Every villain has a plan

Пока Хьюго двигался в сторону места назначения, у него было хорошее настроение. Он, честно, не знал, что конкретно хотел там найти, кроме неприятностей. Точнее, их находить он вообще-то не желал, но был уверен, что они найдут его сами, потому что чувствовал, что Прист не стал бы так удерживать его от этого, окажись это чем-то безопасным, ну или хотя бы опасным наполовину. Да и вообще, свой поступок Хьюго затруднялся объяснить даже себе. Нет, объяснения у него были, но какие-то размытые. И он был уверен, что если уж для него они выглядели так, то для Приста не будут иметь веса совсем. Во-первых, он хотел ему помочь. Как его побег из Черного крыла мог этому поспособствовать, Фридкин пока что не придумал, но был уверен, что любое действие будет лучше бездействия. Может, он подберется к ним именно в тот момент, когда они будут обсуждать свои злодейские планы, и сможет рассказать о них? Было бы круто. Во-вторых, он хотел доказать что-то самому себе и заодно Присту. Что он не слабый, что он может соображать и что умеет принимать те решения, которые принимают крутые лидеры. Он надеялся, что хоть что-то из этого он на самом деле докажет. Ну и в-третьих… мысль о том, что эти люди хотели навредить Присту. Эта причина никак не обосновывалась у Хьюго в голове, она просто заставляла действовать. Впервые он подумал о том, что нужно было дочитать досье Темора до конца, а не бросить, дойдя до графы «чем опасны», с мыслью «это я и так знаю», уже в дороге. Ничего, он справится и так. В конце концов, он был в курсе, что они могли материализовывать страх или вызывать реалистичные видения. О да, об этом он был осведомлен. Ведь не может же быть у них к этой неприятной способности еще чего-то сверху? Это ведь уже слишком. Тогда будет даже обидно. Почему супер-злодеям, плохим парням досталось столько способностей, а ему не посчастливилось обладать хотя бы… ну… умением быстро соображать и понимать, о чем говорит Кен, распознавать значение всех тех умных и сложных слов, которыми были напичканы все файлы и досье? Еще он надеялся, что Кен не выдаст его. Хьюго, кажется, понимал, что тот помогал ему отнюдь не потому, что был бескорыстным и хорошим человеком, но, по крайней мере, просьбу сохранить секрет он выполнить мог, ведь так? Она ведь была не такая уж и большая: просто не говорить мистеру Присту, где он, точнее, убеждать того всеми силами, что он в Черном крыле, где-то рядом, просто конкретно в тот момент, когда они говорят, не может подойти, потому что занят своими лидерскими делами. И, честно говоря, то обстоятельство, что Адамс еще не встречал Приста, было Хьюго на руку. Потому что сам он, скорее всего, отказался бы принимать участие в подобном. Водить того за нос было опасно, и ему тяжело было представить, что Осмунд сделал бы, разузнай он о том, что его нос использовался по такому назначению. От мысли, что с вероятностью около девяноста процентов у него будет такой шанс, Фридкин сглотнул. Но отступать было, пожалуй, поздно. Для надежности он еще раз проговорил все причины, по которым шел на такой поступок. Пока он занимался этим, заметил указатель, который сообщал, что скоро должен был появиться нужный поворот. Вообще, как он понял, то место, в которое он ехал, было пристанищем Темора, точкой, в которой им было легче всего набирать энергию. Уединенное, рядом с крутым обрывом, под которым располагалось озеро с каким-то длинным названием. Наверное, это было потому, что, если там оказывались люди, они боялись, и эта эмоция витала в воздухе, наполняя его тем, за счет чего Голдрит и его банда существовали. По мнению Хьюго, это было все-таки немного непродуманно. Могли бы обосноваться где-нибудь рядом с 7D кинотеатром, в котором крутят короткие фильмы ужасов с кучей эффектов. Подумав, что, раз уж они были такими непрактичными, дело с ними будет иметь несложно, Фридкин, преисполнившись от этого дополнительной уверенности, надавил на газ посильнее, устремляясь вперед. Примерно через полчаса он достиг нужной точки. Вообще, доехал он до нее минут за пятнадцать, просто еще столько же пришлось идти пешком, потому что машины, на которых передвигались сотрудники Черного крыла, были приметными, а раскрывать свое присутствие Хьюго не хотелось точно. Потому он оставил транспорт где-то на обочине немногим после поворота, который чуть не пропустил, и отправился дальше на своих двоих, чуть не забыв про сумку, которую обязан был взять с собой. Мистер Прист бы обязательно сказал что-нибудь о том, что Фридкин смотрел слишком много боевиков, и что реальность была совсем не такой, как в них показывается. Мистер Прист