Соблазнитель

После общения с Хёнджином Чану становится немного легче. Не так, чтобы сердце вдруг отпустило всю тяжесть, но словно кто-то смахнул тонкий слой пыли с притуплённой боли. В словах младшего было что-то искреннее, настоящее. То, чего ему так давно не хватало. Чан прислушивается к совету Хвана – он собирается поговорить с Феликсом. В конце-концов, как говорила мама, только так две стороны смогут понять друг друга. Последние минуты лекции тянутся мучительно долго. Мысли всё время возвращаются к одному – разговору, который нужно начать. Когда преподаватель наконец закрывает папку, Чан чувствует, будто его сердце делает рывок вперёд, опережая шаги. Собрав всю волю в кулак, Бан с твёрдой решимостью отправляется искать Феликса. Честно говоря, он понятия не имеет, где сейчас Ли, поэтому ищет среди потока студентов знакомую бледно-розовую макушку. Толпа шумно рассасывается по коридорам, кто-то торопится к выходу, кто-то переговаривается у шкафчиков. Чан идёт медленно, стараясь не поддаться привычному желанию свернуть и отложить разговор. Он всматривается практически в каждое лицо, в причёски, и всякий раз, когда замечает розоватый отблеск под лампами, сердце невольно замирает. Но это оказывается чужой рюкзак с брелоком или окрашенные на концах волосы какой-то девушки. Чан машинально сворачивает в другой конец коридора, даже не сразу замечая, куда ведут ноги. Мысли тяжёлым вихрем крутятся в голове, не давая выстроить ни одного внятного предложения. С чего начать? Какие слова подобрать? Всё кажется либо слишком жалким, либо слишком холодным. Но в одном он уверен твёрдо и непреложно – нужно извиниться. Признать свои ошибки. И пусть он ещё не сложил в голове правильные фразы, пусть язык предательски спотыкается о каждую мысль, Чан знает: молчать больше нельзя. Он настолько погружается в свои думы, что не сразу понимает, что его кто-то окликает – чужой голос доносится приглушённо, будто сквозь воду. И раньше чем Бан успевает обернуться, что-то стремительное и тёплое наваливается на него со спины. Он делает полушаг вперёд, теряя равновесие, плечи рефлекторно напрягаются. – Привет! Как жизнь? – звучит звонко, прямо у самого уха. Чан моргает, чувствуя, как напряжение внутри превращается в глухой ком. Он наконец поворачивается – и взгляд натыкается на знакомое лицо, практически нос к носу. Сонхва. Что?.. Чан растерянно хлопает глазами, будто пытаясь убедиться, что не ошибся. Это и в самом деле Пак Сонхва со своей супер уверенной улыбкой, словно они давние друзья. Но это неправда. Ведь они даже не близки. Их пути пересекались разве что на общих парах, и то мимолётно, без единого повода для разговора. И только вчера, на вечеринке, Сонхва показал себя настоящего – яркого, шумного и слишком уверенного в себе. Именно там Сонхва спровоцировал Бана на первый в его жизни глоток алкоголя. Именно там всё и началось. У Чана внутри всё неприятно дёргается. Перед глазами сразу всплывает вчерашний вечер – улыбка Пака, слишком вольная, слишком нарочитая, будто специально выводящая всех из равновесия. Он помнит, как тот подходил слишком близко к Феликсу, как смеялся, будто между ними существовал какой-то секрет, чужой для остальных. И чувство, поднявшееся тогда, вновь оживает, сжимая грудь тугой петлёй. Ревность. Холодная, липкая, она обвивается вокруг шеи змеиным кольцом, не позволяя вдохнуть глубоко. Память подкидывает обрывки: голос Пака – тихий, почти шёлковый, когда он склонялся ближе и нашёптывал что-то вроде "Ну давай, всего один бокал, что ты теряешь?"; его рука, небрежно протягивающая стакан; насмешливый блеск в глазах. Чан помнит это слишком хорошо. И теперь, столкнувшись с ним лицом к лицу, он ощущает, будто все эти воспоминания снова давят на виски и гудят в ушах, заставляя кровь в жилах бежать быстрее. Однако, несмотря на всю настороженность и недоверие к Сонхва, Чан прекрасно знает: не обстоятельства, не чья-то воля, а он сам