Раны на пальцах

      Отправление словами трудно нащупать в теле, но его результат будто раздирает кожу зудом. Особенно руки, боже, эти зудящие от злости руки. Я больно ударила кулаком по столу, оказавшись в тёмной гримёрке. Заколки, невидимки и косметика попадали на ковёр. Моё отражение в окне со змеиными зрачками. Снежная метель за ними свирепеет. «Когда уже эта тварь сдохнет, — говорит отражение со змеиными зрачками. — Ей не дали побыть примой и она мешает теперь мне?». C ним трудно не согласиться, но ты стараешься и стараешься. «Острова бы такого не позволила. Острова меня ценила, как артиста».       Щупальца исконной реальности достают это отражение из стекла. Говорят с ним лавкрафтовским шёпотом в губы. Она ценила зрителей, что впахивают на двух работах. Впахивают, лишь бы хоть раз в жизни приехать в ебаный Питер, на спектакль ценою в антикварное дно Невы.       Я слабо выбираюсь из гримёрки. Злость отступила физически, оставив руки в покое. Но жадно поедала последнюю мораль, заключенную где-то между мозгом и горлом. Ох, если бы в «Жизель» был всего один акт, мне бы хватило сил ещё перевернуть трюмо.       Рабочие двери на улицу за мной через два инертных стука захлопываются. Через огромную парковку дом Кирстера тонет в падающем снеге, его стены овсяного цвета теперь кажутся донельзя блёклыми. Промерзшие стены напоминают не скитаться до ночи стенающей душой. Я делаю первый шаг и едва не падаю через зимний глиссад на льдином ковре. — Пожалуйста, подождите!       Не успеваю даже завернуть за угол к парадному ходу. Меня против воли вылавливают и хвалят на углу зрители. Домашняя пара — мужчина и женщина. Старомодные, мятые и с запахом «Красной Москвы». — Простите, мы просто хотели сказать, что вы сегодня отлично станцевали, — мужчина резким движением, будто даже ударом, вручает мне букет — И вот.       Предплечья шатко удерживают цветы от падения, я слабо вздыхаю с паром изо рта. Злость и жалость удивительным образом смешиваются, как вино и молоко. — Вы здесь столько времени стояли, чтобы подарить цветы? — Да. И чтобы сказать, какая вы прекрасная балерина, — договаривает мужчина, укутываясь в тулуп. — Прирождённая Жизель! — неловко восклицает его дама. — Конечно, не настолько талантливая, как Спесивцева, но тоже неплохо. Ну, то есть… — У вас такая прелестная и милая спутница. Вам не кажется, что лучше подарить букет ей? — я насильно отдаю голубые астры женщине, зная, что такие смущенные личности от них не отказываются. — На улице очень холодно, возвращайтесь домой.       И прежде, чем они успевают возразить моему завуалированному отказу, пальцы полосами вытягивают последние силы из глубины мышц, я делаю резкие шаги, уходя к главному входу. Дикие комплименты настолько естественны театральной среде, что даже шок нерелевантен этим удобрениям.       Алисы нет и на входе. Нет даже на змеиных синих коврах внутри. Она просто… ушла.       Мне хватает воли к разуму понять, что я поступила с ней противоречиво. Перед глазами всё ещё существуют осязаемые горизонты: возможность вернуться в балет близка моему сердцу не меньше её поддержки. Но Гергиев несогласие Сафроновой встретил удивлённо. Он не успел даже вербализировать своё удивление: она ушла вслед за Алисой.       «Директор не согласится» размеренно уместилось на весы напротив «Сафронова ему надоела». Мне сложно сейчас предугадать выбор: несмотря на гарант покрытия зала, я медленно и болезненно увядаю в коридорных зеркалах Мариинского театра. То же самое можно сказать про Сафронову: ей скоро шестьдесят семь, чёрт его знает, сколько эта сранная карга ещё проживёт. — Настя! Стой! — зовёт Вика сквозь шумопоглощающий снег. — Ты как раз вовремя. Не хочешь выпить с нами в баре? — Не хочу. — Не будь такой самомнительной, — театрально расстроилась, взахлёб фальшиво. — Со своей труппой нужно поддерживать дружеские отношения, милая.       «Милая», — повторяю в мыслях с улыбкой. Она в компании двух мужчин — Миши и Серёжи, режиссёра и сегодняшнего лесничего. Корифей Серёжа показал мне тот прекрасный бар на Думской, где я встретила Алису. В текущей компании у нас не прижились близкие отношения, но именно его душевный силуэт вызывал во мне наименьшее количество неуютности. Присутствие Вики сковывало. Рассказывать ей эпос своей жизни то же самое, что подсказывать убийце — пытки. А Миша… Миша очень навязчивый. — Мне не до этого. — Тяжелая роль. Давай, надо выпить, расслабиться, — убеждает Серёжа, встряхнув тряпичную меня дружеским касанием. — А то закончим, как Ганс и Жизель. — Уже заканчиваем, — сетует Вика, рассматривая время в телефоне. — Танцуем до смерти. — Пока что только до десяти! — с оптимизмом вскинул палец Серёжа.       Я со слабой улыбкой убираю родственную руку с напряжённого и болящего плеча. Никогда не верила, что нужно пить за умершего. Тем более, театрально умершего на сцене. — Нам хотя бы платят. А вот в рабочей добросовестности Мирты я сильно сомневаюсь. — Так платят, что смешно, — раздражается Вика. — За такие деньги и пять дней в неделю стыдно работать, не то что шесть. — Смотри дальше: у Мирты хотя бы есть стабильное расписание, — Серёжа шутит и негодует. — А у нас даже на январь не видно. — Скоро появится, скоро появится!       Я неловко закрываю новооткрытый рот, укутываясь гуще в шарф. Разговоры о зарплате и расписании перемываются на новый лад в каждое: «Настя, пойдём выпьем!». Всё хочу спросить, как они от них не устают, но слишком надменно звучит из уст примы. — Слушайте, я ищу одну девушку. Вы её не видели? Она сидела рядом с Сафроновой на спектакле. — А как она выглядит? — Красное платье, светлые короткие волосы. Жёлтые очки.       Они смеются такой детали зимой. Их реакция зримо отдаляет. Вика едко резюмирует, что такую экстравагантную личность они бы точно заметили и, возможно, позвали бы выпить то ли «вместо», то ли «вместе».       Я стряхиваю с пальцев растаявшие снежинки. Кто же знал, что воля иглы есть не только у театра, что эти ссадины может оставлять милая женщина, ещё день назад покрывавшая их каучуком. — Настя, всё хорошо? — спрашивает Миша, останавливая за уходящий рукав. — Выглядишь очень плохо. — Я устала, я ужасно станцевала, — обессиленная улыбка. — Какой мне ещё быть? — Ты хорошо станцевала, не переживай. — Не расстраивайся по пустякам, — тянет Серёжа, — не последний же спектакль.       