бы много чего сказал относительно его идеи отправиться в такое путешествия в целом. Но думать о таком не хотелось. Гораздо большую уверенность Хьюго придавали мысли, в которых тот одобрял его действия. Однако дорога в пятнадцать минут может оказаться чертовски длинной, когда в голове у тебя есть намек на то, что не внушает оптимизма. И с каждой секундой намек превращается во что-то большее. Если бы Прист был не на операции по захвату и не должен был связываться с ним вообще, все было бы проще, но тот, как назло, не просто уехал осматривать Бергсберг, но еще и нашел Дирка Джентли. И вопреки тому, что это обстоятельство Хьюго безумно радовало, был во всей этой ситуации недочет, который очень мешал. Если бы Дирк Джентли не был обнаружен, вряд ли тот стал бы использовать рацию, вряд ли бы обнаружил, что ему не слишком умело врут, вряд ли бы звучал так, как звучал. Боже, от этого «только будь осторожен» у Хьюго до сих пор бежали мурашки по спине. Как только Прист произнес эту фразу, наполненную таким плохо скрытым отчаянием, Фридкин хотел, было, сказать все как есть. Признаться, куда он отправился, просто чтобы тот знал, где он. Он готов был на все в тот момент, лишь бы убавить концентрацию этого чувства в голосе Осмунда. Но как только он попытался претворить эти намерения в жизнь, тот отключился, отвлекаясь на операцию, которой был занят. И Хьюго, честно говоря, чувствовал себя очень виновато. Это, пожалуй, отяжеляло его путешествие сильнее всего. Даже идти становилось труднее, когда в груди возникало это назойливое чувство, которое, не переставая, говорило: «Это все из-за тебя». Оставалось лишь надеяться, что все те эмоции в голосе Приста ему послышались, и тот не волновался о нем или делал это не настолько сильно, чтобы по-настоящему страдать. Да хотя… это ведь глупость, правильно? Да, он не хотел, чтобы Хьюго в это ввязывался, но ведь все это было исключительно из-за… чего-нибудь. Точно не из-за того, что Фридкин был для него важен. Это ведь невозможно. Прист был полной ему противоположностью, зачем бы ему считать такого человека, как Хьюго, важным? «Хватит», приказал он себе, намеренно ускоряя шаг, «я просто осмотрюсь здесь, вернусь, и все будет хорошо. А если все будет хорошо, зачем ему на меня злиться?» Такой аргумент показался Хьюго достаточно логичным для того, чтобы продолжить движение, что он и сделал. Когда на горизонте показался крутой обрыв, он остановился. Это была песчаная местность, вокруг не было никого и практически ничего. Редкие сухие кусты, торчавшие из земли колючки, ни одного дерева. Единственными объектами были каменные холмы. Некоторые из них были высотой не больше, чем взрослый человек, некоторые были повыше, только один был почти огромным, настоящей горой, за которой, наверное, простиралась точно такая же местность, и за ними, наверное, было бы замечательно спрятаться. Минус был в том, что они были редкими, а Хьюго должен был подобраться как можно ближе. Но нужно было начать хоть с чего-нибудь, потому он вытащил из кобуры пистолет и встал за один из небольших холмов, прислушиваясь. Попытка различить хоть что-то кроме тихих глухих звуков, с которыми ветер путешествовал между препятствиями, не увенчалась успехом, потому простоял в том убежище Фридкин недолго. Раз звуков не было, значит, можно было переместиться подальше вперед. Пытаясь отвлечься от мыслей, которые внушали чувство тревоги и страха, потому что ничего не внушает тревогу и страх так сильно, как неизвестность и тишина, которая по идее должна была нарушаться хоть чем-то, Хьюго подумал, что намного разумнее было бы прийти сюда ночью, потому что вся его одежда со вступлением на новую должность как-то незаметно поменяла свой цвет на черный. Да уж, в темноте он был бы не различим. Возможно, подумать об этом следовало примерно на пятьдесят километров пораньше, но раз уж сделать это он не догадался, нечего было и жалеть об этом. Гораздо практичнее было бы сконцентрироваться на насущной ситуации. С этим та часть Фридкина, которая отвечала за принятие стратегических решений, согласилась, поэтому, убедившись, что его было не видно, он огляделся по сторонам. Ничего из того, что он видел, не было похоже на убежище супер-злодеев. Разве что… вдалеке что-то чернело. Быстро выдохнув пару раз, как пловец перед заплывом, Хьюго сжал покрепче пистолет и перебежал за другой холм, который располагался еще ближе к неопознанному пятну. И в тот момент, когда он занял новую позицию, ему послышались голоса. Значит, он был к ним близко, и выглядывать теперь было опасно. До этого он их голоса не слышал и потому не мог судить, они это были или