довёл всё до этой точки. Он позволил себе поддаться, позволил ситуации выйти из-под контроля. И сегодняшним утром, словно подталкивая нож ещё глубже, наговорил Феликсу таких слов, которые, как ядовитые стрелы, впились прямо в сердце. Он видел, как тот смотрел на него – и понимал, что ранил. Очень сильно. Сколько бы Чан ни возвращался мыслями к Сонхва, сколько бы ни хотел свалить вину на его провокации – правда остаётся одной: если бы Чан сам не допустил этого, ничего бы не произошло. И поэтому обвинять Пака бессмысленно. Вина лежит только на нём. Мысли путаются. Что ему надо? Почему именно сейчас? Чан ощущает, как тело невольно замирает, а в голове вместо ответа лишь пустота. Он не знает, какой тон выбрать, как себя вести. От неожиданности даже слова не складываются – лишь неловкое молчание повисает между ними. Видимо, понимая, что вогнал Чана в неловкое положение своим внезапным вторжением в его личное пространство, Сонхва первым нарушает образовавшуюся тишину, при этом удерживая его в свойском объятии: – Ну, как ты себя чувствуешь? Феликс хорошо о тебе позаботился вчера? – ...однако, этими вопросами он лишь сильнее вгоняет Бана в ещё больший ступор. Почему Пак вдруг спрашивает об этом? С какой стати ему что-то знать о Феликсе? Чан ощущает, как холодок пробегает по спине. Непонимание напополам со злостью сковывают тело, язык предательски немеет. Он стоит, как загнанный в угол, и не может понять: это насмешка? провокация? или же Сонхва играет какую-то свою игру, смысл которой ему пока недоступен. У Чана в голове столько вопросов, и прежде, чем он успевает открыть рот, чтобы задать их, Сонхва продолжает в своей лёгкой манере: – Господи, видел бы ты себя со стороны – смотришь на меня, как на пришельца! – Пак прыскает в кулак, еле сдерживая смех, а Чан едва заметно дёргает уголком губ, не зная что ответить. В горле по-прежнему невыносимая сухость, и единственное, что он чувствует – это нарастающее раздражение от непринуждённости, с которой Сонхва произносит эти слова. Он и правда ведёт себя так, будто свалился с другой планеты. Чужой, опасный, непредсказуемый. – Что тебе нужно? – всё же вырывается у Чана. Голос звучит тише, чем он рассчитывал, но достаточно твёрдо. И, наверное, это именно тот вопрос, который хотел бы задать Сонхва любой из тех, кто видел его вчера на вечеринке. В глазах Пака на мгновение мелькает странная тень. Неуверенность? Серьёзность? Чан невольно замечает её, хотя тот тут же прячет выражение за маской строгости. Сонхва медленно поднимает руку, мизинцем откидывает на место непослушную прядь длинных чёрных волос. Его движения ленивы, почти изысканны, будто он играет перед невидимой публикой. Объятия на плечах чуть ослабевают, и Чан уже почти чувствует свободу, но Пак не отпускает окончательно. Между ними остаётся тонкая, тягучая близость, в которой Бану всё труднее дышать. Сонхва приподнимает бровь, а в уголках губ появляется хищная усмешка. – А что ты можешь дать? Чан в который раз поражается его наглости. Горло перехватывает от возмущения, и он тут же резко скидывает с себя чужую руку, словно она жжёт. Сонхва только смеётся, прикрывая рот ладонью, и качает головой: – Да шучу я! Не агрессивничай так. Чан сверлит его пронзительным взглядом. – Если ты закончил развлекаться, то я пойду. – он делает шаг вперёд, намереваясь оставить за спиной компанию слишком странного и слишком самонадеянного парня, когда вдруг слышит вслед: – Да стой же ты! – в голосе Пака впервые звучит нечто похожее на искренность. – Я просто хочу дружить. Чан не знает, как реагировать. Он ощущает, как остатки ярости рассеиваются, будто кто-то тихо открыл окно в душной комнате. Слова "я просто хочу дружить" звучат неожиданно просто – почти нелепо на фоне всего, что уже успело произойти. И в этой простоте есть что-то разоруживающее. Сонхва стоит на месте, не делая ни шага вперёд, ни назад. Он не улыбается, не насмешничает. В нём