Объяснять подобные константы после спектакля кажется довольно раздражающим и глупым. Но я нагло лукавлю о причинах сломанной радости. Меня расстроила не сцена, а её кулуары за занавесом. Миша взглядом просит сейчас им признаться. Я только ему сказала, что сегодня мой последний спектакль. Теперь об этом знает ещё весь зрительный зал. Ирония — обычно закулисье на передовой новостей театра. — Может, мне пойти с тобой? — Не надо. Ты в бар собирался. — Да ладно. Я же не умру, если не выпью.       Нашей личной беседе не хватило двух ступеней до интимности, «Мирта» и «Ганс» на фоне возражают, что ещё час назад за кулисами он клялся в обратном. Миша отводит нас немного в сторону, будто бы уже без намерения вернуться. — Тебе нельзя сейчас оставаться в одиночестве. — Я уж как-то сама разберусь, — убрала его руку аккуратно. — После спектакля нужно отдохнуть, расслабиться… — Миша, нет. — Если не хочешь пить, то можем поехать к тебе. — Миша, хватит.       Предложение помощи взращивается до изнасилования заботой. Не понимает, что после очередного «нет» нужно отстать от человека. — Я переживу, спасибо. Хорошо вам отдохнуть.       Не знаю почему, какими интуитивными протезами, я ухожу от них несгибаемо, быстро и твёрдо, прячусь в коридоре домов Глинки, в безграничной темноте Петербурга и рябящей перед глазами метели. Но даже поглощающий все звуки снег не скрывает едкие слова Вики. Укоризненное и обращённые к Мише: «Тебе совсем перед женой не стыдно?».       Я перехожу дорогу к Мойке, отмеривая шагами тесные плиты бетона под ногами. Останавливаюсь у водного спуска, по замершим скользким ступеням уходя к самой последней, омываемой янтарём реки. «Вода не хуже успокоительных», — говорил когда-то отец у берегов собственной дачи.       Поцелуев мост замело снегом. Я стояла перед последними ступенями реки. Судорожно достала из кармана шприц-ручку, рассматривая прозрачную жидкость внутри. «Интересно, за сколько ты умрешь, если введешь сейчас инсулин», — говорила сухость во рту, дрожь в руках, размытые и нереальные тени на мосту. «А если прыгнешь в ледяную воду?» — спрашивала Мойка, её хрустальные волны, измазанные грязью и уличным светом.       Кажется таким неуместным поступком среди парализованной улицы, но таким идеальным завершением сегодняшнего дня. Не вводить себе иголки ожидания под кожу, чтобы в конце-концов получить телефонное «нет». Ввести себе под кожу несколько единиц инсулина или сделать два длинных шага в реку — и всё, будто и не было этих восьми лет в театре. — Это и есть твой дом в Коломне? — доносится с иронией.       Я резко оборачиваюсь, пряча шприц-ручку обратно в карман. Поднимаюсь на тротуар и встречаюсь с её золотыми туфлями, красной подошвой в тон платью. Силуэт Алисы едва угадывался в медовом свете Питерских фонарей. Мне пришлось сделать шагов восемь сквозь неунывающую метель, чтобы признать в курящей тени свою прекрасную подругу. — Алиса, мы едем на верфь? — спрашивает мужчина из рядом припаркованной машины.       Она делает затяжку, не смотря на меня. — Не едем.       Но это «не едем» будто обязывалось именно мне. — Принял. Хорошей вам ночи, Алиса. — И тебе, Денис.       «И тебе, Денис», — отчего-то передразниваю мягкие тона в мыслях.       Богемный внешний вид органичен пальметтам исторического здания, но в зимнюю Питерскую ночь, пожалуй, не дальше голой натуры. Хоть замершей Алиса не выглядит, даже голос звучит тепло, её прекрасные ладони в перчатках, расположенные на предплечьях шубы, как глазок на происходящее за дверью сдержанного образа. Влечет её обнять, согреть, отправить обратно отель, вне противоречивости собственных желаний.       Я возвращаюсь на ступени перед Мойкой. Столько разных и противоречивых слов внутри накопилось, но озвучить их разом то же самое, что сумасшедше повторять «плохо» и все его синонимы. Я сваливаюсь рядом, исчерпано и проиграно ёжась от звука машин над головой. Проваливаюсь в забытьё, укутываясь в себя, как дворовая и несчастная кошка в хвост.       Не знаю, сколько времени проходит учению терпением. Забытьё воздушными и бледными руками утаскивает спать прямо на четвёртую ступень Мойки. Ему сопротивляться очень сложно: я чувствую себя безвременно убитым трупом. Меня так же плавно, беззвучно покрывает снег, так же утешающе замораживает вместе мокрые ресницы, будто бы говоря: «Ты их… не открывай больше».       Алиса возвращается очень неохотно. Я вытираю замерзший нос. Спрашиваю с самыми чистыми надеждами: — Ты не уйдёшь?       Неуверенные люди найдут миллион ответов, чтобы избежать прямолинейного «да» или «нет». Но за это Алиса мне и нравится. В такие моменты она одалживает у будущей себя силы для лаконичного: «Не уйду». — Ты какая-то слишком тихая для вернувшейся в свой статус примы. — Я не вернулась.       В воздухе застревает запах сигарет, новых, терпких, похожих на табак Серёжи, такой же разящий и противный. От сдавленного кашля Алисы щемит сердце. Беспамятная злость на самые простые вещи глаза закрывает. Я забыла забрать со сцены отобранные у неё сигареты. За это ужасно стыдно становится, словно других причин для стыда — мало. — Неужели передумала в самый последний момент? — Сафронова пообещала уйти из театра, если в него вернусь я.       Алиса удивлённо и раздражённо застыла, сняв очки. «Прямо как сверкающая молния перед грозой», — пронеслось после короткого взгляда на неё. Я ожидала гневной тирады с риторическими вопросами. Но спустя ещё пару несдержанных жестов она погрузилась в мёртвое молчание.       Я бы выбрала ещё двадцать точек на пальцах вместо её молчания. Такое молчание — дитя укора. — У тебя хоть одни серьёзные отношения были? — Не знаю, — ответила честно. — А какой критерий серьёзных отношений?       Мой вопрос, похоже, рикошетом втянул её в комнату с зеркалами, состоящую из вопроса: «А у меня были серьёзные отношения?». — Наверное… всеобъемлющая надёжность.       Негласно ясен её эфирный выбор. Он охватывает несколько парадигм, которые изжевали до предметных категорий магазинные психологи и писатели. «Надёжность» в её ответе до прекрасного универсальна. По-разному читается в зависимости от угла наблюдения. Её можно интерпретировать через угол потраченного времени. Через угол уровня близости. Её можно интерпретировать через угол признания друг друга партнёрами и никогда не оказаться обманутым. Немудрено, что своему образу разумного и вдумчивого человека она не изменяет даже в самой приземленной петле разговора. — Тогда… только текущие. — У нас не серьёзные отношения, — раздражённо взмахнула рукой Алиса. — Ты ненадёжная. Игнорируешь мои слова об уходе из театра, хотя это первоочерёдно в твоих интересах, а не моих.       