нет. Так уж получилось, что в тот момент, когда они впервые были так близко друг к другу, он стоял в ванной комнате, сжимая изо всех сил батарею и стараясь не издавать ни звука, глядя на то, как к нему приближался Прист, в глазах которого горела чистая ненависть. Быстро поняв, что подобные воспоминания ему, скорее всего, не помогут, Хьюго тряхнул головой и, не успев даже обдумать подобное решение, на секунду выглянул из-за холма. Так вот, что это было. Пещера. Неглубокая, даже странно, что она так темнела, ведь солнечный свет по идее должен был давать в ней хотя бы минимальное освещение. Фридкин не знал, аномалией это было или нет, но Темору, видимо, было по кайфу находиться в таких условиях. Наверное, будь они бездомными, то искали бы ночлег в комнатах ужасов. Продуманно было бы с их стороны. И еда в виде страха других людей и тепло. То ли нервы у Хьюго были не к черту, то ли сам он был сумасшедшим человеком, но такая картина его почему-то развеселила, и он улыбнулся, стараясь сдержать смех. Однако мозг по-предательски воспроизводил все новые и новые детали. Тот длинноволосый в бирюзовом пиджаке в голове Хьюго стоял где-нибудь за поворотом темного коридора и сушил свою шевелюру, фен издавал бы звуки, которые в условиях комнаты ужасов казались бы ужасающими, и люди думали бы, что там притаился кто-то страшный. «Надо будет рассказать мистеру Присту», — подумал он весело, и это веселье, видимо, ненадолго отключило его сознание, потому что когда он выглянул во второй раз, то задержался в таком положении на больший промежуток времени, чем в первый. Те сидели в кругу и о чем-то разговаривали. Неожиданно, тот, с длинными волосами, как-то странно и неестественно дернулся, затем поднялся и посмотрел в противоположную от Фридкина сторону. Как раз в тот момент, когда его голова начала поворачиваться как раз-таки в ту сторону, где стоял Хьюго, он быстро спрятался обратно, стараясь успокоить колотившееся в груди сердце. Может, мистер Прист не преувеличивал, и те были способны различать даже самые тихие звуки, в том числе то, как стучал его пульс? Класс. Что еще они умеют? Нет, типо, ладно, супер-слух — это не такая уж и редкость. Взять хотя бы оборотней. Но, блядь, может, они еще что-нибудь могут? Определять присутствие человека по изменению электромагнитного поля? Выворачиваться наизнанку? Плеваться кислотой? Возможно, все-таки стоило дочитать их досье. Но, как уже говорилось, жалеть о том, чего ты не сделал, как минимум непродуктивно. В ситуации Фридкина, по крайней мере. Голоса стали будто бы громче, и Хьюго не представлял, что ему делать. Он все еще не мог разобрать ни слова, но был уверен, что ни о чем хорошем конкретно для него те говорить не могли. Он лихорадочно соображал, было ли хоть что-то, что могло бы хоть на сотую долю уравнять их позиции. В сумке у него лежали нож, дополнительная обойма и, на самый крайний случай, граната. Однако подумать, что, возможно, крайний случай уже наступил, он не успел, потому что почувствовал, как ему зажали рот рукой и дернули куда-то назад. Холм, за которым он прятался, начал стремительно отдаляться, и за ту секунду, пока это происходило, и обзор закономерно становился больше, он успел увидеть, что теперь все пятеро мужчин стояли, причем не в пещере, а распределившись по местности. Вид у них был такой, будто они что-то искали. Хьюго мог буквально видеть, как они принюхивались. Благо ни один из них еще не успел дойти до того места, за которым он прятался. Это было замечательно, и ситуация могла бы складываться просто чудесно, если бы его не тащили куда-то. Хотя секунду… если все пятеро были в поле зрения, то кто тогда… — В машину. Быстро. Честно говоря, слыша такой голос Приста, Хьюго готов был побежать от него куда угодно, даже к Темору, чтобы попросить приютить его в их пещере, пока буря не уляжется. В нем не было той ненависти, которой он так опасался, хотя некоторое неодобрение, конечно, слышалось. В большом количестве. В большем, чем то, которое могло обещать Хьюго избежать участи быть как минимум расчлененным. Да, когда Осмунд говорил, что разозлится, он, очевидно, не врал. Хотя сомневаться в этом хоть на секунду было глупо, даже по мнению Фридкина. Но не только это заставляло его бояться. Даже не будучи особо сильным в распознавании чужих эмоций, Хьюго не составило труда услышать по голосу Приста, что тот был в ужасе. Да, это был настоящий ужас, причем такой, какого Фридкин до этого не слышал в голосе человека. Даже в фильмах. И вот от этого ему стало по-настоящему страшно. Раз уж Осмунд относился к ситуации так, то, значит, они действительно были в глубокой заднице. И