Привиделось

— Бля, чел, а мы его не слишком жестко? — сквозь слезы расплывчато виднеется неуверенное лицо склонившегося над ним старшеклассника. — Да не ссы ты, он ничего не расскажет. Не расскажешь же, правда? — раздается другой голос, а за ним следует сильный толчок в бок. Мальчик, и так уже обессиленный, выдавливает дрожащим голосом: — Не расскажу… — Какой молодец, гляньте только, — парень разражается громким смехом и выдыхает бедолаге в лицо горький дым. — Для живой пепельницы ты весьма хорош. Послушный. — Докуривай быстрее, — все еще мнется второй. Боится явно. — А то сейчас эта шмара припрется, снова пизды даст за то, что опаздываем на урок, да еще и курим за школой. — И хули она нам сделает-то? Забей хуй, — последняя тяга, тихо цикнув, старшеклассник стряхнул лишний пепел. — Блять, дым горячий уже. Жаль, еще одну уже не успею. Ну и ладно, — и приказывает. — Держи мелкого. И он вновь наклоняется к только было усмирившему прерывистое дыхание мальчику, чьи запястья уже сжимают чужие руки. С силой вдавливает горячий дымящийся окурок в кожу, прямо под ключицей. Болезненный вскрик быстро сменяется тихим хныканьем, когда садист, ехидно улыбаясь, прокручивает истлевающий остаток сигареты, туша её окончательно. По щекам снова текут слезы, капают на школьную форму, теперь перепачканную пеплом, а сердце колотится просто с бешеной скоростью. Острая боль пронзает мозг, оставляя в напоминание о себе ноющий ожог когда парень, наконец, отстраняется. — Опять разревелся, — хихикает мерзко, — мог бы и привыкнуть уже. — Валим, быстрее, — нервно выдает второй, — садист херов. И парни удаляются, оставляя бедолагу тихо захлебываться рыданиями, давиться собственными слезами и судорожно застегивать рубашку в надежде успеть до начала контрольной… Такемичи распахнул глаза. Сел на кровати резко, кутаясь в тонкий плед. Все тело била крупная дрожь, дыхание сбилось, а в глазах, кажется, стояли слезы. Он даже не сразу заметил слегка обеспокоенный взгляд темных глаз на себе — настолько силен был осадок. Просто уткнулся в лицом в мягкий ворс одеяла и, прикрыв глаза, пытался успокоиться. Эти кошмары преследовали его последнюю неделю. Кошмары о прошлом, от которого парень так силился сбежать, чье существование так настойчиво игнорировал. И это было просто ужасно. Мерзко. Отвратительно. Синонимы можно подбирать долго, суть не меняется. Причина, по которой воспоминания нахлынули так резко, была неясна до сих пор, но ебал Ханагаки разбираться с этим — достаточно было уже того, что они нахлынули в принципе. Достаточно для того, чтобы возненавидеть сам факт существования всего живого, себя — в первую очередь. — Ты в порядке? — наконец подал голос Манджиро спустя минуту игры в молчанку. — В порядке, — нервозно отозвался парень. — Просто кошмар приснился. Призрак вздохнул. Пересел на край кровати, слегка пихнул укрытую пледом руку, привлекши внимание Такемичи, заставив поднять на себя взгляд. — Расскажешь? — выдал банальное. Парень выдохнул устало, и, скинув одеяло с себя, накинул его на Майки. — Он не из приятных, не хочу вспоминать, — ответил, мягко похлопывая друга по плечу. В ту ночь они более и словом не обмолвились. Манджиро лишь вернул плед его владельцу, и, неловко обняв его, уложил голову на чужое плечо. Так и просидели почти до самого утра. А время-то шло. И с его течением неумолимо приближался Новый год. По правде говоря, Такемичи совершенно не заметил, как оказался окружен новогодней суетой. Были у него и дела поважнее — например, вновь заняться самокопанием и копанием еще кого-нибудь на пару. Центральным действующим лицом его размышлений по-прежнему являлся Майки — сны свои он предпочитал игнорировать вплоть до того момента, пока вновь не проснется в холодном поту. Парень все чаще ловил на себе его долгие взгляды. И Манджиро практически никогда не смущался, когда его слежка раскрывалась — так и продолжал смотреть. А самое неприятное — Ханагаки никак не мог понять его цель. Даже выражения, отражавшиеся в темных глазах, совершенно не были ему понятны. То призрак смотрел задумчиво, иногда вздыхая, то угрюмо, в редких случаях во взгляде даже читалось едва уловимое тепло. Но последнее случалось лишь тогда, когда Майки был уверен, что парень ничегошеньки не замечает. А он замечал. Вывод Такемичи сделал простой — погружаясь в свои мысли, Сано совершенно перестает контролировать выражение лица. Но это, по правде говоря, не единственное, что заботило Ханагаки. Однажды Манджиро сообщил парню, что