Она делает нервную затяжку. — Даже птицы улетают из гнезда на кренящемся дереве. А ты — нет. Ты — плохая птица. Не ценишь свою маленькую жизнь. — Злись сколько хочешь, но я не собираюсь уходить из профессии из-за ерунды. — Ерунды? Отсечённая фаланга мизинца — это ерунда! — Я что, виновата, что заболела? Что ничего другого не умею? Вы думаете, я не знаю, какие проблемы у меня будут в будущем? Я в курсе, что могу потерять сознание на сцене! Я в курсе, что кожа пальцев не будет заживать! Я в курсе, что могу повредить нервную систему ног! Но что мне ещё делать? Что, тоже замуж выйти за Выборгского бандита и смиренно ждать его смерти? — Мне не хватит всего времени ночи, чтобы перечислить, чем ты можешь заняться, помимо балета! — с раздражённой улыбкой отвечает Алиса. — Программированием займись, шиншилл разводи! Мне без разницы! — Ты… не понимаешь! В том-то и дело, — я гадко усмехнулась, пытаясь высвободить запястья, — вы же меня за идиотку считаете, которой из раза в раз нужно объяснять, что она больная, что ей нельзя танцевать. Думаешь, я от хорошей жизни танцую? Что у меня миллион талантов, достижений и интересов, что у меня второе образование филолога за спиной, а я въедливо это всё игнорирую? Адажио на пальцах — всё, что у меня есть, а дальше ничего, сухое море «ничего» — вот что у меня есть, кроме адажио. — Настя, солнце… — Я не… я не прошу поддержки, я привыкла к постоянному несогласию, я привыкла постоянно слышать, какая я бездарная, тупая и виноватая. Но зачем… зачем, — зыбкое обещание плавно тает, тает и рушится, как и давший его человек: я разжимаю ладони, дрожащим отвратительным голосом говорю, едва находя силы смотреть на её размытый портрет, — зачем делать ещё хуже, чем есть на самом деле? Пожалуйста, хватит. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, не лишали единственного решения, что не дает мне покончить жизнь самоубийством прямо на Мойке.       Дёрганные жесты, слова, их отчаянность в интонации противна и унизительна мне. Я закрываю рот рукой, просто чтобы заткнуться, не говорить, не проверять на прочность легковесно выложенное на стол: «Я не уйду». Красные ногти оттирают замерзшие дорожки слёз, задевая ресницы. Ночь в отеле лирически повторяется, закольцовывает два одинаковых угла, создает дорожку раннее неозвученных слов. В этот раз она остается без нефритовых таблеток, в этот раз я не нахожу сил сказать ей «не надо», «прекрати». С моей сгорающей дотла уязвимостью обходятся ласково, трепетно, аккуратно. Я обессилено утыкаюсь ей в колени, в бархат платья, раскуроченная всеми дневными разговорами. Это чувство знакомо мне ещё с академии. Когда ты целый день стоишь в вертикальной оси, а педагог срывает голос, бьет по коленям и щиколоткам, приговаривая: «Какая ты тварь безмозглая, как ты вообще будешь танцевать на сцене с таким подъемом?». И тебе ничего не остается, кроме как терпеть и слушаться, терпеть без элементарной власти вытереть слёзы, забиваясь после экзерсиса под винтовую лестницу, чтобы вытащить из себя самые униженные и болезненные чувства.       Ладонь замершая, слабая, гладит волосы, спину, от подобной нежности хочется разрыдаться ещё больше. «Куда уж больше», — говорит ехидный голос в голове. Я его словам ничтожно улыбаюсь, вытирая щеку о бархат платья. «Из-за чего я заболела?», — было моим первым вопросом после реанимации. Мой доктор, рассматривая советские формы с ручными цифрами, «2.9 mmol/L и 28.4 mmol/L», просвечивающимися на последнем за осень солнце, мрачно рассказывала про результаты анализов, про новую диету, не очень удобную балету, про наследственные узы и их предательский ренессанс. «Одной из причин может стать стресс. Вероятно, месяц назад что-то неприятное, эмоционально-неподъемное у тебя произошло. Примерно тогда ты и заболела». Но я долго вспоминала. Не спала до трех часов ночи, прокручивая в голове все события предшествующие болезни. Но ничего анормального, выбивающего из ритма тренировок и выступлений не происходило. «Вероятно, сложно найти очки, если они у тебя на глазах, — метафорично, в своей романтической манере сегодня рассуждал Миша, стоило рассказать о болезни и словах врача. — Балет без стресса, как небо без облаков».       Если бы мы встретились раньше, хотя бы за полгода до моей болезни, я бы… может… я бы не стала даже свидетелем этих кошмарных ран на пальцах. — Ты тут всего один день. Посмотри, как тебе плохо, — пальцы поднимают мой подбородок, наши уставшие взгляды встречаются всего на секунду: я возвращаю лицо в алмазные колени, а она — наверняка, к реке. — Есть вещи, которые случаются вне твоего или моего желания или согласия. Будь то расставание с девушкой или болезнь. Это нужно принять как данность. — Алиса, ты не понимаешь… — О, я понимаю. Продолжить работать в Мариинском то же самое, что мне сейчас уехать к Лизе и клясться ей в любви, — я сдавленно усмехнулась, вообразила, насколько абсурдно это будет, насколько унизительно и тяжело. — Но я сижу с тобой, я даже не вспоминаю её. И посмотри, сколько всего хорошего произошло. Какого прекрасного человека я встретила.       Меня прижали, как игрушку плюшевую, с вымученной улыбкой, и звучали субъективно иронично, над никчёмным существом, тратящим время прекрасного человека. Ей столько приходится мириться и утирать после нашего знакомства, она наверняка могла встретить кого-то получше, кого-то попроще, не заговори я с ней тогда в баре. Близкие объятия невольно вызывают улыбку, я утираю о чужой воротник лицо, будто мечу её слезами. — Ты прекрасный человек и вне своих неудачных отношений. — Как и ты вне балета, — она ищет, где погреть лицо, разрывая носом нижние складки моего шарфа, усталым и сломанным голосом продолжая.       Гидра из мыслей не хочет заканчивать диалог. У гидры есть остроумный вопрос милой Алисе. «А ты уверена, что знаешь меня вне балета?». Разум зудит задать его. Потому что не существует на него ответа, как не существует и меня вне балета. Я грею Алису в объятиях, целенаправленно ответ не ищу. Фальшивое молчание исходит трещинами, оплачивается дороже, чем любимая центральная недвижимость. И прежде, чем я озвучиваю грязные слова, меня перебивает мужчина сверху: — Вы такси вызывали?       Его наблюдение выбора не оставляет: приходится выныривать из экзистенциального болота, оттирать веки от снега и слёз. Алиса отвечает спешным «да», поднимаясь на ноги. «Самые прекрасные и одновременно короткие отношения в твоей жизни», — ехидно проносится под слоем всех противных чувств. Но она протягивает мне руку, а не оставляет в одиночестве.

