Привиделось

Такого поворота событий Ханагаки ну никак не ожидал. Так и замер, глазенки голубые в удивлении распахнув да пялясь на Манджиро, словно летающую рыбу увидел. В тот момент он проклял буквально все живое и неживое, себя и призрака — включительно, ведь кто его, черт побери, за язык тянул?! Конечно, этот час должен был настать рано или поздно, и Такемичи понимал это. Даже думал, что подготовил свою нервную систему к этому дерьму и лицом в грязь не ударит. Однако нет — гребаный Майки снова застал его врасплох, снова достал с рукава козырь в самый неподходящий момент и оставил парня в дураках. Тем временем сам виновник торжества все молчал. Молчал, сверля бедолагу взглядом и ждал ответа. Воздух вокруг парней, казалось, накалился до предела, и был тому причиной внезапный вопрос, или то, что благодаря маневру Майки между их лицами оставалось сантиметров пятнадцать, Ханагаки не знал. Но зато прекрасно понимал, что в этот раз так просто не отвертится, а потому, нервно сглотнув, выдавил из себя: — Не расскажу. Как говорится, никогда не сдавайся, позорься до конца. Манджиро этого, видимо, и ожидал — никак не отреагировал, лишь отвел взгляд и отодвинулся, что наконец дало парню возможность вздохнуть хоть немного спокойнее. Напрягала его такая близость даже с учетом того, что призрак неосязаем. А самому виновнику учащенного сердцебиения парня, кажется, плевать было — сел чуть поодаль, поджав колени к груди, да подбородок на них уложил. — И почему же? — голос Майки звучал спокойно, даже отстраненно немного. И вот не знал бы Такемичи, насколько хорошо он умеет корчить это холодное выражение — и правда подумал бы, что ему наплевать. Но он знал это, и знал, как никто другой — в конце концов, лишь ему Майки открылся, поведав о своих чувствах на протяжении последней пары десятков лет. И лишь он действительно знал — знал, а не догадывался — насколько призраку было тяжело, насколько привычным стало напускное безразличие и каково противостояние желания и нежелания наконец снять эту маску. — Не хочу вспоминать об этом, — последовал ответ после недолгого молчания, — все-таки это в прошлом, и это прошлое я давно отпустил. Не вижу, в конце-концов, смысла рассказывать о забытом, о том, что сейчас не имеет никакого значения. И снова повисла тишина. А Ханагаки мог бы гордиться речью, которую задвинул — звучало вполне правдоподобно и ненавязчиво так намекало, что собеседнику стоит перевести тему и прекратить доебывать парня вопросами об ожогах. Однако не на того он напал. — Не имеет значения? — переспросил Манджиро. Напускное спокойствие понемногу улетучивалось как из голоса, так и с лица. — Отпустил давно, да? Так почему же ты продолжаешь прятать шрамы? Почему не можешь рассказать, если это «забытое» и «не имеет значения»? Слегка напуганный взгляд голубых глаз метнулся на призрака. Ему показалось? Или голос Майки и правда едва слышно дрогнул? Он выглядел абсолютно обычно, даже безразлично, несмотря на то, что говорил — стеклянный взгляд устремлен в стену, а на лице застыло выражение, уже успевшее стать привычным за то время, что Такемичи его знал. Но интонация, с коей были произнесены фразы… Она выдавала беспокойство, так хорошо скрываемое. — Почему тебе так интересно это? — внезапно даже для самого себя выдал Ханагаки. Действительно, блять, почему? Призрак даже не шелохнулся. И на вопрос ответил далеко не сразу — лишь через несколько секунд весьма мрачного молчания выдал: — Потому что я хочу знать тебя лучше. Хочу, чтобы ты доверял мне. Силой, вытягивать, конечно, не буду, да и не смогу… Но я просто хочу действительно сблизиться с тобой, — наконец голубые глаза поймали ответный взгляд темных. — Ты ведь был не против, так? Почему же… Отмалчиваешься? — Я… — слова застряли в горле. Давненько в этом почти черном омуте не отражалась такая печаль. Нет, её отголоски никогда окончательно не покидали взгляд Майки, однако сейчас Такемичи почувствовал себя так, словно вернулся в то время, когда только-только заселился в комнату и еще не был знаком ни с кем из тех, с кем сейчас проводил большую часть свободного времени. И это было больно, просто пиздецки больно. Осознавать, что это из-за него, из-за Ханагаки. Парень сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Того, что его вины тут, по сути, нет, он не понимал. Ведь это же право каждого — рассказывать что-то или нет, верно? Верно. Это еще до пустой головушки доходило, однако перебивалось отвратительным чувством вины. Он правда привязался к этому чертовому призраку и правда радовался его улыбкам, становился счастливее по мере того, как счастливее становился он, и что теперь? Осознавать, что причиной этого грустного взгляда стало его поведение… Нет, более зрительного контакта Такемичи не выдержит. — Прости… — выдал глупое, отведя взгляд в сторону. Куда угодно, лишь бы не видеть лица Манджиро. Да хоть закрыть глаза вовсе — пофигу, лишь бы не знать, какое выражение он состроит на этот раз. — Ничего, — последовало после секундной тишины. — Твое право, — вторив примеру Ханагаки, призрак отвернулся, вновь уставившись в стену, и, помолчав, выдал. — И все же… Я действительно беспокоюсь за тебя. — Прости, — повторил парень, даже несмотря на подтвержденную ненужность извинений. Дрожь в голосе скрыть не получалось, как бы он ни старался, особенно когда наряду с ней глаза обожгла внезапно нахлынувшая соль. И все-таки он ни черта не изменился, как бы ни убеждал себя в этом. Вываливать все на первого встречного и скрывать от близкого человека? О да, это мы умеем, молодец, Такемичи, мужик! Ведь это антонимические синонимы, как ни покрути. Вещи, на первый взгляд совершенно противоположные, однако такие одинаковые на самом деле. И обе свойственны слабакам. Слабакам вроде гребаного Ханагаки, что не в силах справиться даже с собственным прошлым, что ночами подскакивает с кровати, задыхаясь от захлестнувшего волной страха, ведь завидел отголосок «забытого». Настоящий силач! — Я… — взгляд темных глаз, распахнувшихся в удивлении, мигом метнулся в сторону Такемичи. Его дрожащий голос приобрел плаксивые нотки, а по щеке, кажется, потекла слеза. Или показалось? Нет, определенно нет. Такую его сторону Манджиро еще не видел, чем и было вызвано изумление. И он даже не знал, хорошо али плохо, что наконец удостоился чести заглянуть в глубь душонки друга. — Я не рассказываю тебе о своем прошлом потому, что мне… Мне стыдно. — Стыдно? — против воли вырвалось. Слабый кивок стал подтверждением. — Стыдно, что я был таким слабаком, что сидел и упивался своей ужасной жизнью с мыслью, что ничего не могу изменить, что раз такое происходит, то так и должно быть, судьбой, блять, начертано… — подтверждая догадки, Ханагаки утер рукавом теплого свитера мокрую дорожку со щеки. — Но знаешь, что еще хуже? Ответил Манджиро не сразу — несколько секунд он пораженно пялился на парня. Таким он его еще не видел ни разу, даже с учетом сравнительно длительной дружбы. Уставшим — да, заебанным — да, раздраженным — да, даже грустным, мать его, да! Но не рыдающим в три ручья, как выяснилось, от невыносимой ненависти к собственному существованию, к слабости, которой, по сути, и не было. Да Такемичи ведь и сам не осознавал, что просто травмированный ребенок, так и застрявший в возрасте четырнадцати лет, тех годах, когда еще не считал свои эмоции проявлением мягкотелости. — Что?.. — наконец выдавил призрак из себя. Взгляды парней вновь встретились, смахнув слезы, что, впрочем, быстро вновь потекли по щекам, Ханагаки ответил. — А то, — его голос стал несколько тише. И сколько же безнадеги в нем слышалось, сколько усталости и обреченности, — что я совершенно не изменился. Я все тот же слабак. Но хрена с два я сдамся во второй раз. И снова молчание под уже попросту непонимающим взглядом. Да что этот парень вообще несет? Майки не понимал. Но очень, очень хотел понять. Утерев слезы рукавом уже во второй раз, Такемичи слабо улыбнулся и выпалил неожиданное: — Я обязательно изменюсь. И обязательно расскажу тебе все, не только про ожоги. Только… Немного позже, ладно?