впервые нет перформанса, к которому Чан успел привыкнуть за одну-единственную ночь и несколько минут этого странного разговора. На мгновение Бан даже забывает зачем и куда шёл, однако, мысли о Феликсе вновь возвращаются. – Дружить? – переспрашивает Чан без тени упрёка. Возможно, он просто хочет услышать, как это слово звучит из его собственного рта. Честно говоря, учитывая его замкнутый характер, Чану не так часто предлагали дружбу, поэтому сейчас он немного сбит с толку. Сонхва чуть кивает, затем говорит вкрадчивым тоном: – Я примерно знаю, что ты обо мне не самого лучшего мнения, однако, поверь – я исключительно с добрыми намерениями, – Чан поневоле следит за тем, как полные губы Пака растягиваются в дружелюбной улыбке. – Ты наверное подумал, что я липну к Феликсу, но это не так, – стоит Чану заслышать знакомое имя, как внутри у него всё болезненно сжимается. Но он всё ещё не понимает, почему Сонхва продолжает упоминать Феликса при нём. И, словно, прочитав негодование на его лице, Пак спешит объяснить: – Я знаю, что у вас происходит. Всё знаю. И я за вас болею. Чан настолько ошеломлён, что забывает как дышать. Он всматривается в лицо Сонхва, пытаясь уловить, хотя бы отдалённо, намёк на фальш, шутку, но видит только спокойную уверенность. – Откуда?.. – только и выдыхает он, чувствуя, как щёки предательски наливаются кровью. И непонятно – от возмущения, или смущения. Когда все успели прознать? Буквально вчера он проживал свою боль втайне ото всех, а сегодня есть те, кто может его поддержать? – Просто я очень наблюдательный, – Пак немного наклоняется вперёд, длинная прядка спадает на глаза, но он не спешит её убрать. Он словно пытается поведать Чану нечто сокровенное, отчего его голос звучит тише и мягче, чем прежде: – Знаешь... Феликс по уши в тебя влюблён. Тонет в тебе, и даже не пытается спастись. Бедолага. Чан замирает, будто тело на мгновение отказывается подчиняться. Сердце забивается быстрее, дыхание нещадно спирает, а в голове шумит. – Зачем ты мне это говоришь? – Бан бросает это резче, чем сам того ожидал. Он устремляет взгляд в пол, пытаясь скрыть собственный стыд. Сонхва же пожимает плечами, словно всё предельно просто. – Потому что знаю каково это – держать всё в себе. И ещё потому что... иногда дружба начинается именно с того, что кто-то решает быть на твоей стороне, даже если ты сам этого не ждёшь. Тишина между ними становится плотной. Толпа студентов шумит где-то позади, но кажется далёкой, как будто всё это происходит в отдельном пузыре. Чан молчит, не зная, что ответить. Сказанное Паком оседает внутри тяжёлым, но тёплым грузом, лишая его возможности что-то возразить. Он даже не уверен, верит ли до конца, но сердце болезненно дрожит. Будто в этих словах проскользнула правда, которую он так боялся признать. Он поднимает на Сонхва взгляд, полный благодарности – за слова, которые подарили надежду. Пак, заметив это, легко усмехается. А потом коротко кивает, словно принимая это молчаливое "спасибо". – Ну вот, – произносит он в привычной для него непринуждённой манере. – А теперь не тяни резину. Иди, найди Феликса. Он ждёт тебя, даже если и делает вид, что нет. Чан глубоко вздыхает, собирая мужество в кулак, и уходит – быстро, целеустремлённо. Сердце точно знает, что ему нужно. Отыскать Феликса и рассказать о том, что на душе. * * * "Он тонет в тебе, и даже не пытается спастись" – эти слова крутятся в голове Чана, пока он бродит по коридору. Шум шагов, голоса вокруг – всё проходит мимо, не задевая. Лишь стук собственного сердца отдаёт в ушах. Бан сам не ведает, куда движется, пока взгляд случайно не цепляется за знакомую фигуру через приоткрытую дверь аудитории. Феликс. Чан затаивает дыхание. Ли сидит в глубине, ближе к окну. Перед ним раскрыта тетрадь, но взгляд не сосредоточен, пальцы нервно крутят ручку. Он явно не здесь мыслями. Лампочки над головой мягко подсвечивают его волосы, и розоватый оттенок словно