностью. – Сынмин-а... – шепчет. – Спасибо. Но Ким не отвечает. Он проходит мимо, открывает кран, спокойно моет руки, словно ничего не произошло. Его лицо – маска, в которой трудно прочесть хоть что-то. Только в глазах ещё тлеет неугасший огонёк заботы, боли, может, предательства. Он вытирает руки, бросает бумажное полотенце в урну. И выходит. Не оглянувшись. Дверь захлопывается. Джисон остаётся один. И одиночество это – гулкое, обжигающее, как эхо. * * * В столовой университета царит странная, вязкая тишина. За большим столом, в углу у окна, сидят трое: Чан, Чанбин и Хёнджин. Каждый из которых погружён в собственные, неразрешимые мысли. Перед ними подносы с почти нетронутой едой, чай в белых кружках, из которых поднимается тонкий пар, медленно исчезающий в полумраке. Но никто не ест. Ни слова. Ни движения. Только дыхание тяжёлое, неровное. Чан старается выглядеть спокойным, держит лицо. Но внутри всё горит. Он чувствует, как в груди скапливается невыносимая тяжесть, будто под кожу заливают расплавленный свинец. Глаза мечутся по деталям – по плитке на полу, по каплям на окне, по едва заметному движению руки Чанбина. Всё кажется слишком громким. Даже тиканье часов, которого, возможно, и нет. Чанбин сидит сгорбившись. Его плечи опущены, пальцы сжаты в замок. Он выглядит так, будто потерял что-то важное – часть себя. Его глаза затуманены, не сфокусированы, взгляд где-то внутри, в воспоминаниях, которые слишком трудно выносить наружу. Видеть его таким совершенно непривычно. Хёнджин сидит прямо напротив, неподвижно, как статуя. Его лицо строгое, сосредоточенное. Он смотрит на друзей внимательно, пристально, словно сквозь них. В этом взгляде что-то большее, чем просто наблюдение. Это анализ, ожидание, готовность услышать то, чего ещё не сказали вслух. Честно говоря, он пока понятия не имеет, как вести себя после вчерашнего. Молчание за столом растягивается. И, в какой-то момент Хван решает разрезать его первым: – Вот это ночка была вчера. Удивительно, что все пришли сегодня на учёбу, – он делает паузу, а потом продолжает, глядя на совсем притихшего Бана. – Мы с Чонином... отвезли Чани-хёна домой. Фраза звучит слишком спокойно, лениво даже, но в тоне слышится выверенная осторожность. Сердце Чана пропускает удар. Он ловит прямой взгляд младшего, понимая, что Хван о чём-то знает точно. Его слова – ложь, однако, за ними таится забота и желание помочь. Бан не знает, как правильно, не знает, как объяснить всё, что произошло за одну ночь, разрушившую сразу несколько равновесий. И всё же, Хван прикрывает его. На удивление Чанбин кивает. Медленно, словно принимая это объяснение. Без вопросов. Его глаза по-прежнему опущены, будто он и не услышал ничего важного. Губы его сжимаются в тонкую линию, и он потирает пальцами переносицу – как способ удержать себя на месте. Но Чан видит, как у него дрожит челюсть, как плечи напряжены до боли. Хоть внешне он и старается вести себя нормально, Бан уверен, внутри него происходит настоящая буря. Хёнджин, словно прочитав мысли Чана, интересуется, чуть наклоняя голову: – Хён, что с тобой? Со молчит секунду, две. На серьёзном лице ясно отражается борьба. Он будто выбирает между "проглотить" и "выговорить". И в какой-то момент просто отпускает. – Вчера... Минхо признался мне. – выдыхает он. Тихо, почти не слышно. Слова падают на стол, как капля чернил в прозрачную воду – сразу всё меняется. Чан резко поднимает взгляд. Мир вокруг теряет фокус. Его собственные мысли, прочно привязанные к ночи, проведённой с Феликсом, срываются