***

Пробуждение было не из приятных. А не из приятных оно было потому, что, разлепив веки, Ханагаки почти мигом напоролся на недовольный взгляд Аккуна, а в следующую секунду на него обрушились весьма пассивно-агрессивные вопросы. — Ты где всю ночь пропадал? — уже, так сказать, при параде сидевший, парень сверлил друга весьма хмурым взглядом. — И почему когда пришел, в ванной на полчаса заперся? Если не больше, блять, я через полчаса задрался ждать, пока ты выползешь и уснул. А еще, почему у тебя глаза такие опухшие? — Твою мать… — еще даже не до конца проснувшийся, Такемичи сел на кровати и тут же ухватился за лоб — голова просто раскалывалась, и ведь даже неясно, был причиной тому вчера выпитый алкоголь или то, что он рыдал полночи. — Че ты распизделся с утра пораньше… Как моя мамаша, честное слово… Эти неосторожные слова обрушили на опрометчивого дурака еще больший шквал негодований: — А ну-ка не сравнивать нас, щенок! — то ли пародируя, то ли и правда не заметив сходства, возмутился Ацуши. — Будь я твоей мамашей — выставил бы тебя за порог нахуй за такие фокусы. — Не выставил бы, комната моя, — парировал парень и тут же опроверг свои же слова. — Хотя, по сути, в квартире их я прописан, но её не особо-то и ебало… Ладно, подъеб засчитан. — То-то же, — уже менее негодующе, но все еще явно недовольно отозвался Сендо. — А теперь собирайся, дурак. Или забыл уже, что у нас на утро назначена «оздоровительная прогулка» ака «экскурсия» по городу?