Привиделось

Откровенно говоря, Тетта заебался. Мало того, что он нашел себе пищу для размышлений, что конкретно мешала уснуть, так еще и разговоры в комнате Ханагаки вновь не стихали до трех ночи. А думал Кисаки о насущном — о грядущей сессии и Ханме. Каким боком он там затесался — неизвестно, однако мысли парня то и дело уплывали от плана подготовки к Шуджи. К тому, что он, несмотря на их исконно деловые отношения, общается с ним как с другом, к тому, что абсолютно бескорыстно помогает ему с историей и не сердится, когда одну и ту же тему приходится проходить по нескольку раз, и даже, кажется, искренне радуется его успехам… Перечислять можно было вечно. Нет, Тетта, конечно, уже давно понял, что Ханма — не из типичных преподов. Его нельзя было отнести ни к тем разгильдяям, что вместо урока распинаются о своей жизни и выпускают учеников из универа совершенно пустоголовыми, ни к тем, чья строгость и дотошность отбивает все желание учиться. Он был достаточно странным — вроде и разгильдяй полнейший, но работу свою выполняет вполне добросовестно. Конечно, чудом было то, что его до сих пор не выперли отсюда за абсолютно неделовую подачу материала на лекциях и слишком уж понимающее отношение к дуракам, спящим на парах или распивающим пиво на задних рядах. Но Тетта не мог отделаться от чувства, что к нему Шуджи относится совершенно иначе, нежели к другим студентам еще с их первой встречи. Нет, серьезно, что-то тут явно было не так. Парень ни разу не видел, чтобы преподаватель общался с кем-то из учеников так же, как с ним, чтобы позволял себе такие же шутейки, близкие к флирту, и в целом разговаривал с ними о чем-то несерьезном дольше, чем несколько минут. К слову, с Кисаки он такое проворачивал достаточно часто — после дополнительных занятий заводил разговор какой-нибудь, закуривал и внимательно слушал его ответы. Один раз они просидели таким образом на скамейке у общежития около часа, обсуждая прошедший день. И это было пиздец как странно. Самое ужасное, что Тетта даже не знал, может ли считать его другом. Друзей у него никогда не было и заводить он их, по правде, не планировал. Но теперь план понемногу шел под откос, ведь объяснить такое поведение обоих исключительно деловыми отношениями, при всем желании, не получалось. И это ох, как злило парня, ведь неопределенность — второе по счету чувство, которое он ненавидел больше всего. Первое — незнание, что делать со сложившейся ситуацией. И сейчас он испытывал оба. Ебаный в рот этого казино. А хуже всего было то, что он, как упоминалось ранее, не мог уснуть из-за обилия мыслей, в то время как завтра к одиннадцати часам он должен был быть у Ханмы дома на очередном дополнительном занятии. Да, в силу грядущей сессии парнями было принято решение удвоить нагрузку, и теперь Кисаки должен был наведываться к преподавателю и на выходных. А в универ тащиться тот не желал, потому предложил позаниматься у него дома. Вот такие вот пироги. Не особо вкусные. А утро подкралось незаметно. И проходило оно на удивление спокойно. Кисаки встал по будильнику, пусть и совершенно не выспавшийся, но на здравомыслие, тем не менее, способный. Собрался, кое-как добрел до дома Шуджи по названному адресу, юркнул в подъезд вслед за так вовремя зашедшей старушкой и поднялся на этаж. По правде говоря, райончик был весьма неприятный. На пути то и дело встречались шайки гопников — а ведь Тетта думал, что они все давно вымерли. Также он наткнулся на несколько весьма нелицеприятных алкашей, несколько раз отказал различным людям без определенного места жительства в просьбе стрельнуть сигаретку и лицезрел наркомана прямо на первом же этаже дома Ханмы. В том, что этот паренек вообще живой, Кисаки был не уверен, потому просто проигнорировал лежащее тело. И вот, пройдя этот квест и выйдя живым и невредимым, он наконец нажал кнопку звонка. Подождал несколько секунд. Ответа не было. Тетта нахмурился и повторил ранее проделанное действие. Результат был тот же. И