***

— Эпохальный дом, — Алиса пытается нащупать выключатель света, будто мы пришли к ней домой, а не ко мне, — на улице Декабристов. В квартире Блока живёшь? — Репина, — ныряю под её руку, чтобы оказаться на пороге первее. — Реставрировали бы ещё эти «эпохальные дома». Всё в проводах, в граффити. Днём выглядит, как обычные руины. — На реставрациях проще всего отмывать деньги — вот тебе и камень преткновения.       Аккуратно закрываю входные двери: если ими необдуманно хлопнуть, можно каким-то чудом выбить пробки в коридоре и гостиной.       Квартира не то что не изобиловала роскошью, она даже в прилагательном «комфортно» чувствовала себя лишней. Пять лет эти стены терпели моё безразличие, бледные от смерти, серые от пыли. Я им клятвенно обещала, что наведу в этом предреволюционном мраке хоть какой-то порядок, но сейчас, оказавшись в прихожей с Алисой, понимаю, как бездарно наврала мертвой квартире. Я даже истасканный коридорный ковёр не заменила, что остался в доме после прежних хозяев. Я даже не помню, когда последний раз стирала шторы. — Можешь не снимать обувь.       Алиса ехидно улыбнулась. «Я и не собиралась», — чуть не стало вербальным. Шуба аккуратно опустилась на предплечье. Она безразлично смотрит в зеркало, передние пряди убирает назад. Возобновившийся стук каблуков на паркете, безжизненность квартиры её, похоже, не удивляет. — Я дома нечасто бываю, — поспешила перебить вердикт. — Это заметно.       «Тебе будто женской руки не хватает», — шутил отец, впервые навестив меня после переезда в Питер. Он расхаживал из комнаты в комнату, философски открывал дверцы шкафов, смотря через окно во внутренности колодца-двора. «Зря ты согласилась на вторичку», — говорил отец уже в персиковой парадной. — «Да и уверена, что не вернешься через пару лет в Москву?». Я с любовью в пальцах — живых и не усеянных синяками от иглы — сопровождала прекрасные кованные перила с третьего этажа до первого. Отец ждал меня под потолочной аркой у первой ступени. Я спрыгнула в компанию к отцу и сказала: «Уверена. Мне здесь хорошо».       Сажусь на трюмо — стащить ботинки. Палас в зале глушит стук каблуков. Там уже горит свет торшера. Мех внутри обуви смягчает боль. Шерстяные носки бело-дымного цвета, ближе к пальцам, окрашиваются в жирно-винный. Их отклеить, наверное — как содрать верхний слой кожи. Их отклеить — только через плавность и смирение. Я предпринимаю неудачную попытку, но сразу же даю заднюю: дохожу ногтями до плюсневых костей и натягиваю носки даже выше изначального.       Такие раны у меня впервые. Я не… не знаю, что с ними делать.       Шаги с запахом ферума — их тоже глушит палас. Плетусь на страшных носках в постель дивана. Алиса читает методические учебники Вагановой, Базаровой, Пестова. Заведомо обречена найти художественную литературу в балетной библиотеке. Стикеры читает, где на сиссон-субрисо рекомендация Островой — взгляд вверх, а не в партер. На раскуроченном одеяле спят лучи торшера. Рюши, как лапки насекомых, слабо качаются от сквозняка в квартире. — «Ты была права, Леся. После дебюта я едва нахожу время даже убраться дома. Вчера повредила ногу на «Этюдах». Казалось, какое счастье. Наконец смогу выспаться и убрать гостиную, — читает письмо Алиса. — А пару минут назад позвонила Сафронова. Спросила, нормально ли я себя чувствую и смогу ли выступить вместо Кати».       Алиса кидает вопросительный взгляд через плечо. Я и забыла об этих письмах. Они мне болезненно прошлое напоминали. Романтическую подругу из кордебалета. Их давно пора выбросить, но… но нет? — «Недавно достроили здание второго Мариинского. Тебе повезло, что ты не застала эту убийцу Крюкового канала. В городе проходил митинг с требованием снести театр, меня едва не уволили за участие в нём, — Алиса улыбается, переворачивает письмо. — А ещё, я через два месяца буду выступать в Нью-Йорке с «Жизель». Можем встретиться и поужинать вместе. Я по тебе очень скучаю». — Я отвратительно там выступила. — А она, — Алиса помахала письмами, — пришла?       «Ну, как сказать», — проигрывает в ответе тяжёлому вздоху. Лучше бы она не приходила. — Последнее датировано десятым годом, — произносит Алиса, такая маленькая и такая величественная на фоне книжных полок. — Она вернула твои письма.       И такая наблюдательная. Её пальцы отправляют предпоследнее письмо в конец, она садится рядом на кровать. Стоило их сразу выбросить — так здоровые люди переживают уходящих людей. — Не хочешь их сжечь? — спрашивает Алиса, играясь зажигалкой.       Звучит, как школьник, нашедший муравейник в летний солнечный день. Я забираю письма, выбрасываю на стол над изголовьем кровати. Руки тянут Алису вниз, она милой рекой стекает в объятия. Эти руки расстегивают застёжку на спине, соприкасаясь с голой кожей спины. — Твои уроки об уязвимости, — издалека начала я, из всех сил держа себя в сознании, — они работают… работают только у тебя. — «Леся, прошу, навести меня, — цитирует последнюю строчку последнего письма Алиса, — мне очень плохо»? — Да, я про это, — я проморгала дичайший стыд, избегая взгляда. — Мы были подругами больше пяти лет. Я ей никогда не отказывала в помощи. «Что? Тебя бросил парень и выгнал из квартиры? Ничего, Лесь, можешь пожить у меня». «Тебе нужно встретить маму в аэропорту? Хорошо, Лесь, я станцую твою партию в "Тысяче и одной ночи"». Хотя я терпеть не могу этот балет, терпеть не могу эти костюмы.       Гнев изжевал все губы, сейчас отравил уставшие руки. Негодующе вздохнула, помогая ей выбраться из платья. Белые бёдра выскальзывают из бархата, я тактично отворачиваюсь от обнажённого тела, протягиваю тёплый зимний свитер. В дореволюционной квартире легко замерзнуть, я бы этого не хотела. — И после единственной просьбы — важной просьбы — которую я озвучила в письме, она возвращает все письма с запиской: «Настя, солнышко, прости, но Артуру не нравится характер нашего общения». — Ты тоже глупая, — нависая сверху, юродствует Алиса, — бисексуалки всегда выбирают мужчин, как ни старайся. С ними нельзя серьёзные отношения строить. — Я не, — нервозно усмехнулась её заблуждению, — мы были подругами. Просто подругами. — Да, этими самыми «подругами», — сладко шепчет Алиса, зарывшись носом в волосы, — которые спят в одной кровати, готовят друг другу завтрак и целуются по пьяни на Дне рождения коллеги.       