Every villain has a plan

Идя по коридорам в нужном направлении, Прист не переставал думать о том, что их беседа с Мартином была как-то пугающе похожа на разговор людей, которые не умирали от желания прикончить друг друга. Вообще да, у него была такая непринужденная манера общения с объектами, просто чтобы они знали, что он их совсем не боялся, а они его — да, но то, что произошло сейчас, чувствовалось как-то по-другому. Как оказалось, между положениями «хищник и жертва» и «два приятеля» проходит невъебически тонкая грань. Но подумать об этом Осмунд, пожалуй, успел бы позже, а пока что он открывал дверь в комнату, в которую собирался попасть, когда до его слуха донеслось: — Я же просто смотрю, правильно? Нет, не царапай их! Хьюго стоял на коленях около кровати, на которой что-то было рассыпано. Присту потребовалась всего пара секунд, чтобы определить в этом дискеты, хранившие на себе информацию о Черном крыле до перезапуска. Кот, с которым Фридкин, видимо, разговаривал все это время, сидел рядом и пытался лапой достать до дисков. И если его цели были вполне Осмунду понятны, то к Хьюго у него были вопросы. — Я хотел сказать что-нибудь типа «ну что, удивите меня, мистер Фридкин», но это, честно говоря, даже больше, чем то, на что я рассчитывал. Услышав голос за спиной, причем тот голос, который в данной ситуации слышать очень не хотелось, он резко встал на ноги, оборачиваясь и пытаясь, видимо, заслонить собой происходящее на постели. Взгляд его был такой, каким Прист обычно смотрел на себя в зеркало после проваленных операций. «Как можно было так проебаться, чмошник?» Такое случалось нечасто, но было так болезненно для собственного достоинства, что этот взгляд Осмунд заставлял себя запоминать, чтобы больше его не видеть. Хьюго лихорадочно соображал, как бы оправдать такой свой интерес к изучению материалов, на которые он совсем недавно смотреть не хотел. Однако это ни к чему не привело, и самым весомым из того, что у него было, он посчитал: — Я все прочел! — выпалил, он одной рукой стараясь сбросить Вазовского, который начал подбираться опасно близко к дискетам, с кровати. Прист был разочарован. Ну он же просил, неужели Хьюго настолько не соображал, что после тех слов, которые он ему сказал, после взгляда, которым он на него смотрел, тот все еще не понимал, что Осмунду как бы очень не хотелось, чтобы тот даже смотрел на все, что касалось Темора? И как бы, если и не по очевидной, то по близкой к очевидной причине. Назвать эту причину Фридкину он не мог, но неужели без этого было не понятно, что меньше всего ему хотелось вернуться в комнату и стоять вот так, смотря на него, пытавшегося незаметно собрать в кучу материалы, в которых он копался до этого? И ему очень хотелось послушать, что Хьюго на это скажет. Осмунд надеялся как минимум на «я придурок, мистер Прист, знаю, мне свойственно совершать тупые поступки, косячить и разочаровывать вас, но я исправлюсь». Он приблизился к кровати, бросив быстрый взгляд на Фридкина, который вздрогнул и покраснел, а затем, видя, как Прист собирал дискеты, опустил голову, понимая, что иного выхода, кроме как стоять молча, у него не было. Тот тем временем окидывал беспорядок взглядом, изо всех сил стараясь зацепиться за нужный диск. Через полминуты у него все-таки получилось заметить то, что он искал. Конверт с крохотной пометкой, которая символизировала проект Темор. Ему бы очень хотелось не знать, что она символизирует и как выглядит, но прошлого не исправишь, и теперь оставалась лишь надежда на то, что Хьюго это знание обойдет стороной. — Не обижайся, но я не поверю, что, после того как ты час ломался и не мог заставить себя осилить шесть страниц текста, тебя вштырило настолько, что ты полез в старые файлы. — собрав дискеты в стопку, он уложил их обратно в коробку и понес ее к столу. — Хьюго, ты ведь ищешь то, что я категорически запрещал тебе искать? — Нет… Видимо, на такую формулировку вопроса у Фридкина не был сил ответить «да». — И как успехи? — Осмунд уже стоял, опершись о стол и смотря на него, почти как обычно, насмешливо. Только теперь в его взгляде была еще и легкая тень отчаяния, потому что такие порывы Хьюго найти то, что он не должен был отыскать, могли привести к плохому концу. Прием сработал, и тот всплеснул руками, забываясь. — Никак, они выглядят, как диски для старых магнитофонов, и даже не вставляются в ноутбук! — затем он, видимо, очнулся от своего праведного негодования и робко посмотрел на Приста, понимая, что только что очень ювелирно себя сдал. — Это просто наблюдение, кстати, вообще-то мне все равно, я ведь совсем не хочу их прочитать. Типо, знаете, читать — это ведь отстой. Просто стояла коробка с прикольными пластинками, и я решил залезть в нее, просто чтобы занять время, пока вас не было. Иначе зачем бы я стал в них копаться? — То есть ты решил их изучить, потому что тебе было скучно, а не по причине того что ты хотел найти там то, что искал в этих папках, но безуспешно? Разумеется, Прист обратил внимание на то, что на столе тоже был беспорядок, а папки лежали совсем не в том порядке, в котором они были, когда он принес их в комнату и поставил перед резко погрустневшим Хьюго. Тот тем временем, вопреки ситуации, в которой оказался, улыбнулся, и Осмунд, честно, был готов принять это за извинение, но только не в этих обстоятельствах. — Неправдоподобно? — Ага, — к собственному удивлению, Прист почувствовал, что его губы тоже сформировались в улыбку против воли, и подумал, что с ними придется проводить отдельную беседу, — надеюсь, ты не это говорил родителям, когда они заставали тебя за чтением журналов для взрослых. Мог бы сказать, что… нет, я тоже ничего лучше не могу придумать. Хьюго тем временем, напротив, перестал улыбаться и опустил глаза вниз, но только для того чтобы поднять их через пару секунд, и в них Осмунд увидел единственную правду, которая была у Фридкина. — Мистер Прист, я… Хоть у него и была эта правда, произносить ее вслух было непросто, но это обстоятельство не остановило его от того, чтобы продолжить. Возможно, он поступал так всегда, за исключением ситуаций, когда его ловили наедине с дискетами. — Я просто не хочу, чтобы вы справлялись с этим в одиночку. Осмунд был близко к тому, чтобы подумать, что это была уловка. Что Хьюго решил сыграть на чувствах и подделать свое беспокойство за его судьбу, дабы избежать расправы за содеянное. Потому что… ну камон, кого может вообще волновать судьба Приста кроме, разве что, его ребят? Но те были по жизни тех же убеждений, что и он, и это не было странно. А Хьюго был совсем другим. И потому искреннюю тревогу и еще что-то в его глазах Осмунд решил принять за чистую монету, заранее понимая, что не ошибется. Потому что… да, Хьюго действительно был другим. — Я не один, у меня есть команда подготовленных бойцов. И все же, хоть Фридкину на самом деле было не все равно, Осмунд не понимал, почему. Это было приятно вообще-то, но, во-первых, Прист был уверен, что он этого взгляда не заслуживал, а во-вторых, это все-таки было странно. Страннее, чем он привык. — Я тоже хорошо подготовлен! — Я надеюсь на это, — он прошел к столу и сел за стул, поднимая папку, которую Хьюго должен был прочитать, затем, кинув на нее взгляд, перевел его на Фридкина, — на то, что ты подготовился к этому моменту. У того в глазах промелькнуло секундное непонимание, но такое выражение быстро сменилось на ровное. В самом деле, все могло получиться намного хуже, Прист мог бы сдержать слово и свернуть ему шею. Правда, после того как Хьюго вспомнил, что у них впереди был тренировочный бой, он против воли сглотнул, но отступать было поздно. В конце концов, он же и правда читал все, что ему сказали, значит, сейчас сможет реабилитироваться в его глазах. Оставалось только вспомнить всю нужную информацию, а это было проблематично, когда на него смотрели с таким выражением лица. Как будто Прист не верил, что Хьюго, подумать только, действительно смог осилить весь текст, и ждал, пока тот завалится. Он положил папку себе на колени и вообще выглядел так, будто собирался провести операцию допроса. А Хьюго готов был быть допрошенным кем угодно, но только не Пристом. Он же все-таки не полный дурак. — Ну, начать, наверное, нужно с простого, — тот положил ногу на ногу и выжидательно на него посмотрел, — о ком читал? — Инкубус, — быстро ответил Фридкин, в тайне наполняясь надеждой. Если так пойдет и дальше, и ему будут задавать наводящие вопросы, все может пройти гладко. Осмунд кивнул, думая, что что-то было не так. Что-то словно висело над ним, как грозовая туча, и мелкий противный дождь холодными каплями падал за шиворот. Так неправильно, наверное, чувствовали себя люди, носящие очки, каждый раз попадая под дождь или с холода в тепло. Стекла запотевали, и дальше они чувствовали жуткое раздражение из-за того, что нужно снимать их и протирать, в то время как мимо них проходили самодовольные счастливчики и выебывались своим хорошим зрением. Осмунд даже потер глаза, так реальна была иллюзия, Хьюго тем временем стоял и понимал это как плохой знак, спрашивая у себя, настолько ли он идиот, что прочитал не то досье и завалился на первом же вопросе. Прист это видел и даже порадовался бы, что у него получилось вогнать того в заблуждение и напугать, но его, в самом деле, очень раздражало то, как все выглядело со стороны. Потому он потер переносицу и мученическим голосом произнес: — Да боже, Хьюго, сядь куда-нибудь, я чувствую себя учителем. Тот обрабатывал информацию около пяти секунд, прежде чем понять что никаких косяков в его ответе пока не было и засмеяться. — Из вас вышел бы очень клевый учитель. — Поверь, дети, которых я бы учил, с тобой не согласились бы. — все это начинало напоминать цирковое представление, но пока за рамки нормы не выходило. — Продолжай. Хьюго еще пару раз хихикнул, затем приказал себе успокоиться и снова стал серьезным, забывая о просьбе Приста куда-нибудь себя опустить и не стоять. Он выдохнул и продолжил. — Сначала в проекте Инкубус было… Хьюго резко замолчал, и Осмунд, было, подумал, что тому стало плохо, и уже начал проклинать свою настырность и то, что заставил его читать, потому что, ну кто знает, может, если ты всю жизнь не признавал такой вид деятельности, начинать нужно постепенно! И вот, пожалуйста, сейчас с его легкой руки Фридкин умрет. Тот тем временем медленно выдохнул, и дыхание его было каким-то дрожащим, а после он вообще согнулся пополам, упираясь руками в колени. Прист уже начинал думать о том, чтобы хватать его и бежать в медицинское крыло, как вдруг до слуха донесся смех. Сначала он был совсем тихим, как будто Хьюго изо всех сил старался сдержаться, но с каждой секундой получалось у него все хуже и хуже, и в конце концов Прист сидел, стараясь успокоить сошедшее за эти секунды с ума сердце, и смотрел на то, как Фридкин хохотал, пытаясь прикрыть рот рукой. И он не знал, что думать и предпринимать. С одной стороны, тот почти наградил его сердечным приступом. Потому что, да, он подумал, что Хьюго умирает, и все это из-за него. И за такое потрясение хотелось, как следует, приложить того головой о стену. Но с другой стороны… то ли смеха в жизни Осмунда было слишком мало, то ли он просто был сумасшедшим человеком, но в тот момент ему казалось, что ничего прекраснее он еще не слышал. Хьюго смеялся так чисто и искренне, совершенно не стесняясь этого, несмотря на то, что перед ним сидел человек, который не слишком любил подобное проявление эмоций, и тот об этом знал, но продолжал, никак не справляясь с тем, чтобы