только на раз десятый в квартире наконец послышались неторопливые шаги и дверь, слава богам, распахнулась. На пороге стоял Ханма, собственной персоной. Выглядел он как обычно, если не учитывать того, что из одежды на нем были одни лишь черные шорты, похоже, домашние. Волосы растрепаны, глаза сонно моргают в попытке окончательно проснуться. Очевидно. И, если уж начистоту, ожидаемо. Шуджи проспал. Увидев данную картину, Кисаки недовольно нахмурился: — Да ты бы хоть вид сделал, что пытался подготовиться к занятию, — недовольно выплюнул. — Или решил, что я к тебе погостить заглянул по старой дружбе? — А что, на пороге постоять пришел? — зевнул в ответ Ханма и протерев по прежнему заспанные глаза, бросил на студента многозначительный взгляд. — Заходи уже, хватит пялиться. Успеешь еще посмотреть. Тетта мигом вспыхнул — заебался уже от этих его шуток. И что, блять, бесило больше всего — со временем он понял, что достается исключительно ему и Доракену. В неравном количестве. Немудрено — с Рюгуджи Ханма проводил куда меньше времени, и такой разрыв был вполне ясен. Но раздражало все равно. — Не пялюсь я! Больно надо, — фыркнул злобно, проходя в квартиру. — Да-да, я заметил, — ухмыльнулся преподаватель, и, заперев входную дверь, двинулся в сторону кухни. Жестом поманил Кисаки за собой, поставил чайник на плиту и уселся за стол. — Вообще, мог бы хотя бы для приличия поздороваться. — Мог бы хотя бы для приличия проснуться вовремя, — парировал парень, усаживаясь напротив. — Или, как минимум, одеться. Однако тот лишь отмахнулся: — Ой, иди нахуй, будто ты с утра хоть что-то соображаешь. Я ж к тебе не в чем мать родила явился, — и, мигом сменив тему, по причине закипевшего чайника, — что будешь? Чай, кофе? Или, может, хочешь ме… — Чай, — перебил Тетта. К чему клонит Шуджи он понял, но ни соглашаться, ни в очередной раз выслушивать его тупой недоподкат он не собирался. Того же это совершено не смутило — пожав плечами, препод встал, выключил плиту и достал две чашки. И вот, спустя минуту, они оба уже сидели за столом, один — с кружкой ужасно крепкого кофе, другой — с пакетиком черного липтона. — Ну что, с чего начнем занятие? — опершись о стол и улыбнувшись, осведомился Ханма. Однако взгляд янтарных глаз по прежнему явно излучал тонну недовольства, скрестив руки на груди, Кисаки раздраженно изрек: — С того, что ты оденешься, мать его. — Да что ж ты прицепился-то, — весело хмыкнул Шуджи, — будто тела без одежды никогда не видел, ей-богу… Но, несмотря на то, что ситуация явно забавляла его, Ханме пришлось накинуть футболку, ведь иначе Тетта отказывался приступать к занятию. За это он, естественно, тоже получил парочку первоклассных шуток. В общем, утро Кисаки прошло весело. И не только его. Дело близилось к десяти утра, когда Чифую привычно выдвинулся на поиски Майки. Хотя, поисками это назвать было трудно, ведь где находилось выискиваемое, и так ясно, как день. Но в этот раз Мацуно был не один — рядом с ним вышагивал Баджи, громко обсуждая тех, к кому они сейчас, собственно, направлялись. — Нет, ну ты сам подумай, какого это, — рассуждал он, — когда в твоей комнате двадцать пять на восемь тусуется какой-то полупрозрачный додик, для которого и стены не помеха. Типа, с таким соседством даже не передернуть нормально, я молчу об остальных аспектах жизни… — Ну, Такемичи, вроде, все устраивает, — пожал плечами Чифую. — По крайней мере, сейчас он ни на что не жалуется. Нет, сначала, конечно, его этот факт не особо прельщал… — он весело хмыкнул, вспомнив первую встречу парней и подытожил. — Но сейчас они, насколько я знаю, очень сблизились. — Да я заметил, — отозвался Баджи, — Майки с его комнаты вообще не вылазит почти. Не понимаю, правда, чем он занимается, пока Ханагаки дрыхнет, но да ладно. Его дело. Предупреждать о своем приходе они нужным не посчитали, потому просто просочились сквозь стену, застав очень интересную картину. Вся троица по прежнему валялась на полу. Сенджю во сне