все это благодаря ему. Как только его дотащили до того самого огромного холма, стоя за которым можно было, не боясь, выпрямиться во весь рост, он развернулся к нему лицом, желая немедленно начать извиняться за свое решение, но едва набрал воздуха, Прист снова зажал его рот рукой, говоря при этом почти неразличимым шепотом. Стой Хьюго чуть дальше, он бы подумал, что это было одной из строчек песни, которую напевал ветер, наблюдая за ними. — Молчи. Все позже. — его губы почти не шевелились, а в конце он и вовсе перешел на шипение. — В машину. Только теперь Хьюго заметил то, о чем Прист говорил, и сразу же засомневался, что то был человеком, а не каким-нибудь андроидом. Потому что если сам Фридкин оставил транспорт в двух километрах отсюда, Осмунд каким-то непонятным образом остановился прямо, блядь, за холмом. И, даже стоя в каких-то пяти метрах от него, Хьюго не услышал звук, с которым машина подъезжала. И, может быть, он бы даже послушал то, что ему приказывали сделать и сел бы в нее. Он бы обязательно так и поступил, потому что, честно говоря, был уверен, что «осмотрелся» уже достаточно, да и выражение лица Приста говорило о том же, только с большим сарказмом и злобой. Если бы не одно маленькое обстоятельство. — О-осму-унд, — пропел голос над их головами, растягивая гласные, — я знаю, что ты там! По лицу Приста Хьюго видел, что тот медленно терял надежду на то, что они сумеют выбраться. В глазах у него плескались гнев, разочарование, страх, отчаяние и еще что-то, что сам Фридкин определил бы как подведение какого-то итога. Словно прощание. Он почувствовал, что сам задыхался от такой же гаммы эмоций, не мог поверить, что стал причиной всему, что происходило. Боже, если бы он сидел в Черном крыле и не высовывался, ничего бы не произошло! Ему бы не пришлось смотреть на то, что творилось у Осмунда в глазах. Хьюго затопило ненавистью к себе и к своей глупости, он хотел, было, начать немедленно извиняться, признавать то, что был идиотом, что Прист все это время был прав, готов был умолять простить его на коленях, но был остановлен взглядом, который окинул его с ног до головы. То, что его наполняло, могло быть принято за презрение, и Фридкин, может, и понял бы это так, если бы не следующие слова, которые заставили его проглотить все, что крутилось на языке, и забыть, как дышать. — Бери машину и уезжай. — прошептал тот, направляясь вперед, навстречу тем людям, затем остановился на секунду, и теперь презрение в его голосе было, пожалуй, неподдельным. — Хорошая работа. — Мистер Прист, нет… — Мистер Прист, да. Даже думать о том, чтобы поступить так, как говорил Осмунд, было страшно. Нет, это даже не обсуждалось! Да, Хьюго поступил, как первосортный идиот, но если у него и была возможность укрепить свои позиции относительно поступков такого рода, то она проявилась бы в бегстве. Нихера. Он не бросит его. Лучше он погибнет здесь, лучше пусть они найдут его, но он не бросит Приста. — Тебе страшно, и он учует это. Я сказал: уходи. Все что мог, ты уже сделал. И, произнеся это, Прист вышел из-за холма, направляясь навстречу Темору. А Хьюго мог лишь стоять, пытаться проглотить ком в горле и думать о том, что же он наделал.

***

Поездка до обрыва прошла, пожалуй, даже лучше, чем Прист ожидал. Дирк, который, садясь в машину, выглядел так, будто ему только что пришлось сжевать ведро лимонов, стал как-то повеселее и поактивнее. То ли неожиданные обстоятельства так взбодрили его, и он радовался, что они поехали не прямиком в Черное крыло, а навстречу приключениями, которые он обожал, то ли… боже, ну в самом деле, как будто Дирку Джентли много нужно было, чтобы говорить без конца. Сперва Прист даже пытался прислушиваться, ведь была серьезная вероятность того, что Джентли выболтает что-то, что объяснит и его исчезновение, и фиолетовую хуйню, и то, куда пропал его друг Бротцман. Но надежды оказались напрасными, потому что, если тот и говорил что-то интересное, оно относилось к делу Лидии Спринг. Осмунд даже посмеялся над этим вслух. На резкую тишину и немой вопрос он ответил так: — Ты третий человек, на которого я хочу повесить счетчик, чтобы проверить, с какой скоростью работает твоя речь. Первый — это мой помощник Гэри, ты его, наверняка, знаешь, — подумав, что, раз уж Дирк говорил без остановки, он мог ответить тем же, да и к тому же нужно было на что-то отвлекаться, чтобы не поддаваться панике, Прист начал рассказ «Слишком разговорчивые люди, и их количество в моей жизни». — Да, точно, — улыбнулся тот, и Осмунд подумал, что у Гэри, пожалуй, была своя супер-способность — даже несмотря на то, что он был в команде плохих