успокоиться. И Прист, честно говоря, сдерживался изо всех сил, чтобы не улыбаться, как идиот. На секунду, всего на секунду ему подумалось, что он, пожалуй, любил это, любил, когда Хьюго смеялся. И ему было жаль, что он был далеко не тем человеком, который заставлял бы его делать это чаще. Но, по крайней мере, он мог позволить растянуть этот момент, потому что ему хотелось этого не меньше, чем Фридкину, который, он был убежден, чувствовал себя сейчас намного лучше, чем когда Прист начал задавать ему вопросы про Инкубус. — Что это такое? — он задал этот закономерный вопрос, тихо посмеиваясь и надеясь, что в его глазах не отражалось все то, что он чувствовал. — Про… простите, мистер Прист, — тот утирал глаза, немного успокоившись, но все еще пытаясь отдышаться, затем разогнулся и сделал лицо настолько серьезным и недоброжелательным, на какое был способен в тот момент, и нахмурил брови, — иди к ебаной доске, или, клянусь, я сверну тебе шею! — Нет, свернуть шею — это уже твоя угроза, никому другому ее говорить не хочется, пусть будет что-то типа: «Иди к ебаной доске, или я сломаю тебе все кости, попутно перечисляя их по названию». Хьюго, который едва успел прийти в себя, снова засмеялся, и Прист готов был просидеть так весь день, если бы у него не было работы, которую нужно было сделать. Но прямо сейчас хотелось снять с себя все обязанности. И улыбаться. Все-таки Фридкин был способен творить с ним очень странные вещи, даже не прикладывая к этому усилий. — Хорош, Хьюго, ты заражаешь этим, — он потер глаза, стараясь привести в порядок успевшее за то время, что он смеялся, сбиться дыхание, — я тебе минуты три назад сказал куда-нибудь сесть. Перед тем как ты начал задыхаться. — Боже… простите, я не думал, что меня так накроет. — тот вытирал выступившие снова слезы, и Прист подумал, что, возможно, сейчас они вернутся к тому, с чего начали, и, быть может, разделаются наконец с этой папкой. — А какой предмет вы бы вели? Нет, Осмунд, правда, был счастлив сидеть вот так и слушать, как тот смеялся. Ему бы хотелось слушать это каждый день или хотя бы каждую неделю, потому что примерно с такой частотой он будет видеть Хьюго, когда проблема Темора исчезнет. Ну типо, сейчас он старается всегда быть рядом на случай, если они будут подбираться к Фридкину. А потом… вряд ли тот будет настаивать на продолжении их общения, правильно? А навязывать свое общество Прист не станет ни за что. Он не школьница, которая ходит по пятам за красивым старшеклассником. Но ему, правда, нужно было поторопиться, если он планировал успеть в Бергсберг до темноты. Поэтому он поднялся со своего места, понимая, что, если это не сделать, до сути дела они доберутся очень нескоро. Хьюго все еще тихо смеялся, а когда Прист схватил его за руку и потащил за собой, и вовсе снова расхохотался. А Осмунд не понимал, проблема, правда, была в нем самом, или тот реагировал так каждый раз, когда его куда-то тащили за руку? — Английскую литературу я бы вел, и тебя бы туда посадил, и заставлял бы читать целыми, блядь, томами. К тому моменту как Прист произнес эту фразу, Хьюго снова дошел до того состояния, в котором был изначально, в очередной раз, видимо, представляя его в роли учителя. И он продолжал даже после того, как Осмунд сел на стул и утянул его за собой, заставляя опуститься к нему на колени. Правда, через полминуты закономерное удивление со стороны Фридкина все-таки последовало, но он быстро с ним справился и положил руки тому на плечи в качестве опоры. — Прямо так посадили бы? Аморально, мистер Прист. — он сидел на чужих бедрах, нахально улыбался, и Осмунд призывал всю свою выдержку, чтобы не обращать внимания на положение, в котором они оказались. — Что сказали бы родители? Прист думал о том, что едва ли такая идея была адекватной. Не то чтобы Хьюго, ерзавший на его коленях, доставлял ему неудобства, но отвлекало это весьма нихерово. И это не говоря о том, что теперь тот вряд ли сможет сосредоточиться на пересказе прочитанного. Но он не мог позволить себе выглядеть неуверенно или отступать, после того как сам всю эту кашу и заварил. — Это было бы только твое место, к остальным я применял бы розги. — То есть мне повезло? — тише обычного произнес тот, игнорируя руки на своей талии. — То есть ты был бы моим любимчиком, — Осмунд переместил одну руку на стол и взял в нее папку с досье, производя с ней какие-то манипуляции, — однако знаешь, как это работает: репутацию можно заработать, а можно легко потерять, зависит от того, насколько ты стараешься. Он сделал голос тише, а к тому, чтобы тот звучал так хрипло, даже не приложил усилий. — Это вы к чему? И в этот момент Прист взял со стола папку, которую успел свернуть в рулон, и приложил ее Хьюго о задницу. Это было практически не ощутимо, но намерения высказывало довольно ясно. — К тому, что рассказывай про ебучий Инкубус, или я тебя отправлю к Мартину, будешь ему докладывать, он тебе еще и на практике все покажет. Хьюго вздохнул и начал перечислять все факты из биографии проекта, которые сумел запомнить. Положение он менять не собирался, да и улыбка с его губ так и не сошла. Это было самое странное происшествие в жизни Приста. Их было достаточно, но это явно выигрывало, и если бы все они были хоть отчасти похожи на настоящее, Осмунду было бы намного приятнее жить эту жизнь. Фридкин рассказал все про Мартина, Кросса, Гриппса и Вогла так, словно был их матерью и смотрел на то, как они росли. Он упомянул все самое важное и даже не выдумал ничего сверху. Осмунд старался слушать внимательно. Очень старался, но просто… Хьюго сидел на его коленях и рассказывал об одном из объектов, и это было так… обыденно. Словно они проделывали такое уже тысячу раз, но от этого такое занятие не потеряло своей привлекательности. Его руки лежали у Фридкина на талии, иногда перемещаясь за спину и медленно поглаживая ее, и это была лучшая медитация в жизни Приста. До того момента у него вообще не было такого опыта, но он был уверен, что если бы он был, то не сравнился бы с тем, через что он проходил теперь. — Скажи честно, это я тебя так дракой мотивировал? — спросил Осмунд, когда тот закончил и уставился на него в ожидании реакции. — Может, вы удивитесь, мистер Прист, но я просто не хочу вас разочаровывать. — Видимо, положение, в каком они находились, заставляло Хьюго говорить правду охотнее, а не только показывать ее во взгляде. — Но вообще, да, подраться с вами, наверняка, будет полезно, я имею в виду, у вас же серьезный опыт в этом. — Тогда слезай, — тот, вопреки словам, не стал дожидаться, пока Фридкин что-нибудь предпримет, и просто встал и, посмотрев на соскользнувшего с его колен Хьюго, столкнулся с непонимающим и даже разочарованным взглядом. — Что? — Я думал, что мы… А, все ясно. Такая пауза на языке Хьюго значила что-то, связанное с сексом, и Осмунд усмехнулся, оглядывая его с головы до ног. Сколько раз ему нужно будет разложить его вот на этой, блядь, кровати, чтобы тот перестал так смущаться слова «трахаться»? Хотя вообще-то, зрелище было неплохое, и Прист не был против того, чтобы смотреть на это сколько угодно. — Можем совмещать. Взгляд Фридкина стал почти испуганным, и Осмунд все ждал, пока тот поймет, что он это не всерьез. Но признаков понимания не прибавилось, тот только открывал и закрывал рот, подыскивая слова. — Я шучу, Хьюго, — он отошел подальше от стола и остановился, выжидательно смотря на него, однако быстро сообразил, что настал тот момент, когда любое действие должно было еще и озвучиваться, — иди сюда. Тот несмело приблизился, словно не до конца поверил в то, что Прист не собирался делать того, о чем только что сообщил. Осмунд тем временем думал о том, чего вообще собирался добиться такой идеей. Объективно, они замечательно проводили время, так, будто на самом деле были вместе. Но это ведь было неправильно? Да, в определенные моменты вспоминать об этом было неприятно, и делать этого совершенно не хотелось. Например, когда Хьюго смеялся или когда сидел на его коленях с той же уверенностью, что и Вазовский, когда его закидывали на плечи, Прист был готов отречься от своих убеждений по поводу неправильности происходящего насовсем. Его сердце так отчаянно этого хотело и так громко выражало свои порывы, но разум, хоть и говорил чуть тише, все же выигрывал. На то он и разум, чтобы просчитывать, к чему определенные вещи могут привести, и вырисовывать в голове их красочные последствия. И теперь Прист стоял и думал о том, какую сторону принимать дальше. Это был один из тех моментов, когда было бы вообще несложно оттолкнуть Хьюго подальше от себя, и это было бы просто, блядь, идеально, но Осмунд в последнее время стал замечать, что у него получалось поразительно легко и искусно заваливать даже самые простые задачи. «По ситуации», — подумал он и вздохнул поглубже, перед тем как всадить кулак Фридкину в область живота. Несильно конечно, он же не собирался калечить его по-настоящему. Да и, в конце концов, когда он в далеком прошлом проходил подготовку, никто не беспокоился о том, что ему было больно, и никто не обращал внимания на то, как он сплевывал кровь каждые десять секунд. Потому что все остальные проходили через это же. Весь тренировочный зал был в этих кровавых плевках. И каждый знал: либо ты поднимаешься на ноги и продолжаешь бой, либо следующие пару дней проведешь в медицинском крыле. Хьюго удара, конечно же, не ожидал. Прист и не рассчитывал на такое, поэтому терпеливо ждал, пока тот отнимет руку от ушибленного места, перестанет пытаться нормально вдохнуть и разогнется. Сам он тем временем пытался смотреть так, чтобы было понятно: особого удовольствия он от этого не испытывал. Но при этом ему все еще нужно было сдерживаться, чтобы не смотреть на Фридкина так, как смотрит не в меру впечатлительная мать, когда ее ребенок падает и разбивает колено. — Первая твоя ошибка — нужно быть готовым защищаться всегда, чтобы тебе хватило той доли секунды, пока противник замахивается для отражения удара. — Это невозможно, вы же не предупреждали! Хьюго уже сумел прийти в себя после неожиданного нападения и смотрел хоть и заинтересованно, но все же немного с обидой. И это могло бы быть очаровательным, но Осмунд пытался смоделировать ту ситуацию, которая на самом деле могла произойти, встреться тот с кем-нибудь коварным, и едва ли кто-то коварный будет считать это очаровательным. — Возможно, давай еще раз, сейчас я ударю тебя в то же место, приготовься защищаться. Прист ненадолго остановился, давая тому время на продумывание контратаки, и увидел то, что ожидал. Прием сработал, и Хьюго смотрел на его руки, рассчитывая, что теперь, зная стратегию Осмунда, у него точно получится устоять на ногах и по-хорошему продлить этот бой, а не взять тайм-аут после первого же хода противника. Прист подождал еще немного, надеясь, что Хьюго передумает и начнет следить за его движениями, а не ждать чего-то конкретного. Но тот все еще гипнотизировал ту траекторию, через которую должна была пройти рука. Подумав, что это ожидание никаких перспектив не имело, Осмунд снова замахнулся, но в этот раз для того чтобы ударить того в плечевое сплетение. — Вторая ошибка, — говорил он, пока смотрел на то, как Фридкин держался за плечо, и с удовлетворением отмечал, что у того в глазах начинал появляться достойный ответ на брошенный вызов, — следи за руками. В настоящем бою никто не станет предупреждать тебя о том, куда и чем будет нанесен удар, поэтому твое внимание должно быть сосредоточено на всех конечностях врага. Еще раз. Хьюго вновь распрямился, и