его футболка слегка сползла с плеча. И хоть голос призрака и был совершенно спокоен, но темные глаза — мрачнее тучи. А Такемичи… Такемичи неловко заулыбался и быстро поправил одежду. Невозмутимый снаружи, мысленно он треснул себя молотком по башке, осознавая что далеко не первый раз палится. Но пока Майки не задавал вопросов, значения это особого не имело, так ведь? Да взять хоть их первую встречу. Он наверняка видел все. Видел эти отвратительные ожоги. Небольшие, круглые и такие странные. И Чифую, скорее всего, тоже заметил. Однако ни один из них и слова не сказал. Значит, все хорошо, так? Так. Но в глубине души Ханагаки понимал, что ну вообще нихуя не хорошо. И что Майки уже задавал вопрос. Однако ответа не получил. Долго ли ждать следующего нападка? А хрен его знает. Но парень совершенно не хотел дожидаться его, ведь тогда призрак наверняка будет прямолинейнее. И придется объяснять, ибо Манджиро думает, что то было актом самоповреждения. А оно не было. Да даже если и было бы — рассказывать что-либо о своем прошлом Такемичи не имел ни малейшего желания. И в таких противоречивых чувствах утопал не он один — Кисаки тоже доставалось. Что правда, не от призраков, а от Ханмы. Того самого ебаного Ханмы, не дававшего ему покоя последние четыре месяца. А дело было вот в чем — близящийся праздник Шуджи предложил провести вместе. Вот Тетта и думал — соглашаться али нет? Если подумать, то иных вариантов у него не было. Нет, он, конечно, мог бы отпраздновать один, но как-то очень уныло это звучало. Хотя и неплохо. Чашечка чая да фильмец какой-нибудь — ну красота, разве нет? Однако с Ханмой ему в последнее время было куда приятнее, нежели наедине, что парадоксально. Казалось бы — Кисаки всегда был один, и его это вполне устраивало. Но с появлением этой наглой морды все изменилось. И это ни то раздражало, ни то радовало. Скорее раздражало. Или радовало. Парень не определился. Но суть не особо менялась — Тетта склонялся к тому, чтобы согласиться, все больше и больше. Но еще долгое время колебался — а закончится ли это чем хорошим? Примерно в таком же замешательстве, к слову, находилась и Сенджю. Что правда, центром её размышлений была совершенно иная персона, кто — нетрудно догадаться. Хината Тачибана. Ну а кто еще? И если у Тетты в этом плане все было куда проще — он просто поломался денек-другой и высказал согласие к большой радости Шуджи, то Кавараги явно не свезло. Уже в преддверии самого праздника, когда подарки были куплены, подготовления завершены, и все, что оставалось — дождаться тридцать первого числа и сгонять за шампанским, Такемичи выслушивал её жалобы по этому поводу. Сотый раз за вечер. — Бля-я-ять, я хочу и её позвать, но как это выглядеть будет вообще? Мы общаемся неделю от силы, — сетовала на свое горе Сенджю, параллельно запивая переживания колой. — Да и она откажется, я уверена. Да, с тех самых пор, как девушки возобновили общение, виделись они достаточно часто. Каждый вечер устраивали прогулки, возродив старую традицию. Темы для разговоров все не заканчивались, что радовало, и постепенно они приближались к той точке невозврата, когда вновь будут знать друг о друге практически все. Но это все еще не казалось Кавараги достаточной степенью сближения для того, чтобы заговаривать о более личном или звать друг друга на какие-либо мероприятия. Аргумент «это просто праздник, нет ничего странного в том, чтобы пригласить её» не действовал от слова совсем. Вздохнув, Ханагаки в очередной раз повторил уже заученное: — Сенджю, просто позови её и все. Согласится — отлично, откажется — так тому и быть. — Ты не понимаешь! — сделав очередной глоток, простонала Кавараги. — Это не так-то просто. Ты когда-нибудь пробовал общаться с человеком, к которому испытываешь чувства? Это в разы сложнее. — Ну естественно, я пробовал, — ответил парень. Губы невольно тронула улыбка, вызванная детскостью подруги. Так забавно это все выглядело, честное слово. — Все люди когда-нибудь пробовали. Что я, не человек по-твоему? — Нет, — надулась девушка. — Ты слишком спокойный для нормального человека. У меня тут трагедия, а ты лыбу давишь. — Ой, все, — Такемичи наигранно закатил глаза и отмахнулся. — Клянусь, если не позовешь её — позову я. Сенджю распахнула глаза, мигом переключившись с нарочито-сердитого выражения на удивленное. — Не посмеешь, — выдала. — Посмею, — ехидно улыбнулся Ханагаки. А ведь Кавараги не знает, на что он способен, когда выпьет чего покрепче шейка. А способен он на многое.