парней, он всем нравился, — он много говорит. Но интересно! — Второй человек — это, понятное дело, ты, — продолжил он с улыбкой, которую даже можно было назвать дружелюбной, правда, через пару секунд она стала более тусклой, — а за третьим мы едем сейчас. Да и сам Дирк при напоминании о Теморе как-то осунулся и перестал улыбаться. Затем покачал головой. — Не могу поверить, что они вернулись. Да, по крайней мере, в этом они были похожи. Не только с Джентли, но и с другими объектами. Темор сумел запомниться им всем. — Я тоже, — вздохнул Прист, стараясь не отвлекаться от дороги, потому что ехали они по понятной причине на скорости почти сто пятьдесят миль в час. Подумав, что умереть в автокатастрофе лучше под веселые мысли, чем под мысли о шевелюре Голдрита, он постарался улыбнуться заново, — так что там с Лидией Спринг? Нет, серьезно, это в последнее время напоминало какую-то тенденцию. Ладно Мартин, это Прист бы еще понял, в конце концов они, в самом деле, говорили на довольно похожем языке, но Дирк Джентли… и самое обидное и паршивое было то, что он не был уверен в том, что это из-за нервозной ситуации. Господи, в кого он превратился? Однако Икарус его внутренних метаний не видел и потому продолжил, польщенный его интересом. Даже понимая, что тот спрашивал, смотря на события своим злодейским взглядом работника Черного крыла, Дирк продолжал рассказывать со всеми подробностями и эмоциями, ими вызванными, потому что так было всегда, когда речь шла об успешно раскрытом деле. На моменте, в котором они с Тоддом пробрались в отель и встретились с Патриком Спрингом, тот неожиданно замолчал. Прист бы посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы понять, что было не так, но ему даже не пришлось оборачиваться, потому что тот всю дорогу высовывался с заднего сидения, и его голова была в нескольких сантиметрах от Осмунда. И это делало тот факт, что Прист не раздражался болтовне Джентли, удивительным вдвойне, потому что все звуки в связи с таким коротким расстоянием между его ухом и ртом Дирка были громче допустимого. Но он все еще не мог понять, что вызвало такую заминку. Единственным изменением был Вазовский, который, до этого спящий под пассажирским сидением, выпрыгнул наружу, занимая место не под ним, а на нем непосредственно, затем покосился в сторону колена Осмунда, на что тот быстро среагировал. — Нет, даже не думай. Знаешь, вообще-то мог посидеть там до конца поездки и не уничтожать мою репутацию своим появлением. Кот в ответ на такие возмущения полез туда, куда смотрел, а именно — на чужие колени. И Прист, подняв голову к потолку, тяжело вздохнул, всерьез предполагая, что тот все понимал и сделал так ему назло. Потому что иначе такое предательство объяснить он не мог. Однако реакция Дирка на такое удивила его даже сильнее, чем предполагаемое человеческое начало в животном. — Откуда у вас этот кот? — спросил тот пораженно, и Прист понял, что во всем мире существовало слишком много вещей, о которых Дирк был осведомлен, а он — нет. — Подобрал по дороге в Бергсберг, а что такое? — Я думал, его забрали… — тот продолжал пялиться на Вазовского, который пялился в ответ, и было похоже, будто они общались на каком-то известном лишь им двоим языке. — Объяснишь, может? — такой вариант коммуникаций Осмунду никогда не нравился. Когда перед ним сидели и говорили загадками, вместо того чтобы сказать все, как есть. Дирк, неожиданно, опустил взгляд в пол, затем нахмурил брови и покачал головой. — Думаю, сейчас не самое подходящее время… потом объясню. Только напомните, ладно? И на этой таинственной ноте общение, наполненное даже большим количеством странностей, чем обычно, завершилось, а ему на смену вернулось то, при котором Дирк рассказывал о том, как водил Феррари, а Прист старался вслушиваться, чтобы эта болтовня заглушила все самые страшные мысли. Всю дорогу он надеялся, что ошибался. Он вообще в последнее время заметил, что как-то непозволительно много времени уделял этому чувству. Но изменить это было, к сожалению, не в его силах. Об этом надо было думать раньше, когда Прист только начал замечать, что много времени он, к тому же, уделял мистеру Фридкину. Но и это обстоятельство было от него независимо. И, несмотря на это, он делал все, чтобы предотвратить ухудшение ситуации. Однако когда они подъехали к такому пиздецки знакомому месту и остановились за большим холмом, Осмунд понял, что ситуация без его спроса ухудшилась до критической отметки. Увидев стоящую впереди черную фигуру, он почувствовал, что вся надежда, которую он возлагал на то, что неправильно понял Кена, или Кен неправильно понял Фридкина, самая