Прист видел его напряжение. В этот раз Фридкин смотрел ему прямо в глаза, что чуть не заставило Осмунда забыться, как с ним обычно получалось. Все-таки, несмотря на то, что эта тренировка была очень далека от того, что называлось настоящей дракой, потому что он старался сделать удары не слишком сильными и давать время на то, чтобы между ними прийти в себя, Прист отмечал, что какое-то сходство с реальным боем у этого урока было. Потому как Хьюго обладал секретным приемом, и пусть он этого не знал, Осмунду было достаточно того, что он у него был. Потому что он отчетливо чувствовал, как отвлекается на этот взгляд. И если бы Фридкин был чуть расчетливее, он мог бы легко этим воспользоваться. Но Хьюго лишь продолжал смотреть на него, не представляя, какой эффект имело такое простое действие, и Осмунд подумал, что, возможно, в этот раз тот снова окажется не готов обороняться. Но когда его рука, собиравшаяся нанести удар в солнечное сплетение, оказалась поймана рукой Хьюго, резко выброшенной вперед, он почувствовал то, что чувствует учитель, когда безнадежный ученик начинает шарить за простые примеры. Хоть это было и просто, начало все же было положено. И его так штырило с этого чувство гордости за Фридкина. А тот словно специально, чтобы совсем вывести Приста из душевного равновесия, смотрел прямо ему в глаза взглядом, в котором плескалось если и не безудержное пламя, то хотя бы маленький, но яркий огонек. Но Осмунда это почему-то ослепляло так, словно в глазах Хьюго поселилось настоящее солнце. Тот тем временем перевел взгляд на свою руку, словно не ожидал от нее ничего подобного, и видимо, в самом деле, только что осознал, что она сделала. И тогда огонь в его глазах немного поутих, и его заменило счастливое неверие. И в этом неверии он посмел снова посмотреть Осмунду прямо в глаза, как будто не видел, что тот и так держался из последних сил, чтобы не показать, что наблюдал за ним дольше положенного. — Получилось! И хоть Присту было очень жаль рушить это ликование, он решил, что для выражения одобрения было еще рано. Хьюго и сам поймет это, когда сделает что-то серьезнее, чем перехват чужого удара. В том, что это обязательно случится, Осмунд был уверен, как и в том, что после такого его положительная оценка будет ощущаться для Фридкина намного более ценной. — Уже лучше, но едва ли ты бы справился, если бы я не замахивался так, словно хочу в этот жест уложить все время мира. — он забрал свою руку обратно и продолжил, понимая, что сейчас должны были начаться основные проблемы. — Теперь ударь меня. Хьюго бросил на него такой взгляд, словно Прист только что предложил ему как минимум пырнуть его ножом, и было видно, что от предложения, просьбы или приказа, чем бы эти слова не были, он очень хотел отказаться. И Осмунд почувствовал, что это раздражало его сильнее необходимого. Он и раньше не отличался особой терпимостью к тому, что было вне его понимания, но теперь это было нечто новое. Потому что… какого черта? Хьюго должен был схватиться за эту возможность обеими руками и постараться подольше не отпускать, должен был хотеть ударить Приста больше всего на свете. Осмунд был дерьмовым человеком, он знал это, как и то, что дерьмовые люди заслуживают соответствующего обращения от окружающих. Только Фридкин то ли был не в курсе такой идеи, то ли просто с ней не согласен, но он оставался без движений, не зная, как сказать Присту «нет» и не выглядеть слабо. — Хули ты стоишь? Видя такой категоричный настрой человека напротив, тот совсем стушевался и нахмурил брови, думая, очевидно, что не расслышал или не правильно понял прозвучавшие слова. — Ударить… вас? — Да, это так сложно? — Прист начинал терять терпение. Какого дьявола он колеблется? — Я не то чтобы хочу… Ладно, что ж, у него был шанс. Если Хьюго не может ударить его, стало быть, Осмунду надо заставить его хотеть этого. И тогда он поймет, поймет, что такое действие в отношении Приста — самое верное, такое, которое он от Фридкина заслуживал получить. Его, а не тот неуверенный взгляд, из которого стремительно исчезал энтузиазм, а от прежнего солнечного света не осталось и следа. Прист понимал, что был тому причиной, и от того злился еще сильнее. Он заранее ненавидел себя за слова, которые собирался сказать, но разве у него был иной выход? Хьюго должен был понять. — Я вижу, — он зло усмехнулся, окидывая того презрительным взглядом, — стоило один раз сказать, что ты не идиот, и я уже не плохой? Это твоя проблема. Ты слишком слаб. «Это моя проблема». — Слишком эмоционален. Я сказал: ударь меня. Я тебе не друг и не товарищ. — Вы мне и не враг. Прист уже видел этот взгляд, адресованный ему, и в тот раз ему очень это не понравилось. Теперь ему не нравилось это даже больше, он ненавидел каждую секунду, которую проводил под этим взглядом, умолявшим остановиться. Ему оставалось лишь надеяться на то, что скоро гнев вытеснит эту мольбу. — Как ты достал, Хьюго, — он без промедлений приблизился к нему и всадил кулак в солнечное сплетение, молясь, чтобы этого хватило, — это просто поразительно, ты раздражаешь одним своим присутствием. Тот и не думал предпринимать попытки, чтобы отразить удары, которые не останавливались, а лишь усиливались, только старался стоять ровно, хотя получалось плохо, потому что Осмунд перестал сдерживаться. Еще немного, нужно было еще совсем немного воздействия. — Ни единое слово, что ты произносишь, не имеет смысла. Снова удар, на этот раз в скулу. В перерывах между атаками Прист заметил, что по пальцам Хьюго, прижатым к поврежденной щеке, потекла тонкая струйка крови. — Мистер Прист… хватит… — Ты хотел сражаться с Темором? — очередной удар в живот, затем в область печени. — Им ты тоже скажешь «хватит»? Хьюго наконец оторвал руку от лица и завел ее для атаки, после чего почти вслепую ударил Приста в челюсть. Хоть это и был определенный результат, Осмунд почувствовал, что после всего, что он сотворил, это было ничтожно мало. И в этот момент ему в голову пришла мысль, что, возможно, все это того не стоило. Возможно, он мог бы спокойно объяснить Хьюго, почему ударить его — это неплохая идея. Но отступать было некуда, и оставалось надеяться лишь на то, что в конце концов у того кончится терпение, и он предпримет что-то серьезнее слабоватого удара. Однако, вопреки надеждам Приста, ноги Фридкина подогнулись, и он упал на колени, все еще не пытаясь не то что контратаковать, но и хотя бы поднять руки, чтобы защитить себя от ударов. — За то время, что ты замахивался, я бы успел скрутить тебя как минимум дважды, — он взял Хьюго за волосы и откинул его голову назад, заглядывая в глаза и надеясь увидеть там хоть что-то. Но в них не было ничего. Лишь одна капля невыносимого отчаяния, вырвавшаяся против воли, стекала по щеке, смешиваясь с кровью, и после упала на такие же окровавленные губы. — Поэтому мне и не нужна твоя помощь. — занося руку для последнего удара, Прист понимал, что нужно было немедленно остановиться. Но не сумел. — И сам ты мне тоже не нужен. И только когда Хьюго отбросило на пол, а он сам отошел от него и посмотрел на свои перепачканные кровью руки, Прист понял, что сотворил. Ему было страшно оборачиваться туда, где лежал Фридкин, так страшно от самого себя ему не было, наверное, ни разу в жизни. Единственными звуками в комнате было тяжелое хриплое дыхание и какая-то возня Вазовского около кровати. Тот, видимо, пропустил все, что происходило, занимаясь своими кошачьими делами, и Прист был рад, что у этого был на один свидетель меньше, чем мог оказаться. Но облегчения он от этого не почувствовал. Потому что единственный человек, который был так важен, лежал за его спиной. Осмунд хотел заставить Хьюго ненавидеть его, но по итогу он сам попал в собственную ловушку. Руки дрожали, и каких-то секунд хватило на то, чтобы осознать, что все раздражение и злость, которые он ощущал, пока наносил удар за ударом по не сопротивлявшемуся телу, были направлены далеко не на Фридкина, а на самого себя. За те чувства, которые разрывали грудную клетку, за то, что еще тогда в баре он позволил им появиться, за то, что не сумел вытравить их, пока не стало поздно. И теперь он стоял и боялся обернуться, потому что знал, что последствия его тупости, упертости и несдержанности будут прямо перед глазами. Он уничтожал все, к чему прикасался. Поэтому не допускал, чтобы хоть кто-то приближался к нему ближе нужного, делал все, чтобы ни у кого не возникло такого желания. И первого человека, который не испугался этого, который, вопреки здравому смыслу, видел в нем что-то, чего сам Прист видеть не мог и не хотел, который меньше всех заслуживал подобной участи, он сломал. И ради чего? Чтобы Хьюго возненавидел его, чтобы перестал смотреть так, как смотрел постоянно, когда думал, что Осмунд не видел? Да, может быть. Но разве он был виноват в этом? Неужели апофеоз проявления чудовища внутри Приста — это то, что он заслуживал? Всю бессмысленность содеянного Осмунд увидел вместе с осознание, что если у него есть хоть один крохотный шанс исправить это, он его возьмет. Все, что от него требовалось, — это обернуться, но как же это было тяжело. Увидеть то, что сделали его руки и главное — взгляд Хьюго. Он так желал увидеть в нем ненависть, а теперь мог лишь молиться, чтобы у Фридкина хватило милосердия простить его. Хоть он и знал, что своего собственного прощения ему за это не получить никогда. Он простоял наедине с подобными мыслями и тишиной, нарушаемой прерывистым дыханием, около пары минут, после чего услышал за спиной шорох. И в этот момент Прист отчетливо понял, что либо он обернется немедленно и хотя бы попытается починить то, что так быстро сломал, либо никогда уже не сможет избавиться от ненависти к себе, которая циркулировала по венам расплавленным металлом. К тому моменту как он посмотрел на Хьюго, тот уже сумел принять сидячее положение и облокачивался о стену за его спиной. Голова его была опущена, и Осмунд был так благодарен за то, что мог оттянуть момент, когда ему придется увидеть результат своих стараний. Даже с расстояния пары метров он видел, что руки Фридкина прошибала дрожь каждые несколько секунд. На негнущихся ногах Осмунд сделал в его сторону пару шагов и почувствовал, как сердце затопило волной боли, когда увидел, как Хьюго поднял на него взгляд и, увидев приближение, предпринял лихорадочную попытку отползти подальше. Ни следа ненависти не было в его глазах, только страх и безмолвный отчаянный вопрос. Поняв, что действовать нужно было крайне осторожно, Прист остановился на расстоянии нескольких шагов и опустился вниз, осторожно протягивая руку и показывая, что его намерения были отличны от тех, что сидели в голове еще пять минут назад. Это было ужасно. Лицо Хьюго было покрыто пятнами крови, губы и левая скула были разбиты, а глаза блестели и смотрели на Приста так, что ему казалось, будто он сходил с ума от почти физической боли, резавшей по сердцу заточенным лезвием. — Хьюго… — Вы сказали, что это нереально… Осмунд не успел продолжить осторожно начатую фразу, как был перебит голосом, который можно было описать только как изломанный. Не было в нем ни надежды, ни страха, только пустота, которая не должна была там звучать. Этот голос по своей природе просто не мог звучать так пусто, и Прист чувствовал, как жгло глаза от осознания, что он был единственным, кто этому поспособствовал. Это было его первое наблюдение, но когда до него дошел смысл сказанного Хьюго, ему хватило секунды, чтобы понять, о чем тот говорил. Действительно, когда они стояли в ванной комнате