успела прижать бедолагу Такемичи к себе, словно плюшевого медведя, да еще и, в придачу, закинуть на него ногу. Тот, похоже, был не против, так как продолжал абсолютно мирно посапывать, даже приобняв девушку в ответ. На их фоне сильно выделялся Манджиро, так и не сменивший позу за всю ночь. Он по прежнему тупо пялил в потолок, словно пытаясь что-то разглядеть там. Думал о насущном. Чифую и Баджи так и застыли у порога, удивленно окидывая всех троих взглядами. На самом деле они выглядели и правда комично — прямо как в песне Garfunkel And Oates. Манджиро подозрительно походил на того самого «Стива» в компании двух обнимающихся друзей. Кейске не сдержал тихого смешка, что наконец заставило Майки обратить внимание на их приход. — Что-то ты тут вообще лишний… — сквозь смех произнес Баджи. — Знаю, — призрак принял сидячее положение, взгляд темных глаз остановился на друзьях. — Зачем пришли? — Тебя забрать, зачем же еще, — отозвался Чифую, и, окинув Майки придирчивым взглядом, добавил. — А ты, кажись, совсем уж вялый сегодня. — Всегда такой, — последовал ответ, поднявшись на ноги, Манджиро неторопливым шагом направился к двери. В последнее время он не был сильно придирчив к тому, что друзья приходят, дабы увести его из комнаты. Почему? Хрен знает. Мацуно недоверчиво изогнул бровь: — Да нет же, в последнее время хоть немного повеселее был… А сейчас выглядишь так, будто помер во второй раз, честное слово. Майки остановился. Бросил на парня пронзительный взгляд, изрек как всегда совершенно спокойно: — Не знаю, с чего ты это все взял, но я такой же, как и всегда. Идем уже. Возразить на это Чифую было нечего — все-таки, Майки лучше знать, как он себя чувствует. Хоть он и догадывался, что все сказанное было чистейшей ложью. А оно и было. Представьте ситуацию — вас двадцать пять лет преследует давящее чувство вины, оно не покидает вас ни на секунду, становится уже, буквально, частью вас. И тут, откуда ни возьмись, вылезает какой-то пацан, завоевывает какую-то часть вашего доверия. Выслушивает вашу историю, поддерживает. А чувство вины и стыда перед пострадавшими из-за вас никуда, блять, не девается, зато теперь к нему присоединяется неведомо откуда нагрянувшая привязанность к пацану, что выслушивал вас и успокаивал, первый за последние двадцать пять лет. А теперь прибавьте к этому всему тот факт, что вы — всего-то призрак, приходящий к нему по ночам, и, по сути, ничего в его жизни не значащий. Ну что, как вам ситуация? Вот и Манджиро она совершенно не нравилась. Он готов был дать себе же по ебалу за это конченное чувство, так и тянувшее его снова и снова появляться в комнате Ханагаки, заводить с ним разговоры, пытаться в сближение под давлением понимания, что это ни к чему не приведет. Единственное, что радовало — Такемичи, похоже, против этих попыток не был и даже шел навстречу. Но вот выйдет ли из этого хоть что-то хорошее? Выйдет ли из этого в принципе что-то?.. Когда Ханагаки проснулся, в комнате они с Сенджю были одни. Зевнув, парень бросил взгляд на старые настенные часы. Время близилось к одиннадцати часам дня. Не так уж и поздно, режим должен был остаться на месте. Глянул на подругу, в чьих объятиях провел всю ночь, и, решив её пока что не будить, осторожно высвободился. Несколько непривычно было просыпаться, не обнаруживая в комнате Майки, не слыша первым же делом его извечное «выспался?». Но что уж тут поделать — ушел так ушел. Тем более что сейчас Такемичи навряд ли смог бы ему чем-то ответить, ведь с ним все еще находилась Сенджю. В общем, забыли. Парень налил себе стакан воды, осушив его, направился к окну. Открыл его, впустив в комнату холодный осенний воздух, оперся о подоконник и принялся с тоской наблюдать за прохожими внизу. Все как один прятались от холодной питерской осени под слоями одежды. Унылое зрелище, на самом деле. Ханагаки был именно из тех, на кого такая погода нагоняла хандру, хоть в подростковом возрасте он и обожал пасмурность. Но теперь ему далеко