большая надежда в его жизни стремительно улетучилась. Почти не слыша собственного голоса, он приказал Дирку сидеть в машине, прекрасно понимая, что это было необязательно. Тот скорее согласится остаться в Черном крыле на всю жизнь, чем встретится с Темором. Он тоже видел их, а они видели его и все то множество страхов, которые хранило его сознание. Единственным, что тот произнес, было даже не испуганное, а напряженное и собранное: — Возьмите кота с собой, мистер Прист. И Осмунд в тот момент, пожалуй, готов был поверить в то, что все во вселенной было взаимосвязано, и Дирк Джентли априори не мог посоветовать херни. Такое единение напрягло бы Приста, но в тот момент ничего не могло напрячь его сильнее, чем Голдрит, который явно успел почувствовать, что за ними наблюдали, и теперь искал того, кто этим занимался, вместе со своими друзьями. Сильнее, чем Хьюго, который стоял еще ближе к ним, и на лице которого было написано гораздо больше. Не просто удовольствие от осознания того, что добыча сама пришла к ним, как в случае Темора. Страх, раскаяние, принятие неизбежности поражения, но при этом всем еще и готовность сражаться до последнего. И от осознания того, что тот делал это не ради себя, потому что Фридкину лично такой риск не сдался, Осмунд сглотнул, вопреки ситуации ощущая, как из-за собственной бури отрицательных эмоций остро чувствовалось то, что он все это время пытался подавить, но в итоге сдался. Потому он, не медля, закинул Вазовского на плечо и, не глядя на Джентли, тихо открыл дверь машины, выбираясь наружу. И дальше было не легче, потому что выражение лица Хьюго приобрело новые оттенки, среди которых было точно такое же проявление того нежелательного чувства. Осмунд прекрасно знал, что, хоть пистолетом угрожай, Фридкин никуда не уйдет, но не мог не предпринять такую заведомо бесполезную попытку. Возможно, тот сумеет проглотить это глупое чувство, возможно, Прист ошибся, и оно было совсем не такое сильное, каким казалось на первый взгляд, возможно, он послушается и уедет на базу. И тогда появится шанс, что все закончится, что его смерть и вид его мучений насытят их. Это ободряло на пути к Голдриту, встречавшему его с широкой улыбкой до самых ушей. Однако Прист знал: тот мог порвать свой ебучий рот в попытке показать радость от их встречи, и даже это не смогло бы отвлечь его от ощущения безысходного взгляда в спину. Но он так же знал то, что отвлечься придется в любом случае, и пять человек напротив только подтвердили такое убеждение. — Я не могу поверить, — начал тот свою, наверняка, тридцать раз репетированную речь, — опять ты находишь нас сам, Осмунд! «И каждый раз благодаря одному придурку», — подумал он, но вслух, конечно, ничего не сказал, потому что тайна личности и безопасность этого придурка были для него превыше всего. — Я надеюсь, в этот раз мы поболтаем немного подольше, ты ведь не против? — Ну что ты, когда я был против, приятель? — произнес Прист непринужденным тоном, понимая, что кроме этого не мог сделать ничего, затем указал в сторону Голдрита. — Новая укладка? — Смешно, — пробормотал тот без намека на былую улыбку. Всякие замечания относительно прически всегда задевали его сильнее, чем что-либо другое, — нет, серьезно, Прист, какого черта ты здесь делаешь? Ты бы не стал приходить сюда без подкрепления, но я никого не чувствую. И вряд ли ты проделал такой путь, чтобы поболтать. «Промолчать или пошутить, что проезжал мимо?» — прикинул тот, тратя секунду на то, чтобы выбрать второй вариант и произнести его с самой милой улыбкой, на которую был способен. Однако Голдрит его стараний не оценил. Осмунд искренне надеялся, что тот, в отличие от него, не прикалывался и на самом деле не чувствовал присутствия Хьюго, потому что тот послушал его в кои-то веки и был уже далеко отсюда. Четверо идиотов стояли за его спиной, сверкая своими идиотскими лицами, пока их главарь гадко ухмылялся. Хотя, может, тот был уверен, что делал это не гадко, но Осмунд, к своему сожалению, имел возможность смотреть на это со стороны. — Этот кот у тебя на плече — твоя новая команда? — он усмехнулся. — А что же старая? Не говори, что их больше нет. Они нравились мне, и к тому же, ты не представляешь, как бодрит мысль об их убийстве. О нет, Прист мог себе представить, и чем полнее были его представления, тем острее он чувствовал, как страх вытеснялся гневом. Голдрит, пожалуй, был не первым, кто желал им смерти. Хотя нет, все-таки до него, наверное, никто не хотел этого так сильно, и все же, именно когда он говорил об этом, Осмунд злился, а не просто смеялся, говоря этим: «Выкусите». Ублюдок тем временем