мотеля, и он рассказывал Фридкину о Теморе, то убеждал его поверить в то, что все видения, которые он должен был увидеть, были лишь иллюзией. Он предполагал, что являлся страхом Хьюго, и когда это подтвердилось, был готов отдать очень многое, чтобы никогда не узнать о том, что тот конкретно видел, пока его не было. А теперь у него не было иного выбора, кроме как смотреть и понимать. У него было всего два варианта. Либо он боялся того, что Осмунд мог причинить ему боль, и это было бы оправдано. Но сердцем тот понимал, что этот вариант можно было отбросить, потому что Хьюго даже не пытался защищаться, за исключением того удара в пол силы. Отсюда следовало только одно: тот боялся ненависти Приста. Не ее последствий, а именно факта, что он ненавидел его. И не было лучшего способа подтвердить его страх, сделать его реальным, чем сказать все, что Осмунд сказал. «Ты мне не нужен». Это была самое большое вранье в жизни Приста, самая большая ложь себе самому, но он смотрел на Хьюго и видел — заставить того поверить в то, что все злые слова были неправдой, будет очень тяжело. Но если он, по крайней мере, не попытается, то не простит себе. — И я не лгал. — он сделал еще одну попытку совсем немного приблизиться и, увидев, что Фридкин остался на месте, почувствовал невероятное облегчение. — Хьюго, пожалуйста… — Я не понимаю вас, мистер Прист, — тот вновь прервал его, и Осмунд слышал, что тот пытался, изо всех сил пытался придумать ему какое-то оправдание, но не мог, — может, проблема во мне, но я не понимаю… Он вновь уронил голову вниз и позволил судорожному вздоху вырваться из груди. И это было больше, чем Прист мог вынести, потому он медленно, но все-таки без колебаний приблизился к Фридкину и осторожно как никогда коснулся его лица, отчего тот вздрогнул, но попыток отстраниться не предпринял. — Я просто посмотрю, ладно? Он взял его за подбородок, осматривая ссадины и синяки, причиной которых стал, и почти задохнулся от облегчения, когда Хьюго позволил это сделать. Но через секунду это чувство сменило осознание, что тот просто ждал нового удара. Осмунд не мог ничего предпринять, чтобы не напугать еще сильнее, хотя больше всего на свете ему хотелось прижать его к себе и бесконечно просить прощения. — Хьюго, я знаю, что это очень тяжело, но пожалуйста, — он изо всех сил пытался взглядом показать, как же сильно ему жаль, — не бойся. Я не причиню тебе боль. Тот кивнул почти безразлично, и Прист, восприняв это как сигнал к более активным действиям, поднялся с пола, направляясь в ванную комнату, где взял аптечку и дрожащими руками намочил полотенце, после чего вернулся, находя Фридкина в прежнем положении и занимая свое. Затем вновь взял его за подбородок и начал аккуратно стирать с лица следы крови, надеясь увидеть у него в глазах хотя бы проблеск ненависти, отчаяния, разочарования, слезы, что угодно, лишь бы не смотреть на пустоту, которая занимала в них все пространство. Он не видел ничего подобного прежде, и это было так страшно. Прист так боялся, что из-за него глаза Хьюго навсегда останутся пустыми. Через полминуты точных движений тот словно осознал, что происходило, и отнял руку Осмунда от своего лица, желая забрать полотенце. — Я же не калека, мистер Прист, — произнес он негромко, не глядя на него, — сам справлюсь. И хотел было подняться вместе со своим отвоеванным полотенцем, но после первой же попытки лицо его исказилось от боли, и он был вынужден опуститься назад, прикладывая руку к правому боку. Осознание собственной беспомощности отразилось в глазах Хьюго острой, ничем не удержимой печалью, и потому Осмунд не смог вымолвить ни слова, только забрал полотенце назад и продолжил стирать кровь с его лица. Затем провел по всем повреждениям смоченной в перекиси ваткой, наблюдая, как Фридкин даже не поморщился, хотя ощущения без сомнений должны были быть очень неприятными. Когда Прист заканчивал наклеивать пластырь на его скулу, то неожиданно до слуха донеслось тихое: — Простите, что вам приходится быть рядом, — Хьюго все также не смотрел на него, гипнотизируя стену впереди безразличным взглядом, но теперь Осмунд сумел разглядеть в нем еще и изрядную дозу ничем не прикрытой боли, — я знаю, что вы думаете, что те люди захотят до меня добраться, и почему-то не хотите этого. Но вам не обязательно терпеть мое общество, я смогу постоять за себя сам. Хотя, наверное, теперь вы убеждены в обратном, но серьезно, я не хочу, чтобы из-за меня вы постоянно чувствовали раздражение, я не хочу… — его голос сорвался, и это подтвердило то, что все это время за пустотой скрывался целый ураган чувств, которые царапали грудь Фридкина изнутри, — я не хочу знать и видеть, что вы ненавидите меня. Он опустил голову вниз и всхлипнул, и Прист не знал, что делать. Весь воздух словно покинул легкие, и он задыхался от этого незнания, ему хотелось собраться и объяснить тому, что все это было полной чушью, но осознание того, что Хьюго действительно думал, что он ненавидел его сейчас и все время до этого, лишало возможности думать ясно. У него не было времени на обдумывание самых правильных фраз и самых нужных слов, так отчаянно ему хотелось доказать Фридкину, что тот ошибался. Потому он отбросил к черту пластыри и полотенце, которые были в его руках до этого, и, наплевав на то, как будет звучать и выглядеть, обнял его за вздрагивающие плечи и прижал к себе настолько близко, насколько было возможно, чтобы не потревожить все повреждения, которые появились на его теле благодаря ему. — Хьюго, пожалуйста, не верь в это… Все, что ты видел тогда, все, через что я заставил пройти тебя сейчас — это неправда, неправда от начала и до самого конца. Ты не хотел ударить меня, и я злился, потому что это наименьшее из того, что я заслуживаю. И я не придумал ничего лучше, чем заставить тебя хотеть этого, постараться вывести на эмоции. Все слова, что я сказал, действительно были наполнены ненавистью и гневом, но они были направлены не на тебя. Прист говорил все это и чувствовал, что отчаяние в его голосе не уменьшалось, а лишь росло, потому что этого было не достаточно. Ни одних слов не было достаточно для того, чтобы выразить все, что он ощущал. Ему было невероятно горько оттого, что теперь, после того что случилось, Хьюго не только не избавится от страха перед ним, он станет бояться его еще сильнее, а избавить его от этого — это все, чего Осмунд хотел. Он хотел, чтобы Хьюго боялся пауков, вида крови, высоты, чего угодно, но только не его. И невозможность этого заставляла задыхаться в очередной попытке найти правильные слова и вместе с тем заведомо понимать, что это безнадежно. И все, что он мог, это умолять Хьюго поверить, почти невесомо касаться его плеч, в страхе причинить еще больше боли, и слушать тихие, почти обреченные всхлипы. Он не знал, как выйти из этого положения, ни одна идея не приходила в голову, и Осмунд сомневался, что у этого вообще существовало разумное решение. Но в один момент неожиданно почувствовал то, что заставило резко вдохнуть и задержать дыхание, в страхе спугнуть этот миг, когда ему показалось, что в груди появилась надежда, потому что ощутил, как Хьюго мелко трясущимися пальцами зацепился за его рубашку и словно прильнул чуть ближе, а плечи, до этого напряженные, стали более расслаблены. — Почему вы это делаете?.. — тихо прошептал тот Осмунду куда-то в область груди, продолжая цепляться за него. — Я не нужен вам, почему вы еще здесь, мистер Прист? Почему делаете все, чтобы я поверил в то, что вам не все равно?.. — Я же сказал тебе, — он подцепил пальцами его подбородок и заглянул во влажные глаза, пытаясь взглядом передать то, что не мог произнести вслух, — все, что ты услышал, и я имею в виду все, — это неправда. Прист не думал, что вообще способен был испытывать такое чувство благодарности, но когда ему показалось, что в глазах Фридкина промелькнула надежда, он готов был продать душу самому дьяволу, лишь бы она оставалась там, а серая пустота никогда больше их не касалась. Он подумал, что пожалеет об этом позже, но в тот момент ему было глубоко насрать, все, чего он хотел, это сделать хоть что-нибудь, чтобы укрепить в Хьюго это чувство, и если для этого придется раскрыть ему хотя бы маленькую часть своей большой тайны — он готов. А о последствиях и Теморе можно было подумать позже. Теперь он был уверен как никогда — он победит их. Он обязан был. И еще больше он был уверен в том, что он скорее отдаст собственную жизнь, если это будет ценой, чем позволит им навредить человеку в его руках. — Ты нужен мне, Хьюго. Намного сильнее, чем думаешь. — прошептал он и продолжил, не повышая громкость голоса. — И это не окей. Они уничтожат тебя, если узнают, понимаешь? Поэтому я не могу позволить тебе приблизиться ко мне сильнее допустимого, поэтому я периодически срываюсь и отталкиваю тебя. Я просто прошу тебя, если я поступлю так еще хоть раз, если причиню тебе боль, пожалуйста, не верь мне, не верь, что я делаю это намеренно. Разумеется, я надеюсь, что этот другой раз не настанет, но если мы окажемся в ситуации, когда это будет необходимо, если они поймают нас в ловушку, и встанет вопрос сохранности твоей жизни — я буду вынужден поступить именно так, понимаешь? Вместо ответа Хьюго, все время, что Прист говорил, слушавший его внимательно, осторожно, словно проверяя его слова на правдивость, после секундного колебания положил руки ему на плечи, и, видя, что его не отталкивали, видя, что на него смотрели так, что нельзя было не поверить во все сказанное, видя удивление, к которому через мгновение добавилась легкая, немного неуверенная улыбка на лице Осмунда от его пока еще несмелого действия, он обнял его за шею, стараясь оказаться еще ближе. И, чувствуя, с какой запредельной осторожностью его обнимали в ответ, Хьюго ощущал, как все сомнения исчезали, и как вся боль, даже не физическая, а душевная, постепенно уходила. А Прист тем временем, напротив, чувствовал, что сердце вновь разрывалось на части, потому что он не заслуживал этого. Не заслуживал, но был готов бесконечно благодарить Хьюго за второй шанс. — Боже, малыш, пожалуйста, прости меня, — тихо, но оттого не менее отчаянно говорил Осмунд, чувствуя, как лицо щекотали мягкие волосы, а шею — чужое частое дыхание. Ему было невероятно горько оттого, что, попроси он прощения хоть тысячу раз, сделанного все равно не исправишь, — ты не представляешь, как мне жаль. Я понимаю, что на это понадобится куча времени, но может быть, когда-нибудь у тебя все же получится. И Хьюго поднял на него взгляд, в котором Прист увидел, что, да, тому понадобится время, чтобы из памяти ушли моменты, которые очень хотелось забыть, но там, кроме этого, было обещание, что он постарается побыстрее. — Я правда не хочу бить вас, мистер Прист. Когда вы только предложили такую идею, я думал, что будет прикольно, но когда дошло до практики… я просто не смог заставить себя. Не знаю, почему. — он болезненно усмехнулся, не отнимая рук от чужих плеч. — Наверное, я просто безнадежно слабый. — Ты безнадежно добрый, — Прист провел тыльной стороной ладони по неповрежденной щеке, находя это действие тем, без чего ему уже не хотелось обходиться, — или не можешь поднять руку на пенсионера. Тот улыбнулся, но с большой дозой неверия во взгляде, словно ожидал, что сейчас Осмунд скажет, что пошутил. Но Осмунд молчал, и потому Хьюго пришлось первым нарушить тишину, потому что он просто не мог оставить это без внимания. — Вы смеетесь? — Ничуть. — Сколько вам лет? Прист повернул голову в сторону, наблюдая за тем, как к ним приближался