не четырнадцать, и старые привычки давно забылись. Чем он думал, переезжая в город, буквально пропитанный этой серой атмосферой — неясно. Так он провел следующие несколько минут — наблюдая за еще не особо-то и оживленной жизнью на улицах. Но хорошего понемногу — тяжко вздохнув, парень оторвался от созерцания тоскливой картины и вновь взглянул на часы. С его пробуждения прошло минут пятнадцать — даже успел замерзнуть, зависая у открытого окна — а Кавараги все продолжала преспокойно дрыхнуть. Так, придя к выводу, что пора бы её будить, Такемичи закрыл форточку и присел на корточки рядом с подругой. — Эй, Сенджю… — он легонько потряс её за плечо. — Пора вставать. Услышав в ответ недовольный вздох, парень слабо улыбнулся. И все-таки, даже в такую пасмурную погоду, у него было солнышко. — Ну хоть на выходных дал бы отоспаться… — сонно проворчала Кавараги, принимая сидячее положение и, одновременно, пытаясь протереть заспанные глаза. — Изверг… — Уже двенадцатый час, какое отсыпаться? Режим собьешь, — хмыкнул Такемичи, за что мигом получил слабый щелбан в лоб. — Замолчи, салага, пока я не посчитаю, что утро наступило, оно не наступит, — голос девушки был хрипловатым после сна, а особенно учитывая то, что дрыхла она на холодном полу. Проведя руками по пушистым светлым волосам, отбрасывая их назад, Сенджю зевнула и добавила. — Сегодня энергетики за твой счет, провинившийся. Не обсуждается. — Ладно, ладно, как скажите, капитан, — улыбнулся парень и мигом сменил тему. — Чем сегодня займемся? — Хороший вопрос, на самом деле, — отозвалась Кавараги. — На улице холодрыга, конечно, но оставаться тут тоже такой себе вариант… Никогда не любила сидеть дома. — Хм… — Ханагаки призадумался. Ну и как же быть? Гулять обоим впадлу, засесть, как затворники, в комнате — тоже не очень, учитывая желания Сенджю. И вправду, сложно. В итоге ребята порешили на том, чтобы нарядиться потеплее и пойти обследовать дворы где-нибудь неподалеку. Это было неплохим решением, ведь если они замерзнут, или, скажем, пойдет дождь — смогут быстро вернуться домой. Именно таким образом они и оказались сидящими в каком-то богом забытом дворике на карусели уже к часу дня. И, будто по договоренности, синхронно ударились в воспоминания. Это место казалось каким-то очень знакомым. Наверное, потому, что было типичным постсоветским двором с детской площадкой, что держалась на честном слове, множеством гаражей, стопроцентно вдоль и поперек обследованными здешними детьми и парочкой алкашей, все еще не протрезвевших с пятницы. Последние уныло шатались по протоптанным в траве дорожкам, шарахаясь от время от времени взрывающихся громким смехом студентов, что так нагло заняли карусель. — А я тебе рассказывала, как мы в учительскую дымовуху закинули? — увлеченно тараторила об очередном своем безбашенном приключении Сенджю. Как Такемичи успел понять — таких историй у неё тысяча и одна. Потому уже даже не особо и удивлялся. — Что, у вас и такое было? — весело хмыкнул он, на что получил: — А то! Они, главное, даже не поняли, кто это сделал — сидели в ахуе… И орали что-то наперебой. Я там чуть со смеху не подохла! А еще, — мигом переключилась, — мы однажды пробрались в школьный подвал! Нет, ну… Это стремно было, — и, прикинув, — класс седьмой, кажется. Мы ж тогда идиотами малолетними были, дверь не закрыли — темно — а она возьми да от сквозняка захлопнись. Орали все, как резанные! — она рассмеялась. — А потом нас охранник услышал, полез смотреть, что там да как, а мы еще громче разорались, когда он зашел. Это был пиздец… Слушая её рассказы, Ханагаки и сам невольно посмеивался. Этот день был таким странным, и отдавал не менее странной атмосферой. Словно все катится в пизду, а они это так нагло игнорируют, обсуждая школьные годы и смеясь с собственной глупости. Парень и сам не знал, откуда такие смешанные ощущения, ведь все, вроде бы, было хорошо. Возможно, роль играли и пасмурная погода с ледяным ветром на пару. А возможно — тот факт, что не каждый день будет проходить так же, что близится сессия, время беспрерывной зубрежки, жизни от теста до теста, вечных недосыпов и ста чашек кофе за ночь. Но пока что, пожалуй, можно было и насладиться последними неделями свободы, забить на все огроменный болт и просто от души посмеяться. Но нет, правда, что-то все же было не так с этим днем. Он ощущался иначе, нежели все предыдущие. Как-то… По особому тепло, что-ли. Одна лишь счастливая улыбка Сенджю чего стоила. А то, как увлеченно она болтала о своих подростковых похождениях, с каким энтузиазмом предлагала повторить некоторые из её приключений… Сквозь смех, вызванный очередной историей, Такемичи выдал, внезапно даже для себя самого: — Сенджю, ты невероятная! — А? — смех стих, девушка удивленно распахнула светлые глаза. А Ханагаки, решив, что горит сарай — гори и хата, добавил: — Я редко говорю что-то подобное, но я очень рад, что именно ты предложила мне дружбу тогда. Губы Кавараги вновь расплылись в улыбке, по своему обыкновению бросившись другу на шею, она поддакнула: — Я тоже! — и, немного отодвинувшись, — Знаешь, а ведь до тебя у меня и не было настоящих друзей. Ну, только одна подруга. Но мы уже лет сто не общаемся, так что… — предложение заканчивать девушка не стала, вместо этого выпустила Такемичи из объятий, и неожиданно взъерошила его черные волосы. Рассмеялась с удивленного выражения лица друга, вернулась на свое завербованное место и уж было собиралась продолжить разговор на том, на чем прервалась. Однако всю атмосферу с настроением Кавараги на пару мигом сломал мужской голос, раздавшийся рядом. — Ох, Сенджю! Сто лет не виделись, — какой-то парень, остановившийся неподалеку, приветливо помахал рукой друзьям. — Помнишь меня? Улыбка сползла с лица девушки, сменившись искренним удивлением. А после — отвращением, не менее искренним. — К сожалению, помню, — кажется, голос Кавараги никогда не звучал так холодно. — Съеби отсюда. — Как грубо, — незнакомый Такемичи парень состроил расстроенную мину, впрочем, уже через секунду вновь улыбнувшись, подошел ближе и потрепал девушку по голове. — Не злись ты так, мы уже давно проехали ту ситуацию. Я ж не портить тебе свидание пришел, просто поздороваться. За этот, на первый взгляд милый жест, он получил пощечину. — Со слухом проблемы? Потеряйся! — уже на повышенных тонах повторила Сенджю. — Нихуя мы не проехали, блять! — Ну, неприлично такое при чужих обсуждать, — парень бросил многозначительный взгляд на Такемичи, что с явным непониманием в глазах смотрел то на незнакомца, то на подругу. — Если так хочешь разобраться со старыми разногласиями, то давай отойдем. Девушка злобно фыркнула: — Нихуево ты это разногласием назвал, конечно. Повторяю последний раз — съеби в закат, а то я твои яйца в кровавое месиво превращу. — Ладно, раз уж так настаиваешь, — незнакомец развел руками, словно пребывал в недоумении от на удивление агрессивного поведения старой знакомой, которое, к слову, было очень даже оправдано. — Тогда поговорим как-нибудь позже, если пересечемся. И он и правда ушел, помахав на прощание обоим. Секунд пять Сенджю сверлила его спину злобным взглядом, а после крикнула вдогонку: — Не буду я с тобой ни о чем говорить, уебок! — и отвернулась от удаляющегося силуэта. Подогнула колени к груди, уткнулась в них лицом, будто пытаясь спрятаться. С минуту царило молчание. Ханагаки совершенно не понимал, что произошло. Кавараги же находилась либо на грани истерики, либо на грани того, чтобы уебать первого встречного в приступе злости. А, быть может, и то, и другое. Однако оставлять все так явно не стоило, потому Такемичи, после недолгих колебаний, все же неуверенно осведомился: — А… Что это был за парень? — Я расскажу, когда вернемся в общагу, хорошо? — не поднимая головы ответила Сенджю, если это вообще можно было назвать ответом. — Можем, кстати, хоть сейчас пойти, настроение и так в хлам. Только для начала — в ларек за сигами. На одноразку денег нет.