с якоря. Сознание буквально окунает его в события прошлой ночи, в произошедшую между ними близость. Взгляд Феликса в темноте. Его дыхание у шеи. Тёплые ладони по всему телу. Тот момент, зыбкий, как тень, но бесконечно настоящий. А потом – утро. И его собственные слова. Резкие, оборванные, ненужные, колючие. Бан сказал слишком много. Или слишком мало. Самое ужасное – не то. Он не хотел ранить. Но ранил. И рана – в нём самом. И в том, кто не сказал ни слова. – Ты должен с ним поговорить, – вдруг проговаривает Хёнджин, легко, но с твёрдостью, обращаясь к Чанбину. – С Минхо. Чтобы понять, где вы оба. Со бросает на него уставший, но благодарный взгляд. И, кажется, впервые за всё время, на его лице мелькает что-то живое – решимость. Но неожиданно дверь столовой распахивается. Все трое окаменевают, когда в поле зрения оказывается Минхо... И Сонхва. Ли идёт легко, уверенно, как всегда. На лице слабая, почти невесомая улыбка. А рядом Пак, и он слишком близко. Их разговор тих, но в нём слышится смех, и им явно комфортно друг с другом. Когда они подходят к столику, за которым сидит Феликс, вся сцена словно озаряется странным, чужим светом. Для Чанбина это явно становится ударом. Ведь он только начал подниматься из ямы, только решил, что можно попробовать разобраться. Минхо, тот самый, кто признался ему накануне, а теперь... счастливо смеётся рядом с другим. Со наблюдает за этой идиллией, и в один момент осознаёт. Всё рушится. Его лицо мрачнеет, а внутри что-то с треском ломается. Он встаёт резко, стул скрипит по полу, как протест. Его голос разрезает воздух: – Больше никогда... не смейте упоминать имя этого мудака при мне. Тишина. Ни один из друзей не успевает ответить. Со уже уходит. Быстро, без оглядки. Чан глядит ему вслед. Он знает – догонять его сейчас бессмысленно. В такие моменты Чанбин никого не слушает. И лучше всего оставить его в покое. Его гордость – это броня, к которой невозможно подобрать ключ. Бан тяжело вздыхает. Взгляд магнитом приковывается к человеку, что сидит в самом отдалённом углу столовой. Феликс выглядит уставшим, тени, залёгшие под глазами, служат острым напоминанием о том, что он не спал толком. И всё это по причине самого же Чана. Чувство вины, сожаления и чего-то давящего не желают покидать его. А потом Бан ощущает, как на нём сосредотачивается чей-то прицел. Он медленно поворачивает голову и видит, что Хёнджин смотрит на него. Слишком пристально. Слишком долго. И тогда, совершенно неожиданно, звучит вопрос. Простой. Спокойный. Но в нём абсолютно всё. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? Чан замирает. Кажется, от волнения у него даже подскакивает пульс. Дыхание вмиг перехватывает, будто в грудную клетку впился капкан. В глазах Хвана нет злости. Только понимание. Подозрение, давно уже оформившееся в уверенность. Прямой взгляд, от которого не спрятаться. Бан чувствует себя пойманной мышью. Зажатым. Разоблачённым. Без выхода. Ему мгновенно становится тесно в собственном теле, что хочется вырваться. Однако, бежать от правды уже невозможно. Чан сжимает челюсть. Он медленно отводит взор, словно надеясь, что взгляд, прижавший его к стенке, рассеется сам по себе. Будто, если не ответить, если сделать вид, что вопрос растворился в воздухе, можно будет отложить правду на потом. Но взгляд Хёнджина неумолим – он не отпускает. Тишина между ними сгущается, натягивается, как мокрое полотнище между ветками. И Бан вдруг понимает: она говорит больше, чем любые слова. Он выдыхает, взгляд падает в пустую чашку перед ним. Там