Вазовский, которому, видимо, наскучило проводить время в одиночестве. И это было отличным обстоятельством, чтобы отвлечь Фридкина от темы, которую он нечаянно затронул, пытаясь вызвать улыбку на его лице. Не то чтобы он стеснялся своего возраста, ему и стесняться-то было нечего, но просто у них ведь действительно была заметная разница. И, несмотря на то, что он выглядел, пожалуй, намного моложе, чем большинство своих ровесников, Приста иногда напрягали бессмысленные по сути цифры. Возможно, в последнее время это усилилось, потому что он от раза к разу спал с Хьюго, который выглядел… как бы это сказать… не в меру охуенно. — Что? — он постарался натурально сделать вид, что не услышал вопроса, и потянулся к коту, надеясь, что сейчас интерес Фридкина поменяет свое направление. — Я спросил… — замечая краем глаза понимание в его глазах и легкую насмешку, Осмунд мысленно чертыхнулся, проклиная себя за то, что не выбрал менее опасную тему для обыденного разговора. — Вы что, стесняетесь? Этот вопрос был задан с таким искренним удивлением, что Прист готов был встать и выйти из комнаты. Ну, может, это громко сказано, ведь ему совсем этого не хотелось, просто… у него и так было не слишком много достоинств, недостатки значительно перевешивали, а если прибавить сюда еще и возраст… ну в самом деле, должен же быть у Фридкина какой-то лимит, после пересечения которого он совершенно точно не захочет видеть того рядом? — Я тебя не слышу, говори четче, пожалуйста, — произнес тот, беря Вазовского на руки и привычно закидывая на плечо, надеясь изо всех сил, что это будет смешнее, чем фраза про пенсионера, и Хьюго переключится на рядовые просьбы позволить Осмунду сфотографировать его с котом на плече. Но тот не дал себя отвлечь, да и вообще, видел Приста словно насквозь. Поэтому лишь неодобрительно покачал головой. — Мистер Прист! — Что «мистер Прист»? — сдался тот, пытаясь сделать голос не таким красноречиво страдающим. — Раза в полтора я тебя точно старше, ты это хотел услышать? Он ожидал, что Хьюго смутится и замолчит, не решаясь говорить что-нибудь, что должно было обнадежить Осмунда, но звучало бы фальшиво, засмеется или скажет что-нибудь типа: «Вау, я думал больше». Но тот удивил его, в очередной раз глядя на него с улыбкой, причем ни разу не поддельной, а искренней и немного непонимающей. — Вы выглядите охуенно, вам точно не надо об этом беспокоиться. И пока Прист пытался справиться с самым настоящим, блядь, смущением, забывая даже про свое излюбленное «Language!», Хьюго, сказав все, что хотел, и заставив Осмунда, наверное, впервые в жизни покраснеть, переключился на Вазовского. В глазах у него было привычное умиление, и хоть не понятно было, кто служил тому причиной — кот у Приста на плече или Прист с котом на плече, вскоре оно сменилось на то, что выглядело, как отчаянная попытка вспомнить что-то, что никак не желало приходить в голову. — Почему у меня такое чувство, словно я уже видел этого кота раньше? Ох, какое же это омерзительное чувство, когда мысль или образ крутятся на краю сознания, и все, что ты видишь, — это расплывчатый силуэт, оболочку, которую невозможно приблизить к глазам ближе и узнать, что за ними скрывается. Присту было хорошо знакомо это чувство. В то время, что Черное крыло не функционировало, он позволял себе выкуривать по одной сигарете в неделю. И каждый раз примерно в четверг сходил с ума, пытаясь вспомнить, истратил ли возможность или еще нет. Каждый раз в такие моменты в нем просыпалась какая-то ебучая принципиальность, и он не мог просто забить и скурить несчастную сигарету, допуская вероятность, что он уже делал это, например, во вторник. Это было отвратительное чувство, и он решил попробовать отвлечь Фридкина от этого. — А ты, приятель, может, вспомнишь, не пересекались ли вы раньше? — он посмотрел на кота, который сидел на его плече и, услышав, что к нему обращались, повернул голову на Приста, внимательно смотря в глаза. Тот в свою очередь сделал вид, будто прислушивался. — Он говорит, что, возможно, видел человека, похожего на тебя на премьере фильма «Первый мститель». Ты тоже любишь Капитана Америку? Он говорит «да», но признает, что до твоего уровня ему далеко. — Мистер Прист, ну пожалуйста… — Хьюго, глядя на это представление, засмеялся, и Осмунд очень надеялся, что тот не испытывал боли от такого привычного для себя действия из-за его прошлых ударов по ребрам. — Видел бы ты, что у него в столе… — он постарался не показать направление своих мыслей и продолжил непринужденно общаться с котом, а затем, после очередного ответа, который услышал только он, посмотрел на Фридкина. — Можно ему показать? Либо Хьюго действительно не было больно, либо он был таким сильным, что не показывал этого и старался улыбаться так же искренне, как и всегда, и Прист чувствовал, что от этого зрелища все отрицательные эмоции, и плохие мысли, и даже ненависть к себе покидали его разум и сердце. Хотя ему все же хотелось, чтобы Хьюго улыбался искренне без возможности того, что это была просто умелая копия той улыбки, которая появлялась на его лице до того, как Прист чуть не сломал его. — Окей, только можно сначала я кое-что у вас спрошу, а вы ответите «да»? — его тон выдавал нетерпение и скрытую радость оттого, что он сумел зацепиться за возможность, и Осмунд уже начинал понимать, чего тот хотел. — Ну только без жульничества. — Это то, о чем я думаю? — Я не знаю, о чем вы думаете. Еще с полминуты они смотрели друг на друга, и каждый взглядом пытался доказать, что в его словах было больше резона. Кот смотрел то на одного, то на другого, предпочитая оставаться на нейтральной стороне, потому что оба странных человека нравились ему одинаково. В конце концов, Прист первым сдался и подумал, что за все его сегодняшние поступки это будет наименьшей расплатой. Ему категорически не хотелось того, на что он собирался согласиться, но догадывался, что не было лучшего способа заставить Фридкина хоть на минуту забыть о случившемся. — Ладно, даже если это не то, что ты имел в виду… — он достал из кармана телефон, не веря в то, что действительно занимался подобным, и передал его человеку напротив. — Одна фотография, Хьюго. Я серьезно. Тот даже растерялся на пару секунд, не решаясь взять протянутый предмет и не веря собственному счастью оттого, что ему даже не пришлось озвучивать свою просьбу, потому что Осмунд повел себя чертовски проницательно, и за это Хьюго был безмерно ему благодарен. А уж от осознания того, что Прист действительно был готов на нечто, на что в обычных обстоятельствах не согласился бы ни за что, только лишь чтобы поднять ему настроение, Фридкин вновь покраснел и, не желая дольше оттягивать момент, которого ждал с того самого момента, как впервые увидел того с котом на плече, взял телефон, открывая нужное приложение. — Просить вас посмотреть в камеру бесполезно, да? — Всему должен быть предел. — Окей, — тихо рассмеялся тот, нажимая на кнопку, и тут же открыл фотопленку, желая увидеть результат. Все-таки Вазовский, видимо, действительно привязался к Осмунду и был готов разделить с ним все его убеждения, в том числе категорический отказ признавать объектив камеры за что-то достойное внимания. По итогу на фотографии те были запечатлены смотревшими друг на друга, и если это было не самое большое достижение Хьюго за всю его жизнь, а именно то, что он сумел поймать такой удачный кадр, то он просто не знал, что вообще должно называться большим достижением. Поняв, что смотрел на фотографию уже достаточно долго, чтобы вызвать определенные подозрения, Фридкин безуспешно постарался стереть с лица благодарную улыбку и вернул телефон Осмунду, который без промедлений спрятал его обратно в карман. — Вам не интересно, как вышло? — А должно быть? Хьюго только покачал головой, думая, сошел ли с ума или действительно смотрел на то, как Прист пытался отвернуться так, чтобы он не заметил, как его скулы слегка покраснели. Он хотел, было, сказать об этом и о том, как очаровательно это выглядело, но рассудил, что ему все-таки еще рано было умирать. — Вы же пришлете мне ее? Он видел, что Осмунд очень хотел сказать «нет». И вообще-то он имел на это право, потому что просьба Фридкина была выполнена, и, честно говоря, это и так было больше, чем то, на что он рассчитывал. На самом деле, он предполагал, что тот удалит снимок, как только Хьюго отвернется, но не мог не предпринять эту самонадеянную попытку и постараться отвоевать свою возможность заглядывать в телефон на пару раз в день чаще. Все мучения Приста отражались на его лице, и Хьюго был готов услышать отказ. В конце концов, он видел того с котом на плече в реальности, и этого уже было достаточно. Но он просто не смог сдержать неверящей счастливой улыбки, когда услышал: — Только если пообещаешь не использовать ее для шантажа. — Какое же у вас серьезное лицо, мистер Прист. — Так я и не шучу. — произнес тот, стараясь голосом не выдать того, что еще никогда так не надеялся на чужую честность. — Вообще-то, знаешь, я бы предпочел перестраховаться. Он вновь извлек телефон из кармана, а после одной рукой снял Вазовского с себя и посадил на плечо Фридкина, куда тот приземлился с не меньшим удовольствием, что и на Осмунда несколько минут назад. Это выходило у него так естественно, что казалось, будто все предки этого кота до десятого колена именно так и проводили дни и ночи напролет — сидя на человеческих плечах так, будто это было их предназначением. Хьюго быстро понял, что тот задумал и за те секунды, что Прист потратил на разблокировку устройства, успел умереть и воскреснуть, лихорадочно соображая, смотреть в объектив или нет, улыбаться или оставить выражение лица ровным, и прочие нюансы. Конечно, возможно, тот делал это просто ради мести и собирался удалить снимок сразу после того, как сделать его, но все-таки был маленький шанс, что эта фотография останется в его фотопленке хотя бы на какое-то время. И Хьюго совершенно точно не желал, чтобы она получилась смазанной или запечатлела его с глупым выражением лица. — Улыбнись. — Это будет выглядеть плохо! Прист не очень хорошо представлял, какой Армагеддон должен был случиться, чтобы Хьюго выглядел плохо. Нет типо, серьезно, он что ни разу в жизни не смотрел в зеркало и не знал, что выглядел, как сраный принц из диснеевского мультика? Но Фридкин, очевидно, не шутил и по-настоящему переживал, что испортит снимок, и Осмунд, который в принципе был готов на многое, когда дело касалось Хьюго, подумал, что ему было не только нихера не сложно, но и невъебически приятно заставить того улыбаться. — Надеюсь, он на тебя не нагадит сейчас. Эффект был даже большим, чем он ожидал, потому что Фридкин посмотрел на Вазовского, стараясь в его глазах разглядеть намерение, о котором упомянул Осмунд, и, видя оскорбленный взгляд кота, рассмеялся. Как раз в этот момент Прист и нажал на кнопку, сохраняя в памяти устройства и в своей собственной памяти тоже этот момент. Проблем с запоминанием важных событий у него не было, но до чего грела сердце мысль о том, что теперь он мог в любой момент вернуться к этому и не упустить ни одной детали. Хьюго тем временем, видимо, был убежден, что засмеялся в очень неподходящий момент и все-таки испортил снимок. — Очень плохо получилось? — обеспокоенно спросил он, пытаясь заглянуть в телефон, и Осмунд, не сумев удержаться, приблизил экран к его лицу, наблюдая за реакцией. — Черт, как всегда… удалите, мистер Прист, ладно? — Да с какой стати? Осмунд на самом деле не понимал. Он чувствовал какой-то ненормальный трепет, когда смотрел