продолжал под ухмылки сзади стоящих и свою собственную: — То есть, это все, что у тебя есть? Это, — он указал на кота, который по причине того, что все убеждения Приста разделял безоговорочно, смотрел в ответ презрительным взглядом, затем на кобуру, — и пистолет. И ты пришел к нам. Прежде чем я снова спрошу, для чего, может, посмотришь на то, что я могу этому бойскаутскому набору противопоставить? То ли Осмунд нервничал слишком сильно, то ли его подсознание само так решило, чтобы не бояться еще сильнее, но только теперь он обратил внимание на то, что все пятеро держали в руках. Ему даже не хотелось думать, какие свойства и функции были у этого. Вообще, издалека, наверное, можно было принять это за пейнтбольную винтовку. Ох, как же Прист хотел посмотреть на Голдрита с пейнтбольной винтовкой в руках. Но тот, к сожалению, стоял с чем-то намного более опасным, прекрасно это понимал и оттого ухмылялся намного более гадко, чем в мотеле. Оружие на первый взгляд состояло из того же, из чего состоит обычный автомат, только где-то около курка у него был отсек с какой-то жидкостью, которая напоминала фосфор. Даже при таком солнце, которое висело над их головами тогда, можно было видеть, как она слегка светилась. — Я испробовал его на всех своих друзьях, — пробормотал Голдрит нарочито рассеянно, пальцами легко поглаживая корпус этой хуйни, — чтобы, знаешь, в такой момент, как этот, не было сюрпризов. Но теперь можно не волноваться, со своей работой он справляется. — Уверен? Выглядят слишком хорошо для тех, кто прошел через подобное, — он указал на остальных членов проекта Темор, — я имею в виду, для людей их уровня интеллекта — хорошо. А если говорить в общем, то… скажем так, в одну машину с ними я бы не сел, полагаю, идиотизм такой стадии заразен и неизлечим. Голдрит фальшиво рассмеялся так, словно они оба были взрослыми женщинами, которые общались друг с другом только потому, что их состоятельные мужья являлись друзьями, но не упускали возможность завуалированно полить друг друга дерьмом. Вряд ли его беспокоило то, что Прист думал о его сообщниках, его вообще мало вещей на этом свете беспокоило, кроме собственной персоны и мирового господства. От последнего он был далек, но, чтобы этого никто не замечал, значение собственной персоны он предпочитал расширять примерно до такого же масштаба и относить к ней все, что попадалось под руку. Поэтому на это оскорбление его команды он ответил так, словно бы Осмунд оскорбил конкретно его. — Видишь ли, в этом вся проблема неимения под рукой подопытных крыс. Пришлось выдумывать противоядие. Конечно, тяжело было найти базу для подобного, люди редко боятся того, что может спасти их от смерти, по большей части происходит обратная ситуация, но мне повезло. — Любил химию в школе? Прист не знал, почему на каждую фразу Голдрита он находил ответ, причем такой, от которого у того скрипели зубы, хоть он и старался улыбаться. О да, это была его почти самая главная черта: он думал, что был единственным человеком на земле, способным определять эмоции других, даже когда они были скрыты. Да, ему явно было много чего узнать об этом мире. Однако даже на колкости тот не отвечал, и от этого Присту было еще хуже. — Не волнуйся, у тебя будет возможность посмотреть, на что оно способно. — Убьешь меня прямо сейчас? — усмехнулся Осмунд, хотя усмехаться ему совсем не хотелось. А вот будь он Голдритом, он бы усмехался без конца. Хотя именно этим тот и занимался. Меньше всего на свете он бы хотел быть Голдритом, пока он думал об этой перспективе, ему казалось, что ничего противнее и страшнее быть не могло. Однако когда длинноволосый придурок перестал улыбаться и немного наклонился вперед, принюхиваясь и одновременно прислушиваясь, Прист готов был оказаться кем угодно. В первую очередь Хьюго. Он бы тогда сел в машину и увез его тело далеко отсюда, а потом поменял бы их местами снова. И тогда у Фридкина бы не было возможности не послушать его. Он бы обязательно так и поступил и потому начинал молиться, чтобы выражение «мысль материальна» на самом деле оказалось не пиздежом веривших в странную хуйню людей. Потому что, судя по выражению лиц Темора, они что-то чуяли. Вариантов было немного, и, как бы Присту не хотелось обратного, самым вероятным было именно то, что они обнаружили присутствие Фридкина. Ну конечно, он был здесь, ему же ведь, блядь, не сказали убираться отсюда еще минут пять назад! Голдрит тем временем прикрыл глаза в каком-то приступе блаженства, как будто стоял не посреди пустыни, а на каком-нибудь побережье океана, или как будто лежал на сеансе тайского массажа. Затем выпрямился и открыл