Удача в предположениях, не более. Я раскраснелась. Горячее дыхание на шее к обратному и не располагало. Я вернула себя в начало разговора. — Когда мы перестали общаться, я уже два года, как была примой. И это не та роль, в которой у тебя получится даже пять минут провести наедине со своей слабостью, — рассуждала я с ностальгией. — Будь то отмена «Цветов маленькой Иды» или возвращение старых писем. Балет никогда не предавал меня, а я никогда не предавала его.       Балет — это оплот моей силы. А она очень нужна, когда окружающие люди — варианты, разновидности и оттенки уехавшей Леси. Какими бы приятными не были уроки об уязвимости — это блажь первых месяцев общения. Вопрос времени, когда «письма» вернёт уже Алиса.       Но мне… мне хочется верить, что это произойдёт не скоро.       Я засыпаю в рукотворной паузе. Сквозь сонную пелену чувствую, как чужие пальцы вытирают тени грима на бровях. Мне очень хочется открыть глаза и договорить, но после «Жизель» — трудно.       Прикроватный торшер щелкает, как пластмассовая игрушка. В закрытых глазах становится совсем темно. Алиса тяжело вздыхает, опускаясь на подушку. Вмиг становится тихо.       С поверхности сознания исчезают не все эмоции. Что-то тревожное, гложущее достает мысли сквозь сон. «Алертность», — приходит на ум. Будто чья-то рука — невидимая рука — как в кофейне, готовится вот-вот поймать мою. Инстинкты держат кисть в напряжении, пальцы, переплетенные с чужими, подрагивают от холода. Тревога не отпускает. Я сплю в ней — по сломанным ощущениям — будто уже час. Ожидаю скользкой руки, что хочет схватить мою.       Но происходит обратное. Из пальцев медленно и плавно, противоположно резкости, выскальзывает моя милая Алиса. Звякает застёжка туфель, палас глушит упавший на него свитер. У чувства алертности голос появляется, оно будто кричит: «Проснись, умоляю, не спи!». — Стой, — рука расцвела в своём напряжении, я схватила её за голое запястье очень больно, — не надо. — У меня завтра заседание с утра. Мне нужно выспаться, подготовиться. — Прошу, останься, — голос дрожит, зябнет и срывается. — Не уходи хотя бы ты.       Ресницы будто сводит судорогами. У балета была выгодная сделка — одиночество за божественную неприкасаемость. Но исчезли все крытые перья, чешуйки и карапасы. Я не чувствую своего имени — в контракте, не чувствую в носках — ног примы. Алиса задумчиво распрямляет кончики собственных волос. Сомнения обходятся долгим дыханием. Вторая тишина сгущает тени. Я убираю ладонь с её запястья. И слышу короткое: «Хорошо».

***

      Иголка застревает в пальце на секунду секунды: я сцеживаю каплю крови на полоску, чтобы увидеть миллимольную тринадцать. Поднимаюсь с дивана и сразу же сгибаюсь пополам. Ужасная боль одолевает от фаланг до бёдер. Пальцы ног раскуроченные и розовые, как после дебютного спектакля. Я сделала глубокий вдох грудью, упав в кровать. Кухонное радио, в параноидальной симметрии, с осуждением проговорило: «В Петербурге скоро станет нечем дышать, на полигоне вблизи Колпино был превышен допустимый уровень отходов». Самое главное — не смотреть на стопы. Когда смотришь на раны, они будто сильнее болеть начинают.       Алиса, только проснувшись, попросила привести папку для судебной речи в конце. Милая, сонная — она едва не проспала начало заседания. Серые ключи отеля, отданные вместе с поцелуем, холодят кожу. На брелке красивое число — одиннадцать. Подмечаю, что никогда не смотрела на дверной номер. Не сверни я вчера к Мойке и не встреть Алису, что бы я делала сегодня? Ногами вины пришла бы в «Соню», потерянно скитаясь по лобби. Коридорный у меня спрашивает: «Здравствуйте, вы гость какого номера?». И что бы я сказала? «Номера с зелёными занавесками»?       Я знаю её имя, её возраст — двадцать восемь. Если бы мы вчера не встретились — как бы я её нашла? Спрашивала бы прохожих в Литейном округе. «Прошу, помогите мне найти девушку в жёлтых очках. У неё есть перчатки Эльзы Скиапарелли, единственное издание «Память, говори» Набокова, ей нравится слушать гаражный постпанк и она терпеть не может балет». Я не знаю ни её Дня рождения, ни адреса. Даже фамилии не знаю. Боже, Настя. Не будь идиоткой, спроси хотя бы это. — Где вам надо, — едва выговаривая слова, спрашивает акцентный таксист, — выйти? — У главного входа, пожалуйста, — я закрываю папку, нетерпеливо стуча пальцами по картону.       Небо тонет в туманных сумерках, набережная — тоже. Я переворачиваю папку страницами вниз и выбираюсь наружу. Пальцы болят, касаясь ручки двери. Такси медленно выбирается из ряда других. Едва взгляд цепляется за здание суда — город выключает все медовые фонари. Машины им не подражают: продолжают держать фары открытыми. Большие железные хищники со светящимися глазами.       Сажусь в зале ожидания, пока заседание идёт. Взгляды излишние раздражают. Особенно те, которыми на голубых ар смотрят. Тону лицом в красном картоне, чтобы их избежать.       Тут было много информации про её мужа. Какие-то банковские схемы, древа из связей с правительством. Самые верхние файлы относились к текущему заседанию. План на верфь за именем Ксении Ефремовой, похоже, второй претендентки на судостроительную компанию. Самым односложным была та распечатка и прикреплённый к ней серебряный диск. С разговором по телефону на верфи. За запястье хватает странная мысль. Форма мысли звучит больше, как вопрос: «Ты правда хочешь дочитать это до конца?». Будто этой мысли известно больше, чем, собственно, мне. Я убираю оцепеняющее касание мысли со своей руки, продолжая с того абзаца, где закончила в ресторане.       «Оставить тебя в покое? Я тебя отпустил в Питер с двумя условиями: ты мне звонишь каждый день и не перемещаешься без охраны, — вещает её муж в распечатках. — Почему ты на верфь приехала, ещё и без Дениса?». «Ты отпустил меня в Питер, потому что боишься сюда приезжать, а не потому что я тебя [неразборчиво]. Совет директоров закончился, по тебе все скучают, отстань от меня». Он смеется, не задетый недосягаемостью жены. «Алиса, не забывайся. Если хоть одна живая душа узнает, что эта верфь — моя…». «То кто умрёт? Я? Эта живая душа? Кто станет землемером Всеволожской лесополосы?». «Зачем ты туда приехала?». «Потому что твои охранники сюда боятся идти. Потому что ты… сюда не придёшь». Я мучительно переворачиваю страницу. Женщина в настенном динамике вещает, что заседание в одном из залов уходит на перерыв. Я перевожу дыхание, повторяя себе, что этот диалог уже давно закончен. «Ох, Алиса-Алиса. Если для твоего наказания мне придётся стать легальным хозяином ВСЗ, то тебя уже ничего не спасёт». Алиса смеется, я чувствую эту разительную трансформацию в образе даже через буквы. «Договорились! Я хочу, чтобы за моё убийство тебя помучили хотя бы журналисты, — к моему собственному удивлению, оживлённо отвечает Алиса. — [неразборчиво] и переписывай верфь на своё имя». «Алиса, не сходи с ума», — похоже, её муж устал от несгибаемости партнёрши. «Для кого вообще этот цирк с Улановым, Гореловым и Колесниковым? За что умер тот несчастный парень с твоей дачи? Все и так давно знают, кто владеет всеми судоходными активами в Выборге: и независимые журналисты, и Малышевская ОПГ и даже обычные рыбаки». Её муж смеется. «Может, мне тогда верфь на тебя переписать?». Алиса находит силы ему не то подыграть, не то заскользить в своей иронической правде. «Зачем? Чтобы не было соблазна [неразборчиво] её в наследство?». «Вот как? — удивляется её муж. — Как мне теперь с тобой засыпать?». «Видимо, никак? Не надо со мной засыпать. Оставь меня в покое, если не хочешь стать новым землемером Всеволожской полосы». — Жаль нельзя прослушать аудиоверсию этого разговора.       Её близкий голос в шуме толпы способен сердце остановить. Я резко хватаюсь за сердце, спиной впечатываюсь в стул. Алиса интимно склонилась надо мной, что адвокату за спиной не нравилось. — У меня был такой сексуальный голос в двадцать лет, — ностальгирует Алиса, медленно выпрямляясь.       «Будто бы сейчас — нет», — закономерно проносится в голове. Я поднимаюсь на ноги для объятий. Свитер пахнет её духами. Этим запахом можно лечить самые безнадёжные болезни. — Спасибо, что принесла папку. — Я ещё взяла твою одежду и обувь, — подняла крафтовый пакет чуть выше. — Моё путеводное солнце, — объятия становятся ещё теснее, её голос возвышается и тускнеет. — Надеюсь, тебя можно вытащить из Питера хотя бы на венчание в Амстердаме. — Мне прошлой помолвки хватило с головой, — я немного отклоняюсь назад, то ли от шутливого предложения, то ли от очень крепких объятий. — Давайте без, — адвокат нас расщепляет, — этого здесь. Заседание ещё не закончено, судья ушла на перерыв.       Алиса кивает и продолжает голосом контрастным и живым: — Я скоро вернусь. Мне нужно переодеться.       Поднимает края свитера, и пока оцепеневший в ужасе адвокат машет руками в протесте, снимает его через голову. Возрождается вечерняя амуниция. Бархатное платье блестит, как серпантин. Алиса бросает свитер мне на предплечья и, сонно покачиваясь на каблуках, уходит с хвостом всеобщего внимания.       Жестом предлагаю присесть. Серебряный портсигар с цветами светит узором сквозь внутренний карман пиджака. Ловлю себя на мысли, что, в последнее время, много хочется курить. Константин уходит к автомату с кофе. Возвращается, отдавая один мне. — Я же просил выспаться перед заседанием, — адвокат нервничает. — При вас просил, Анастасия. — Мы спали. — Да вижу я… — Я выспалась, — подняла руки, заговорила чуть быстрее. — Вчера был последний и трудный спектакль — моё мощное алиби.       Заниматься сексом после выступления соразмерно решению сесть за руль сразу после комы. Надеюсь, Константин спорить с истиной не станет, но подняла взгляд и поняла, что его сильно задело. — А мне вы сказали, что больше не танцуете в Мариинском, — прикладывает руку к груди, как сердобольная и слезливая старуха. — Я даже сдал билеты на спектакль.       Ой. — Я плохо выступила, если это вас утешит.       Не утешило. Ну, ладно. — Хочу попросить прощения за вынужденный перерыв, — ничуть не виновато начинает судья. — Предлагаю продолжить рассмотрение дела А.И. Паломарь о праве на наследство Выборгского судостроительного завода по брачному завещанию. Истец: К.И. Ефремова. — Твоя фамилия «Паломарь»?       Алиса еле заметно кивает, беззвучно стуча пальцами по столу. Я, конечно, знала, что её муж — влиятельный человек, но не думала, что… настолько. — До чего докатились: государственная верфь делится по супружескому тестаменту бандита, — тоскливо шепчет Константин. — Её же не в поле для гольфа превратят.       Адвоката плохо слышно сквозь речи судьи. Приходится голову едва ли не на плечо Алисе укладывать, чтобы расслышать. Я обнимаю её за шею сзади, когда адвокат продолжает: — Хочется верить, что нет. Но у меня нет доверия ни к тебе, ни, уж тем более, к твоей падчерице.       Мои ладони сплетаются в замок у неё на груди. Боже, как она дышит — плавно, глубоко, заканчивая каждый вдох. Так же мило, как и во сне. Я вытираю нос о её чёрный свитер и дыхание становится самую малость прерывистым. — А ты бы доверила мне свою верфь? — Я бы доверила тебе даже свою жизнь, — отвечаю, конечно, в большей степени несерьёзно. — Жаль, не все такие умные, как она, — отвечает Алиса уже адвокату. — Но, если честно, всё зависит от того, что ты планируешь там строить, — нехотя продолжаю на ухо судостроительнице. — Водные трамваи. — Может, утопить дорожные? — Очень смешно, — Алиса устало улыбается, поворачивая ко мне голову. — Это общественный водный транспорт. Если заключить договор с «Горэлектротранс» и разработать надёжные теплоходы, то через пару лет можно будет доплыть из Колпино в Петроградский. — Люди из Колпино построят тебе памятник. А вот жители Петроградки — вряд ли… — Ещё эти лодки будут работать по ночам, — горделивым низким голосом. — Решат проблему сраных разводных мостов.       