на фотографию, где Хьюго выглядел счастливо, и мог только гадать, что плохого там усмотрел сам Фридкин. Тот тем временем покраснел и расстроенно опустил взгляд в пол. — Я улыбаюсь, как идиот. — Заткнись, — Прист не удержался и вновь повернул экран к себе, рассматривая снимок и стараясь запомнить как можно больше деталей, которые заставляли сердце стучать быстрее обычного, — у тебя очень красивая улыбка. И ему даже не было стыдно или неловко, оттого что он так просто признался в чем-то подобном. Напротив, ему было абсолютно все равно, как это звучало, он просто хотел заставить Хьюго понять, что тот выглядел потрясающе. Тот тем временем опустил голову, не сдержав смущенной улыбки, отчего Прист почувствовал, что и его губы повторяли это движение. — Об этом я и говорю. — Да перестаньте… Хьюго поднял на него взгляд, выглядя по-настоящему счастливым, хоть и старался скрыть это, но только он не знал, что блеск его глаз нельзя было убрать ничем. А Прист знал. О да, он был в курсе, пожалуй, с самого начала и уже привык к тому, что происходило с ним, когда он смотрел на это, уже не удивлялся и не ругал себя последними словами, просто принимал это, потому что знал, что оно, чем бы ни было, никуда не денется. — Окей, — тихо произнес он, сдаваясь, и сглотнул, потому что следующие его слова служили напоминанием о его поступке, — сможешь встать? — Да, — тот словно только что осознал, что они продолжали сидеть на полу, и принялся лихорадочно искать наилучший путь, что был бы выходом из такого положения, — да, конечно. Прист смотрел на то, как он пытался выпрямиться и как старался удержать на лице обычное выражение, но было очевидно, что такое действие давалось ему непросто. А учитывая, что та боль, которую Хьюго чувствовал в тот момент вдвойне остро, вообще появилась по вине Осмунда, для него исход этих попыток Фридкина был очевиден. Он снял кота с его плеча, чтобы после осуществления его идеи тот не полетел вниз головой, и быстрее, чем Хьюго сумел оспорить ее, одной рукой взял его под колени, а другую положил на спину и поднял в воздух. Они с командой проходили через многое, и бывало всякое, в том числе то, что иногда Прист уносил особо тяжело раненных в безопасную зону, прямо как Форрест Гамп во Вьетнаме. Он был намного более худшим человеком, чем Форрест Гамп, но едва ли нынешняя сцена напоминала тот момент из фильма из-за этого обстоятельства. Потому что Хьюго повел себя не как военные, которых выносил из эпицентра событий Форрест Гамп и не как его ребята. Потому что ни один из вышеперечисленных людей не смотрел на него с таким негодованием и одновременно с этим не держался за него так крепко, словно всерьез опасался, что Прист передумает и без всяких церемоний сбросит его на пол. Осмунд тем временем с усмешкой наблюдал за тем, как менялось выражение лица Фридкина с шокированного на неодобряющее, и решил остановиться, чтобы растянуть этот момент и смутить того совсем немногим больше необходимого. — Мистер Прист, поставьте меня, пожалуйста, на пол. От такого категоричного тона Осмунд чуть не рассмеялся, но посчитал нужным сдержаться, чтобы не выглядеть, как маньяк. — Не хочу, — произнес он с толикой злорадства, наблюдая за тем, как Хьюго вздохнул, словно другого ответа не ожидал, и откинул голову назад, смотря на то, как мир перевернулся вверх ногами, — расслабься, принцесса. — Не называйте меня принцессой. Если раньше Осмунд думал, что тон Фридкина не может быть более не терпящим возражений, то после этой фразы понял, что ошибался. Если бы он отдавал приказы таким же голосом, может, все было бы по-другому, и люди действительно видели бы в нем лидера. Но, видимо, для того чтобы такого добиться, Присту нужно было поднимать его на руки, и, как бы не менялся тон их командира, вряд ли люди бы поняли такое. И хоть Осмунд мог стоять так очень долго, он понимал, что Хьюго такого бы не одобрил. На самом деле, чем дольше они находились в таком положении, тем сильнее он удивлялся, что тот еще не сделал все, на что был способен, лишь бы вывернуться у него из рук. Не став дожидаться, пока это все-таки произойдет, он исполнил просьбу Фридкина, поставил его на пол и встал напротив, легко улыбаясь одними уголками губ. Улыбка на его лице стала шире, когда он вспомнил кое о чем и незамедлительно принял решение рассказать об этом Хьюго, чтобы насладиться реакцией. — Мы ведь уже проходили через это, — он почувствовал уже привычное покалывание во всем теле от нахмуренных в непонимании бровей и чуть приоткрытых губ, — когда ты отключился в нашу вторую встречу. — Вы что, и тогда?.. — А как, по-твоему, ты добрался до спальни? Все-таки эмоции на лице Хьюго выражались очень сильно. Непонимание сменилось осознанием, за которым последовало неверие в то, что у Осмунда хватило коварности на такой поступок, а после он посмотрел на него взглядом «Я даже не сомневался, мистер Прист». — Так вот, почему на следующий день каждый считал своим долгом спросить, все ли у меня нормально! — он страдальчески поднял глаза к потолку, словно спрашивал, чем заслужил подобные приколы со стороны жизни. — Вы ведь на это и рассчитывали, да? Прист наклонился ближе к его лицу и произнес доверительным шепотом: — Именно на это я и рассчитывал. Неожиданно, Хьюго отвел глаза от потолка и оказался с Осмундом лицом к лицу, только теперь расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Однако вместо того чтобы привычно покраснеть или опустить взгляд, тот почти нахально улыбнулся, не переставая смотреть прямо в глаза напротив, и прошептал почти также обманчиво доверительно, как и Прист минутой ранее: — Не только у вас есть коварный план. И прежде чем Осмунд задал один из тех вопросов, которые задавал всякий раз, когда не понимал, о чем говорил Хьюго, тот коротко замахнулся и ударил его в солнечное сплетение, причем так, что Прист был вынужден приложить руку к ушибленному месту и резко выдохнуть. То ли дело было в эффекте неожиданности, который Фридкин так хитро и профессионально создал в качестве отвлекающего маневра, используя свои чертовы прекрасные губы, то ли Осмунд за какие-то двадцать минут растерял весь свой навык, но ему показалось, что из груди вышибло весь воздух. Это дало Хьюго несомненное преимущество, которым он воспользовался и, сцепив ладони в замок и согнув руки в локтях, ударил ими в спину Приста. Учитывая, что еще перед этим тот стоял на ногах нетвердо, после такого он оказался на коленях, одной рукой упираясь в пол, а другой продолжая держаться за область солнечного сплетения. В качестве последнего своего удара Хьюго выбрал классику и, длинно замахнувшись, ведь теперь его никто не мог в этом упрекнуть, приложил кулак о челюсть Осмунда, причем так, что того отбросило на пол спиной назад. Пока его отбрасывало, он успел заметить в глазах Фридкина что-то, что было сравнимо разве что с огромной усталостью, и болезненную, едва заметную улыбку. Возможно, таким образом тот выражал свое ликование от того, что чувствовал себя отомщенным, но Прист все же склонялся к тому, что это было оттого, что, прежде чем красная пелена спала с глаз, он ударил Хьюго точно так же. Несмотря на боль в груди и спине, Осмунд улыбался, чувствуя на языке отчетливый привкус крови. Нет, вряд ли слова Фридкина о том, что он не хотел его бить, были ложью. Слишком по-настоящему это было, да тот и не умел убедительно врать. По крайней мере, сколько Прист не становился свидетелем такого явления как ложь из уст Хьюго, у того никогда не получалось обмануть его и даже приблизиться к этому. Значит, у того в голове произошли какие-то метаморфозы, и он либо переосмыслил даже не предложение Приста, а приказ ударить его, и хоть немного захотел этого, либо заставил себя это сделать. Чем бы не была такая смена приоритетов, Осмунд был ей рад. Он смотрел на Фридкина снизу вверх и не мог отвести взгляд, надеясь, что восхищение в нем было не слишком заметным. Хотя в тот момент ему было, честно говоря, все равно. Вообще, он все чаще замечал за собой такие мысли в последнее время. Все чаще разум кричал ему остановиться, а он думал что-то типа «да похуй» и продолжал смотреть на Хьюго. Присту всегда нравилось то, в чем чувствовалась сила. Тот тем временем, насмотревшись вдоволь на результат своих стараний и разобравшись, видимо, со своим к этому отношением, подошел вплотную и, вопреки всем ожиданиям Осмунда, опустился на его бедра, ставя руки по разные стороны от его лица. В глазах у него то и дело мелькали языки пламени, и хоть это было и не пламя, которое извергает дракон, а что-то вроде мягкого света свечи, Присту казалось, будто этого схватит с лихвой, чтобы сжечь его заживо. На губах играла легкая улыбка. Она была совсем не как у Чеширского кота, но Осмунд чувствовал себя сраной Алисой, которая впервые забрела в страну чудес. — Считается, что я победил? — спросил он чуть хрипло, отчего Прист сглотнул, не имея возможности отвести взгляд и перестать переживать, как бы у него не остановилось сердце оттого, что этот наглец расположился на нем с таким охуенным спокойствием. Однако он старался этого не показывать, чтобы хоть немного удержаться на позиции хладнокровного убийцы, каким его все привыкли считать. — Никогда не считай себя победителем, пока не убедишься, что противник в отключке. — Да ладно, мистер Прист, — Хьюго почти невесомо качнул бедрами и растянул губы в улыбке, видя, как тот резко выдохнул, — поддайтесь… И решив, видимо, добавить своим словам резона, наклонился вниз к его шее, проводя по ней языком и одновременно опаляя горячим дыханием. Осмунд был уверен, что ни один человек на свете не смог бы добиться того, что от такого простого действия у него сносило бы к черту крышу. Да ему и не хотелось, чтобы это был кто-то другой, от таких мыслей начинало тошнить, и он решил закончить с этим. Не последнюю роль здесь играло то, что Хьюго, войдя во вкус, начал кусать и вылизывать его шею, заставляя того пальцами зарыться в его волосы в почти неосознанной попытке притянуть ближе. Это было очень хорошо и оттого странно. За всю свою жизнь он успел привыкнуть к ведущей позиции, но, лежа под Фридкиным, не имея ни малейшего понятия о том, что он собирался сделать дальше, позволяя делать с собой все, что вздумается, он понимал, что тот был единственным человеком, которому он бы это позволил. Лишь одна деталь напрягала его и не давала полностью забыться. Хьюго часто любил в качестве доводов приводить такой аргумент как «во всех фильмах…» И из-за того, о чем говорит известная фраза, которая начинается как «с кем поведешься…», эта черта начинала медленно внедряться в сознание Приста, и все чаще ему хотелось использовать это, но он сдерживался. Но в тот момент не сумел, и в голове пронеслось что-то типа того, что в конце всех фильмов зло должно быть наказано. И если их фильм начался в тот момент, когда он всадил кулак Хьюго в живот, то сейчас все было неправильно. Главный протагонист не должен был в принципе заниматься подобными вещами с антагонистом, а уж то, что он делал это после того, как подвергся такому отношению с его стороны, вообще не укладывалось ни в какие рамки. Это было нелогичным. А Прист такие фильмы не любил. Это он должен был целовать Хьюго, он должен был этими поцелуями вымаливать себе прощение. Но у Фридкина все, видимо, делалось по собственным законам, потому когда Осмунд попытался урезонить его, прошептав что-то вроде: «Давай я буду сверху», тот отстранился и посмотрел на него с тем неодобрением, с каким смотрит учитель на ученика, который в очередной раз попался с тем, что крутил