осталась тёмная лужица чая, холодная и мутная, как его мысли. – Я… – начинает он, но голос ломается. Превращается в шёпот. Он прочищает горло, не поднимая головы. – Я не знаю, с чего начать. – Начни с правды. – спокойно говорит Хёнджин. В его голосе нет ни намёка на давление или упрёк. Только ожидание. Чистое и твёрдое, как зеркало. Это ещё хуже. Гораздо хуже, чем если бы он закатил глаза, отмахнулся, закричал. Чан знает, что Хван из тех, кто никогда не спрашивает о чём-то просто так. И если он задал вопрос, значит, на него по-любому должен найтись ответ. – Между мной и Феликсом... – начинает он, наконец, но слова кажутся чужими. Рот пересыхает, сердце колотится глухо. – Кое-что произошло... вчера... Но... началось всё ещё раньше... – он слишком долго хранил всё в себе, и сейчас говорить как есть очень сложно. Но он должен. Бан всё ещё не решается взглянуть на младшего, уставившись на собственные сжатые пальцы, затем продолжает: – Феликс осознал свою ошибку, долго выпрашивал у меня прощения. Я знаю, что это неправильно. Прекрасно понимаю, что сам виноват – дал слабину. Не пресёк всё с самого начала... – на мгновение он снова затихает, словно собирает себя по кускам. – Я выпил вчера. Не думал ни о чём... Всё слишком далеко зашло. Хван молчит, но Бан чувствует его внимание всем существом. Пауза. Глухая, как барабанный удар. – А утром... – голос внезапно срывается. – Я сказал то, чего не должен был говорить. Обидел его. Думал, что так будет... лучше. Не знаю. Я просто испугался. Чан резко замолкает, будто слова отравили ему рот. Он закрывает лицо ладонями, пытаясь таким образом убежать. От самого себя. В груди щемит. От стыда, вины, тяжести, которую он больше не в состоянии выносить в одиночку. Всё внутри сжимается до тошноты. Наступает короткая, почти священная тишина. А следом звучит прямой вопрос, как выстрел в лоб: – Ты любишь его? Чан вздрагивает, резко поднимая глаза. Внутри вспыхивает целый ураган эмоций. Бесконечный, без формы. Он не знает, что такое "любовь", но то, что он испытывает к Феликсу гораздо больше, глубже. Оно не вмещается в это слово. Поэтому он просто кивает – почти незаметно, как признание, – и тихо произносит: – Всё это так сложно... Хёнджин откидывается на спинку стула. Его лицо не меняется, но Бан замечает, как тот выдыхает, чуть опустив ресницы. Словно всё подтвердилось. Словно всё, чего он опасался, теперь обрело смысл. – Каким бы засранцем не был Ликс, у него тоже есть сердце. И оно бьётся, хён. – Хван говорит ровно. – Я знаю, – тут же шепчет Чан, с такой болью, что её, кажется, можно потрогать руками. – Просто... понятия не имею, как быть. Я никогда не сталкивался с подобным. С Феликсом... у меня всё впервые. Хёнджин молча глядит на него. И в этой тишине вдруг появляется не строгость, не обвинение, а сочувствие и понимание. Он догадывался, что Чан умеет ломаться только в одиночку. Но сейчас он ломается прямо перед ним. Без прикрытий. – Ты поговоришь с ним? – спрашивает Хёнджин. – Не знаю, хочет ли он этого, – устало отвечает Чан. – Не знаю, не поздно ли. – Лучше поздно, чем навсегда промолчать. – звучит, как совет, просьба, и предупреждение одновременно. Чан кивает. Медленно, но с глубиной. В его глазах отражается решимость, робкая, ещё не устойчивая – но настоящая. В этот момент столовая вокруг будто снова оживает. Где-то позади хлопает дверь, кто-то смеётся, кто-то роняет ложку. А за тем самым дальним столиком Феликс. Он поворачивает голову, и их взгляды пересекаются. На короткое, почти болезненное мгновение.