Приятно видеть, что не одна я застревала ночью на Васильевском острове.       Её образ в этих разговорах о лодках трудно описывается. Кажется, будто у неё все под контролем. Всё подчинено её решениям и выводам, она находится на своём месте и присваивает этому месту власть. Ей известны все термины и слова, которые ты слышишь либо от дремучих рабочих в саржевом костюме, либо от актёров — в фильмах. Она отвечает на звонки прямо за завтраком. Двумя пальцами держит трубку у уха и говорит: «Вы эллинг-то отремонтировали? Или теплоходы у себя дома собираетесь строить?» помешивая кофе. Но когда звонки молчат — разговоры о паромах, ледоколах и берегах Невы исчезают из комнаты.       Судья предоставляет последнее слово истцу. Справа доносится скрип деревянного стула. Та темноволосая девушка из коридора поднимается и поправляет полы пиджака. Скользкий, липкий взгляд задевает мою милую Алису и обращается уже к судье. «Мы перед судом забились не отдавать финальную речь адвокатам», — с улыбкой произнесла Алиса, приглашая меня на заседание. Глядя сейчас на сухое и нервное лицо, порывистые руки, которым секунду назад адвокаты вложили лист с текстом, становится ясно — исконно чья это идея. — Благодарю за предоставление слова, — голос у неё простуженный, пытается прочистить горло, как утренняя птица. — Я хочу напомнить присяжным и суду, с чего вся эта история началась. Примерно в начале августа мой отец, без огласки и разумных причин, решает переписать завещание. В нём он указывает, что практически всеми верфями и заводами в субхолдинге «Западный центр судостроения» должна управлять его жена — Алиса Паломарь — девушка, которая не имеет ни технического образования, ни экономического образования, ни образования в сфере управленческих коммуникаций.       «Кому это в нашей стране когда-либо мешало», — исходит шёпот от Константина. Алиса рассказывала, что заниматься морской инфраструктурой ей не в первой: на пятый год брака муж сильно пал духом. Она приезжала на собрания соинвесторов вместо него. — Нотариус утверждает, что отец не оставил никаких объяснений, почему решил забрать права управления ЗЦС у своей дочери с высшим, — она щурится, пытаясь прочитать, — инженерно-экономическим образованием. Единственный человек, который утверждает обратное — это сама Алиса Паломарь. Однако её позиция о недоверии отца родной дочери является ненадёжной и спровоцированной личной неприязнью.       Кажется, Ксения сначала ставит под вопрос здравомыслие отца. Затем путается. Неловко мучает жемчужное ожерелье на ключицах. Заново начинает читать с листа: «Полагаю, присяжные и суд должны поставить под вопрос, не написано ли это завещание под давлением». «Полагаю, суд и присяжные должны поставить под вопрос моё инженерно-экономическое образование», — кривляется адвокату Алиса. Ксения напоминает о прикреплённых доказательствах, в числе которых аудиозапись разговора. Судья устало потирает лоб: Сафронова делает так же, когда не знает, с чего начать разводку.       Судья благодарит за — вот ведь смешно — окончание речи. Интимно убирается длинная прядь волос за ухо пиджачным апологетом. Кольца у них на пальцах одинаковые. У истца фамилия адвоката. «Понятно», — произношу себе под нос. — Предоставляю слово обвиняемой стороне.       Алиса занимает место у трибуны. — Спасибо. Я никогда не имела дел с судом, к счастью или сожалению. Но я заметила крайне интересную вещь. У нас было всего два заседания, посвященных планам на верфь. Все остальные заседания — по какой-то странной причине — уделялись моему браку с мужем. Высокооплачиваемые адвокаты, в государственной инстанции, без иронии, обсуждают, правильно ли грубить своему мужчине по телефону. Заказывают экспертизу, препарируют шутки юной студентки про чёрную белену и лесополосы. И я понимаю, почему все здесь так озабочены характером наших отношений. Потому что это единственное, в чём люди, по их собственному мнению, хорошо разбираются. Политика, бизнес, обустройство городской среды — никто не хочет углубляться в важные темы. Всем кажется, что они необъятно сложные. А вот чужие отношения, — за короткую секунду взгляд становится интроспективным, прозрачным, — чужие отношения — это единственное, что, в силу своей простоты, интересно людям.       «Спустя год расставания с Лизой, я рассказала Илье, что мне нравятся девушки, — слова перед выставкой, в оправе такого же красивого дыхания. — Думала, он согласится подписать документы о разводе». «А дальше»? Она едва не подавилась сигаретным дымом. Прокашлялась и сказала скрипящим голосом: «Стало ещё хуже». Милая Алиса обходится без конкретики, как самое абстрактное философское течение. Я не могу вообразить интерну их брака. Но отчётливо представляю, каким холодным и острым он выглядел со стороны. Текущие люди тоже не могут вообразить интерну чужого брака. Но, в отличие от меня, считают, что её и не было.       Константин неуютно изводит узел галстука пальцами. «Мы не на это договаривались», — слышу его шёпот в естественной паузе монолога. — Обвинительная сторона сознательно пытается увести вас от дальнейшего режима работы судостроительной компании, а очень зря. Откройте предоставленный мною план на верфь: вы не встретите ни одной страницы, где упоминалась бы постройка яхт. Я неоднократно заявляла, что вижу перспективу развития речных теплоходов, что для портового города важно иметь надёжную транспортную систему на воде. И будет очень иронично, если эта программа погребётся заживо из-за одной древней шутки по телефону. — Метро в этом плане более надёжный и более удобный транспорт, — отвечает кто-то с противоположного стола. — Теплоходы сильно зависят от погоды. О чем вы, конечно, не знаете, в силу своего гуманитарного образования. — Тишина в суде, — прерывает судья. — Это не дебаты. Нельзя перебивать отвечающего во время финальной речи. — Нет, я не против ответить, — Алиса доброжелательно разводит руками. — Простите, но когда вы последний раз были в метро? — А вы, Алиса Паломарь? — Повторяю: тишина в суде! — судья стучит молотком ещё злее. — Прошу вас не сворачивать с темы и не вступать в полемику во время последнего слова!       