светится, выдавая его среди серых теней. В этой тишине он кажется особенно уязвимым, почти недосягаемым. Чан останавливается на пороге, всего на секунду. Этой паузы хватает, чтобы в груди закололо – так сильно хочется просто смотреть, не приближаясь, не нарушая. Но он тут же отбрасывает сомнения – толкает дверь, и скрип петель заставляет Феликса поднять голову. Их взгляды встречаются. Внутри Бана всё рвётся на части и тут же сшивается в одну-единственную точку. Бежать нет смысла. Он решительно приближается к поражённому Феликсу. Тот, завидев его, замирает – ручка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на стол. В глазах Феликса вспыхивает смесь удивления и тревоги, будто он не верит, что Чан действительно стоит перед ним. – Феликс, – голос Бана звучит низко и твёрдо, без привычных колебаний. – Нам надо поговорить. Феликс медленно моргает, его губы дрожат, будто он собирается что-то сказать, но слова застревают в горле. Пара студентов у двери переглядываются и, почувствовав напряжение в воздухе, поспешно выходят из аудитории. Гул коридора остаётся где-то за стеной, и вдруг кажется, что весь мир сузился только до них двоих. Во взгляде Ли горечь, сдерживаемая лишь силой воли. Он хмурится, будто защищается, а голос звучит глухо, совершенно чужим: – Я думал, ты уже всё сказал. Хочешь меня добить? – каждое слово режет острее, чем нож. На секунду Чан теряется, не находя ни одного оправдания. Он открывает рот, но слова будто застревают где-то на полпути. Он смотрит на Феликса, и в горле першит от невысказанных извинений, от боли, которую сам же причинил. Молчание давит. Ли медленно поднимается со стула. Его движения резкие, будто каждый шаг даётся через силу. Он оказывается совсем близко, но между ними лежит пропасть, вырытая утренними словами Чана. – Послушай, Чан, – голос Ли дрожит, но он старается держать себя в руках. – Я не железный. – он выдерживает недолгую паузу, а затем добавляет, глядя прямо в глаза: – Если тебя тяготит всё это... я найду в себе силы и отступлю. Эти слова бьют в самое сердце. Чан хочет возразить, сказать, что всё не так, что это не то, ради чего он пришёл. Но язык не слушается. Он видит, как сильно обидел младшего, как глубоко ранил, и это осознание парализует. Феликс отворачивает взгляд, словно пытаясь спрятаться. Его пальцы сжимаются в кулак, и в этот момент Бан впервые по-настоящему понимает, насколько сильно Ли держал всё в себе. Он делает шаг ближе, готов сорваться с извинениями, но... Вдруг раздаётся резкий звук – телефон Феликса оживает в его кармане. Гулкий звон будто разрезает натянутую тишину. Феликс смотрит на дисплей, нахмурившись, и быстро отвечает: – Да?.. Что? Скорая приехала?.. – его тон меняется – теперь в нём тревога и страх, переплетённые в одно. Чан чувствует, как внутри всё холодеет. – Я сейчас приеду. – младший сбрасывает вызов, спешно запихивая в сумку тетрадь и ручку. Движения резкие, лихорадочные. – Что стряслось? – тихо спрашивает Чан, хотя живот неприятно скручивает от нехорошего предчувствия. – Отцу плохо. – коротко отвечает Феликс, даже не поднимая взгляда. – Я поеду с тобой. – Чан произносит это твёрдо, не сомневаясь ни секунды. Он ощущает, как в груди вспыхивает желание быть рядом, поддержать, не дать Феликсу остаться одному. Но тот замирает на мгновение, потом резко оборачивается. Его глаза блестят от боли и обиды. – Не утруждай себя.– звучит как удар. Феликс не ждёт ответа. Он спешно закидывает сумку на плечо и почти выбегает из кабинета. Дверь с громким щелчком закрывается за его спиной. Сразу же звенит звонок на пару. Второкурсники начинают заходить внутрь, переговариваются, рассаживаются по местам. Но весь этот шум кажется таким далёким. Чан остаётся стоять среди шумного пространства, как в пустоте. Его сердце тяжелеет, в груди зияет жгучая дыра. Он смотрит на дверь, за которой минуту назад исчез Феликс, и впервые чувствует, что теряет его окончательно.