косяки под партой. — Хватит вести себя так, будто вы что-то должны мне, мистер Прист. И тот в который раз ничего не понимал. Что значит «будто»? Разве Хьюго не осознавал, что так и было? Прист почти сломал его, он предпринял такую попытку, но тому было все равно. И Осмунд понимал, что переубедить того будет невозможно. У него никогда не было проблем с переговорами, но, видя то, как на него смотрели, он знал заранее, что эти ему было суждено провалить. Поэтому единственным выходом было подыграть, поддаться, как и просил Хьюго, который словно уже тогда понимал, что Прист так и сделает, но только так, чтобы показать Фридкину все, что он хотел ему сказать, заставить его прочувствовать, как ему было жаль. Поэтому он поднял корпус, принимая сидячее положение и оказываясь таким образом еще ближе. Губы опаляло чужое дыхание, и, возможно, это было еще одной частью коварного плана Хьюго, как тот его назвал. Тот от идеи оказаться ближе отказываться не собирался и словно бы даже находил ее потрясающе разумной, потому, не растерявшись, положил руки Присту на талию и сделал еще одно движение бедрами, которое теперь было намного более ощутимым. Поняв, что его собственный план по медленной смене позиций такими темпами довольно скоро провалится, Осмунд постарался по возможности не обращать на это внимания, хоть это и было пиздецки тяжело, и начал, не торопясь, расстегивать пуговицы на его рубашке, не отводя взгляд от лица напротив. Хьюго в свою очередь начал уничтожать самооценку Приста, потому что выглядел так, словно знал весь его никудышный план наперед и просто позволял тому держать иллюзию, будто все было под контролем. Однако когда он расстегнул рубашку Фридкина настолько, что стало видно область чуть пониже ключиц, то был вынужден остановиться. Он никогда не был мнения о себе как об идиоте, но в тот момент, да и во многие до этого, которые были проведены рядом с Хьюго, сомневался не только в том, что у него был хоть какой-то мозг, но и в своей адекватности. А тому словно и дела никакого не было до большого темного синяка, который, без сомнений, был не единственным, и он не понимал, почему Осмунд, рвано выдохнув, уткнулся лбом ему в плечо, прекращая все свои действия. Хьюго только как-то слишком спокойно улыбался и одной рукой легко гладил того по волосам. — Как думаешь, у тебя когда-нибудь получится простить меня? — глухо произнес он срывающимся шепотом, настраиваясь на то, что может услышать отрицательный ответ. Однако у Хьюго, как уже было сказано, все происходило по его собственным законам. — Уже, мистер Прист. И тот почувствовал, что не справлялся. Это же было невозможным. В понимании Приста такие люди, которые готовы были так легко забыть обиду и боль, которую им причинили, были слабыми и слишком непозволительно для жизни в этом мире мягкими. Но когда он отнял голову от чужого плеча и посмотрел на Хьюго, то понял, что пришло время пересмотреть свои убеждения, потому что тот был не слабым и не мягким, он был невероятно сильным. Намного сильнее, чем сам Прист, который никогда не смог бы заставить себя совершить подобное. Хьюго смотрел на него так, как смотрел бы в самом страшном ночном кошмаре, так словно… нет, это было слишком. И Осмунд испугался. Испугался, что столько времени прошло, а он все еще держал все под хлипким контролем, а теперь после этой короткой фразы Фридкина, сказанной настолько искренним тоном, что просто не верилось, он не справится с собой и поцелует его. Никогда еще он не чувствовал такой нужды сделать что-то, никогда еще не был так близко к краю и не боролся с собой изо всех сил, что у него были, просто чтобы остановиться и не сделать что-то, что было в тот момент его самой заветной мечтой и что в последствии способно было погубить их обоих. Он не знал, что предпринять, потому что видел, что в тот момент Хьюго читал все его мысли у него в глазах. И Осмунд неожиданно подумал, что, может, все это было затеяно ради этого момента. Все это было такой своеобразной изощренной местью. Фридкин знал, что это уничтожит Приста, и ждал наилучшего момента, в который было бы легче всего осуществить задуманное. Сейчас, прямо сейчас он собирался прикоснуться к его губам своими и разрушить все, что Осмунд строил так долго, прекрасно зная, какие именно последствия у этого будут, и радуясь этому. И Прист убеждался в правдивости своих доводов, в том, что сейчас Хьюго поцелует его, а затем расскажет, что все это было ложью, потому что видел, как тот медленно приближался к его лицу. Однако в самый последний момент, в тот, когда хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, как умирает последняя надежда на счастливый финал, а Осмунд знал, что так и будет, ведь он позволит убить себя, в тот момент, когда между их губами оставалось такое ничтожное расстояние, Хьюго остановился. — Нельзя? — произнес он, не отстраняясь, но и не двигаясь дальше, и голос его был такой, словно он заранее знал ответ на свой вопрос. Осмунд тем временем все еще не верил, что это было по-настоящему. Что Хьюго в очередной раз поступил не так, как он думал, что тот поступит. Может, это было уловкой, но он решил, что, пока у него был шанс, что тот был искренним, он его использует. И хоть следующие его слова были совсем не тем, что он хотел произнести, Прист понимал, что по-другому было невозможно. — Нельзя. — Так и думал, — наигранно разочарованно произнес Фридкин, собираясь возобновить хоть какое-то расстояние между их губами, но в последний момент словно передумал и немного смущенно прошептал, — только не ругайтесь… И он взял Приста пальцами за подбородок и немного повернул его голову в сторону, для того чтобы прислониться губами к его щеке, остаться в таком положении на пару секунд, а затем отстраниться с робкой, но ужасно счастливой улыбкой. Как будто такое невинное действие действительно имело для него огромное значение и заставляло улыбаться, желая, чтобы для Осмунда оно имело значение не меньшее. Тот, словно не веря, что это происходило с ним, прислонил ладонь к щеке и перевел взгляд на Фридкина, в который раз задаваясь вопросом, из какой страны чудес тот прибыл. Его никто еще не целовал так. И он был уверен, что, если бы кто-нибудь из тех, кого он использовал для обычного удовлетворения потребностей, осмелился на подобное, он бы без шуток отправил его на тот свет. А Хьюго за такое хотелось…попросить сделать так еще раз, наверное, увидеть улыбку, которая за этой просьбой последует, а затем поцеловать его по-настоящему. Но ни одна вещь из этого списка была недоступна ему, потому Прист просто обнял его лицо ладонями и покачал головой: — Ты невозможный… И прежде чем тот успел даже задуматься о том, в хорошем смысле он был невозможным или нет, Осмунд переместил руки на его спину и приподнялся, чтобы перевернуться и положить Хьюго на то место, где лежал сам несколько секунд назад. Фридкин против такого не возражал, но Прист думал, что тот просто решил отложить свой план по завоеванию верхней позиции. Против этого он сам, впрочем, возражений не имел, но сейчас ему было необходимо сделать хоть что-нибудь, чтобы показать Фридкину, как он был благодарен за прощение. И прежде чем успел засомневаться в правильности своего решения, Осмунд опустил руки на его рубашку и вновь принялся расстегивать ее, стараясь взглядом не цепляться за темно-синие пятна. Однако когда процесс был завершен, ему все-таки пришлось опустить глаза на тело Хьюго, потому что оттягивать этот момент вечно было бы невозможно. По ощущениям он смотрел на результаты своих стараний всего пару секунд, но прошло, очевидно, больше времени, потому что тот, до этого позволявший делать с собой все, что Присту вздумается, в ответ на эту паузу закатил глаза без раздражения и, тяжело вздохнув, произнес: — Я здесь не молодею… И когда Осмунд понял, как они выглядели, и как эта фраза конкретно в этих обстоятельствах прозвучала, то не смог сдержаться и тихо рассмеялся. — Мог бы оставить это на потом. Представь, я вхожу в тебя, останавливаюсь, чтобы дать тебе привыкнуть, и ты говоришь это. Пришла очередь Фридкина смеяться, и Прист подумал, что, пожалуй, на некоторое время, по крайней мере, на тот его отрезок, в который Хьюго делал это, совсем как раньше, можно было отодвинуть мысли о его срыве на задний план, а на передний выдвинуть что-то, что имело значение в этот момент. Намеченная стратегия ему понравилась, и он опустился ниже, целуя того в шею, затем перешел на ключицы, замечая, что смех затих, а ему на смену пришло шумное дыхание. Поняв, что сделал правильный выбор, и так от него было гораздо больше пользы, чем когда он просто пялился на тело Хьюго и корил себя, Осмунд поцеловал его в один из поврежденных участков кожи, затем в другой. Тот не показывал никаких признаков дискомфорта, Прист видел только закрытые глаза и приоткрытые губы. Это значило, что все было в порядке. Подумать только. После всего, что случилось, Хьюго все еще позволял прикасаться к нему, да что там, он был инициатором этого, должен был убедиться в реальности своего страха, но, кажется, не заморачивался и просто слал его к черту. Это обескураживало, но Осмунд видел: то, что он делал сейчас, не доставляло Фридкину физической или душевной боли. А раз так, значит, лучшее, что он мог сделать, это продолжить. Так, внушая себе, что все было хорошо, Прист проложил дорожку из поцелуев по животу, слушая участившиеся вздохи, а после, не затягивая, расстегнул его ремень и стянул брюки вместе с бельем. Тот в ответ на такой действие приподнялся и схватил Осмунда за плечи, утягивая на себя, но, как только они оказались лицом к лицу, замер, а после и вовсе уткнулся ему в плечо, заставляя кожу покрываться мурашками, оттого что щекотал ее дыханием. — Блин, мистер Прист, как же неудобно, что вы не целуетесь… — Да, пожалуй… Вообще, если бы Хьюго затронул эту тему несколькими минутами ранее, Осмунд бы испугался ну или как минимум стал бы осторожнее, но в тот момент, когда колено Фридкина, которое, он был уверен, совершенно, блядь, случайно упиралось ему между ног, соображать было тяжело. — А почему? И вот тут Присту вновь стало больно. Потому что он обязан был сказать Хьюго очень некрасивую ложь. Вообще, он мог бы избежать этого и сказать что-нибудь абстрактное по типу того, что обмен слюнями — это не больше, чем идиотский, противный ритуал, которые придумали какие-то фетишисты, и поощрять такое применение ротовой полости он не станет из принципа. Но это заставило бы Хьюго посмеяться и, возможно, оставить эту тему на некоторое время. Но Осмунд должен был не просто отложить обсуждение его странного поведения относительно поцелуев, он должен был положить ему конец. А это требовало других, намного более серьезных и запредельно болезненных мер. Для него, по крайней мере, потому что ото лжи самому себе его уже начинало подташнивать. Что до Хьюго… вряд ли ему будет приятно услышать такое, но он не должен был расстроиться или типо того. Нет, вообще, то, что он собирался сказать, было правдой, как бы, высказывание являлось истинным. Но это была не та причина, по которой он не мог позволить себе поцеловать Фридкина. Если бы не ебучий Темор, если бы не угроза его жизни, по этой самой причине он, напротив, целовал бы его каждый день, и каждый час и, может, если бы Хьюго захотел, каждые полчаса или пятнадцать минут. Эта причина была бы его главным мотиватором к подобному действию. — Потому что целуют тех, кого любят. И, если бы Фридкин все еще упирался ему в плечо, если бы он не видел его лица в тот момент, ему было бы намного легче. Но