Что иронично, в метро она была два дня назад. Паломничество до Купчино пошло ей на пользу. — Хорошо. Но я рада, что вы подняли тему метро, — жестами благодарит моя милая Алиса. — Я уверена, что вы приехали сюда на машине. И не знаете, что там места нет в час-пик, длинные очереди, которые утрудняются ещё проверками охраны. Губернатор Полтавченко уже несколько лет обещает исправить статистику проходимости метро, но люди всё ещё душатся в этом маленьком тесном вагоне, просто чтобы попасть домой. Стабилизация речного транспорта снимет эту нагрузку с метро. А стабилизация речного транспорта возможна только в том случае, если главой судостроительной компании стану я. Вы можете мне не доверять, и ваше недоверие вполне очевидно. Но откройте второй план, который предоставляет дочь моего покойного мужа. Она хочет, — Алиса негодующе усмехается, — хочет делать парусные судна. Лодки для отдыха. Эти яхты… они будут делаться олигархами для олигархов. Для, в лучшем случае, еженедельного отдыха в доках Нидерландов. Вы их… даже не увидите в водах Невы. Налоги с продажи этих судов тоже будут идти в карман номенклатуры. Не на страшные Мариинские больницы, не на реставрацию зданий Коломны и не на оклад какой-нибудь Ани из первой линии кордебалета.       Слова зримо напрягают судью. Такую же часть этой номенклатурной системы. Я вижу, как она тянется к молотку, чтобы остановить волеизлияние внимательной особы. Остановить дальнейшие изоблачительные речи, что протыкает судейское «эго» так же нещадно, как иголка протыкает шёлк. Алиса улавливает изменения между трибунами, переходит на режущую мне фальшь. — Я готова потерять верфь. Я уже потеряла мужа, мне хуже не станет, — мы встречаемся взглядами, — ну разве что… самую малость. Вы должны понимать, что сейчас находитесь, разве что, в шаге от того, чтобы окончательно убить Северную верфь. Если вы примите решение об изъятии у меня дочернего субхолдинга, в котором находится ВСЗ, вы принесёте вред городу, а не вдове бизнесмена.       Она благодарит за предоставленное время и садится обратно. Теперь Константин устало потирает лоб, как делает Сафронова перед монологом критики. «Я не эту речь утвердил в субботу», — говорит он шёпотом. «Я добавила немного красок», — по-детски оправдывается Алиса. Мои ладони возвращаются на плечи возлюбленной. Она расслабленным ручьём стекает на спинку кресла. — «Ну разве что… самую малость»? — повторяю её слова её же трепетным голосом. — Знаешь, ты можешь пожить у меня в Коломне, когда суд закончится. — Если бы мне платили каждый раз, как я слышу слова: «Ты можешь пожить у меня в Коломне», я бы отказалась от верфи ещё на стадии иска, — Алиса с улыбкой накрывает мои ладони своими. — Твои родители тоже живут в центре? — Да. Напротив хорового училища. — Это же, буквально, в двух минутах от моего дома, — я указала себе за спину, хотя, хоровое училище, было, скорее правее меня. — Не хочешь к ним зайти после суда? — Не хочу.       Едва не засыпает в кольце моих рук. Истощенное Питером солнце: просит таблетки от головной боли. Константин достает серебряные пластинки из портфеля, его ассистент подает воду. Взгляд тревожный и зыбучий скользит по сумеречному окну. Красные ногти ударяются о часы и Алиса, тяжело вздохнув, продолжает более оживлённо: — Я не говорила, что приезжаю в Питер. Так что визит спустя пять дней будет как-то некстати.       Избегает их, как маленькая девочка — лягушек. Но что должно произойти, чтобы не позвонить родителям прямо с перрона? «Ну, впрочем», — перебивают сразу же иные мысли. Я последний раз общалась с мамой месяцев шесть назад. Она всё ещё не знает ни о помолвке, ни о расторжении помолвки, не знает о ранах на пальцах, о Мариинском, о «милой подруге» Алисе, выковыривающей верфь из рук мотов. — Та верфь находится в Выборге. Если я выиграю суд — первое время буду жить там. — Но ты же будешь приезжать в Питер? — Ну, — она было начала думать над моим вопросом, но в последнюю секунду фокусом внимательного наблюдения стала возмущенной. — Стоп, а ты не хочешь пожить со мной в Выборге? — Там же разруха. Город-заброшка. — Просто старая провинция. К тому же, я думала взять небольшой дом возле леса, — она на секунду поднимает взгляд и продолжает чуть быстрее. — Купим камин, пару картин Вагановой, милую кошку заведём.       Я рассмеялась. Особенно в названном плане удивила взятка картинами. Алиса ласкается пальцами, будто животное в названном плане её вторая ипостась. — Ладно, ради милой кошки и камина я готова отречься от Питерской суеты. — Тогда что насчёт Москвы?       Атмосфера разговора, как раны на фалангах. Они зажили за три дня, но разворачиваешь ладонь — и снова эти трупные синяки от иглы. «Как они надоели», — скользит между мыслями. Хочется стереть их ластиком, как неправильно написанные ноты.       Судья и присяжные возвращаются в зал, не давая мне ответить. На своих местах пушатся, как синицы в веточных гнёздах.       У стандартного протокола неестественно длинные паузы. Хочется перемотать судью ближе к концу. Женщина в мантии делает глоток воды, пытается прожевать горький вкус на языке. Тяжело вздыхает, переходя к последней части.       «Как думаешь, им заплатили?» — спрашивает Алиса, смотря на присяжных. «Даже если заплатили, они же не настолько глупые, — я выщипываю из её вязаного платья пылинки, — чтобы отказываться от речного транспорта. Часть из них выглядит так, будто приехала на метро». Алиса тревожно рассматривала их профили издалека. Наблюдала с лабораторной внимательностью. «Настолько, милая».       Я вдруг обнаруживаю себя осознавшей пространный ответ моей дорогой Алисы. «Настолько», милая Настя. Эти же люди хлопают на вариации, заглушая музыку. Эти же люди навязываются с заботой после железного «нет». Эти же люди сейчас решают, что верфь должна перейти под управление Ксении Ефремовой.