тот будто специально смотрел прямо Присту в глаза, и тот смог заметить эту короткую вспышку того, что нельзя было назвать иначе, чем боль. Но она была такая короткая, что Хьюго моргнул, и все исчезло. Однако если тебя коротко пырнут ножом, это все равно будет очень неприятно. То есть временной отрезок, в который уложилось действие, не уменьшает его концентрации, не отрицает его наличие, напротив, подтверждает его. Но думать еще и об этом Осмунд не смог бы, потому что это вывело бы проблему Темора на новый уровень, да и к тому же… Хьюго чувствует по отношению к нему что-то кроме сексуального интереса? Прист хоть и работал в Черном крыле, но в чудеса не верил. Тот тем временем ничего не сказал вслух по поводу такого ответа и точно так же, как Осмунд некоторое время назад, перелез через него, оказываясь сверху. И даже взгляд его был почти таким же, как всегда. О том, почему «почти», Прист предпочел не думать. А Фридкин, видимо, предусмотрел то, что не сможет полностью отключить эмоции и их проявление у себя на лице, и решил переключить внимание человека под ним на что-то более материальное. Избавление того от последних предметов одежды показалось Хьюго весьма неплохим вариантом, и совсем скоро ничто не разделяло их, и это ощущение кожи к коже сводило с ума. Однако когда Осмунд увидел, что Фридкин приподнялся с его бедер и начал направлять его член в себя, то решил сходить с ума немного помедленнее и чуть более связанно с реальностью. — Хьюго, что ты творишь? Тот сперва словно и не понял вопроса, потому что отвлекли его на весьма ответственном моменте, но после посмотрел на Приста и улыбнулся так, что тот понял, сейчас он скажет что-нибудь, что заставит его либо рассмеяться, либо удивиться, но это в любом случае будет интересно. — Вас не было минут тридцать! — И ты должен был потратить это время на изучение досье. Тот закатил глаза так, словно это не он не мог осилить шесть страниц текста за час и постоянно отвлекался, давая понять, что эта пытка заслуживала отдельного места на кругах ада. — Я прочитал все за десять минут. Ну и вы типо сказали подготовиться, и я подумал… — Блядь, Хьюго, скажи ты сразу, что тебя мотивировала к чтению нихера не драка, всего этого могло бы не случиться… — Language! Фридкина, видимо, вообще не волновало, как все вышло, и как все могло выйти, если бы не их небольшая путаница. Хотя Прист все-таки не был полностью уверен, что тому не было дела. Он вообще ни в чем не был уверен после того, как глаза Хьюго сверкнули той вспышкой, затем закрылись всего на долю секунды, а когда он снова их открыл, в них было будто бы меньше надежды, чем до этого. Но в тот момент он, видимо, забыл об этом или просто хорошо претворялся, однако, улыбка на его лице, оттого что он использовал любимую фразу Осмунда по отношению к нему самому, была неподдельно искренней. А что мог сделать Прист, смотря на такое? Только поддержать эту радость от маленькой словесной мести. Поэтому он вновь поднял корпус, ставя их в то положение, в котором от близости начинает кружиться голова, и, почти касаясь его губ, прошептал, чувствуя, что дыхание Фридкина участилось: — Дождись меня в следующий раз, перед тем как начать… — он положил руки ему на талию, чувствуя, что начинал сходить с ума, потому что не только не забывал, но и пиздецки хорошо ощущал, как соприкасались их члены, затем слегка приподнял его. — Давай, детка. И Хьюго, которого не нужно было просить о подобном дважды, опустился до самого конца и остался в таком положении, давая себе время привыкнуть. Его глаза были закрыты, голова чуть запрокинута назад, грудная клетка часто вздымалась, и Прист, видя такое прямо перед собой, чувствовал, что ничего более крышесносного он не видел за всю свою ебучую жизнь. Он хотел рассказать Фридкину о том, каким же тот был охуенным, и как красиво он смотрелся, сидя на нем. Очень хотел, но подумал, что на это у него еще будет время, он постарается его найти и найдет обязательно, а то, что крутилось в голове уже давно, нужно было сказать немедленно, чтобы оно не успело потерять актуальность. — Погода сегодня хорошая, да? — Да, замечательная… — произнес тот, не открывая глаз, и Осмунд был уверен, что Фридкин был в том состоянии, в котором ответил бы так же на любую фразу. Оставалось только ждать, пока до Хьюго дойдет. И он вообще-то рассчитывал на большее ожидание, потому что уже через пару секунд тот открыл глаза и посмотрел на него, пытаясь понять, на каком моменте отключился, не пришел, очевидно, ни к каким выводам и поменял взгляд на «какого хрена, мистер Прист?» Фридкин был чемпионом по концентрации этой фразы в его глазах, и потому Осмунд не мог не засмеяться, глядя на это, игнорируя то, что был в невъебически крохотном шаге от того, чтобы перевернуть Хьюго на живот и забыть о фразе, которую сам же сказал для веселья. — Это тебе за «я здесь не молодею», — произнес он, тщетно пытаясь перекрыть смех, — не только ты можешь вбрасывать рандомные фразы в весьма ответственный момент. И когда Хьюго понял коварный умысел Приста, когда до него дошел в полной мере смысл сказанной тем фразы, он, в соответствии с ожиданиями Осмунда, расхохотался и не мог остановиться даже через пару минут, упираясь тому лбом в плечо и цепляясь за его плечи. И Прист был не против, потому что, да, это было немного абсурдно и сюрреалистично, но, честно говоря, так невъебически здорово. — Мистер Прист, ну вы выбрали момент, конечно! — он оторвался от его плеча и посмотрел взглядом, с которым обычно объясняют прописные истины. — Тогда мы просто лежали, а сейчас у меня ваш член в заднице. Если ситуация начинала работать по принципу «мне можно, а тебе нельзя», то Прист старался поправить свои позиции и как-нибудь уравнять их. Обычно такое было наполнено раздражением и жгучим желанием уничтожить такого шутника и всю его семью до третьего поколения, но в случае с Хьюго всегда все было по-другому. Поэтому он только многообещающе улыбнулся и толкнул его бедра себе навстречу, насаживая до конца, наслаждаясь тем, как тот, не ожидавший ничего подобного, охнул и схватился за его плечи. После пары дополнительных толчков Осмунд опустился обратно на спину, чтобы наблюдать за тем, как Хьюго сидел на его члене, снизу вверх. И зрелище, надо сказать, было охуенное. Тот кусал губы, пока двигал бедрами, и шумно дышал, периодически пропуская в голос тихие, словно бы робкие стоны. А Прист просто пытался избегать соблазна и держать глаза закрытыми, потому что категорически не хотел, чтобы все закончилось слишком быстро, а такое было возможно, как он сам трезво оценивал. Но иногда он все же не мог противиться этому и смотрел, смотрел и замирал от восхищения. И от случая к случаю опускал руку Хьюго на задницу с весьма громким звуком, отчего тот срывался на звуки не менее громкие. По поводу этого у Приста вообще было много мыслей. Ему казалось, что такую симфонию он мог слушать часами. Это было так сладко, гортанно и хрипло одновременно, что только, пожалуй, от этих звуков он мог кончить за какую-то минуту без особых усилий. И видя то, как Фридкин был открыт и как забывался в ощущениях, Осмунд не смог удержаться и приподнялся, вновь оказываясь близко, чтобы привлечь того за талию и прошептать в приоткрытые губы, неуверенный, что Хьюго слышал его. — Боже, детка, ты так потрясающе стонешь… И как раз в тот момент Фридкин, подтверждая его слова, откинул голову назад, и Прист видел, как дернулся его кадык, перед тем как из горла донеслось очередное звуковое произведение искусства. И это было так близко, так несдержанно, что сам он не видел смысла останавливать себя, потому положил руки ему на задницу и резко притянул вплотную, насаживая до конца, чувствуя, как кончает. Перед глазами все плыло, и Хьюго, продолжавший двигаться на нем, совершенно не помогал восстановить связь с реальностью, поэтому, как только темнота немного рассеялась, он взял его за плечи, отстраняя. — Слезь с меня. — Но, мистер Прист, я почти… — захныкал тот, и это было опасно, потому что Осмунд чувствовал: еще немного этой мольбы в голосе, и у него снова встанет. — Я сказал: слезай. Тот остановился и, посмотрев с глубокой обидой и обреченностью, выполнил приказ. Оказавшись на ногах, он опустил голову и всхлипнул, понимая, что, дотронься он до себя, и Прист быстро пресечет эти попытки. Тот примерно представлял, как Фридкин чувствовал себя, и потому не стал затягивать и поднялся следом, беря того за руку и подводя к стене. И да, взгляд который он получил после того, как опустился на колени, стоил этого. Он стоил просто, блядь, всего, так неверяще и заранее благодарно на него смотрели, такой шумный и шокированный вздох донесся до слуха, что Осмунд и не подумал о том, чтобы поиздеваться еще немного, не давая Хьюго дойти до конца. — Боже… — прошептал тот, задыхаясь, против воли запуская пальцы Присту в волосы и притягивая ближе. Тот очень давно не занимался подобным, так уж получалось, что на удовольствие его одноразовых партнеров ему было насрать, но, стоя на коленях перед тем, кто не уставал сводить его с ума… блядь, да он мог бы делать это по несколько раз в день и был бы благодарен за такую возможность. То, как Хьюго цеплялся за его волосы, то, как гортанно стонал и с силой зажмуривал глаза, когда Прист задевал чувствительное место или обводил языком головку, то, как дрожал при этом… это было, наверное, даже лучше, чем кончить самому. Звуки становились все громче, дрожь, прошибавшая тело Фридкина, становилась все крупнее, и, почувствовав, что дело близилось к концу, Осмунд взял особенно глубоко, и ровно в тот момент Хьюго почти закричал, кончая ему в горло. Через полминуты Прист поднялся и привлек его к себе, кладя голову на плечо и гладя по спине и волосам. Пока Хьюго приводил в порядок дыхание, у него в голове крутился вопрос, насколько звуконепроницаемыми были стены комнат в Черном крыле. Затем вопрос, почему он задумался об этом только сейчас. Примерно в таких мыслях Осмунд дождался того момента, когда Фридкин, успевший немного отойти от последних событий, обвил его шею руками, но с места не сдвинулся и ничего не сказал. Странные это были мысли. Но это было лучше, чем думать о том, о чем так хотелось, и усугублять ситуацию. Прист уговаривал себя изо всех сил, приводил в качестве аргумента то, что был самым несентиментальным человеком на свете, который точно не хотел после секса говорить какие-то сопливые фразы и все такое. В его оправдание можно сказать, что он очень старался. Но иногда и этого бывает недостаточно, и не успеваешь даже подумать, а изо рта, наверное, в первый раз в жизни уже вылетает что-то тошнотворное по типу: — Мой самый прекрасный мальчик… И стоишь вот так, понимая, что проебался, сказал больше положенного, гладишь того, кому это было адресовано, по спине и притворяешься, что находишься в послеоргазменной рассеянности, стараясь не показывать, что сознание твое охренительно ясное, и дело не в том, что ты еще не успел прийти в себя, дело не в моменте, у тебя и без этого момента в голове постоянно, как заезженная пластинка, крутится подобная хуйня, и никаких возражений с твоей стороны не следует. И даже когда чувствуешь чужую улыбку у себя на плече, продолжаешь притворяться, что она тебя совсем не заботит, как и тихое счастливое «правда ваш?», и даже после собственного нарочито безразличного «как хочешь», которое идет в абсолютный разрез с твоими действиями, пытаешься доказать самому себе, что тебе совсем не хотелось сказать что-то такое тошнотворное и сопливое по типу: «Мой. Вне всяких сомнений».