глаза, которые посмотрели на Осмунда так, словно могли видеть будущее. И оно им нравилось. — Нет, Осмунд. Не убью. Я же сказал: у тебя будет возможность посмотреть, — он сделал шаг вперед, переходя на шипение, — на то, как я сделаю это с ним. Прист хотел бы сдержать этот рваный вздох, но не смог и даже не корил себя за это, потому что ситуация выходила на охуенно неприятные новые обороты сюжета. И потому что скрывать то, что Голдрит не должен был узнать, было теперь бесполезно. Он уже все увидел и почувствовал. И самым неприятным было то, что Осмунд при всем своем опыте участия в охуенно неприятных ситуациях не видел ни одного выхода. Если он побежит назад к машине, Голдрит его убьет, начнет умолять — Голдрит его убьет, попробует атаковать, и, подумать только, Голдрит его убьет. Все это выглядело так, словно хуже быть не могло, если бы Прист буквально спиной не чувствовал, что где-то сзади, в двадцати метрах от него стоял Хьюго. Стоял, смотрел и не собирался никуда уезжать. Вообще-то, в лихорадочных рассуждениях Приста было допущение. Сперва Голдрит убьет не его, а Фридкина, заставит смотреть, сделает так, чтобы Осмунд сам захотел вырвать себе сердце, лишь бы прекратить это, заставит его умолять. А потом убьет. Звучало это все, как описание ужасно плохого и неудачного дня, в который лучшим решением было бы оставаться в постели и никуда не ходить. Или, например, остаться в Черном крыле и читать досье, потому что тебе тысячу раз сказали так поступить и не соваться туда, где было опасно. Но, конечно, кто Прист такой, чтобы слушать его?! И вот теперь благодаря такому дохера умному вопросу, который Хьюго, очевидно, задал себе, перед тем как привести план в исполнение, Осмунд стоял посреди ебучей пустыни, старался заставить онемевшее тело двигаться, а такое же сознание — соображать. Он не знал, что делать. Мысль о том, что в самое ближайшее время он мог расстаться с жизнью, была неприятной. Что до той, которая сообщала, что в самое ближайшее время это же могло случиться с Хьюго… это заставляло руки трястись, а голову — кружиться. И Присту казалось, что он падал. Однако через минуту падения ему все же пришлось остановиться, потому что Голдрит вернул его в реальность своим мерзким голосом, заставляя сосредоточиться и хотя бы попытаться спасти если не их обоих, то хотя бы Фридкина. — Трэвис? — он не сводил с Осмунда глаз. Еще бы, слишком хорошо было смотреть на то, как тот умирал, не имея на теле ни одной раны. — Отправь его в то особенное место на минуту. Пять мерзких улыбок гнилыми зубами были всем, что он увидел, перед тем как снова провалиться в свой самый страшный кошмар. Прист прикрыл глаза всего на секунду, просто чтобы не видеть их выражений лиц, потому что все и так было плохо, а такие декорации к сцене его падения добавляли к обреченности еще и чувство тошноты. А когда снова открыл их, увидел знакомое место. Все было таким же. Горящее пламенем Черное крыло, мертвая команда и он — единственный, кто выжил и был обязан наблюдать. Куда бы он не повернулся, он был вынужден смотреть на смерть. Он уже привык к этому, или, по крайней мере, старался привыкнуть. Но, даже если бы иллюзия все еще внушала ему прежний ужас, Прист бы не обратил внимания. Во-первых, его отправили сюда не случайно. Вряд ли Голдрит решил перед основной частью своего представления устроить небольшое интро, просто чтобы завоевать внимание зрителя. Хотя, возможно, он хотел вывалить на Приста все, что было, все его страхи, крутить их у него перед глазами, пока смерть не покажется единственным избавлением. Но предпринять хоть что-то, чтобы узнать причину, по которой стоял здесь, под ветром, который поднимал пепел, что прилетал в лицо, он не мог. Зато у него был шанс узнать, что же изменилось. Он хорошо почувствовал это в прошлый раз, когда его отправили сюда из мотеля. Что-то не давало покоя, словно стояло где-то за спиной и тыкало пальцем в плечо, но каждый раз, когда Прист поворачивался, там было пусто. Но не могло же это ощущение быть беспочвенным? Значит, что-то точно должно было объяснять его. Осмунд еще раз оглянулся вокруг. Сзади ничего не было, только небо, соединявшееся с горизонтом, и клубы дыма, которые можно было принять за облака. По сторонам ситуация обстояла так же. И тогда он пошел вперед. Вытаскивать его отсюда пока не торопились, и это, судя по всему, было плохо. Потому что Хьюго остался с ними один на один. Голову словно пилили циркулярной пилой, в глазах периодически темнело, ноги были словно ватные. До этого Прист еще никогда, будучи в смертельной опасности, не чувствовал себя так уязвимо. Он, и правда, не мог сделать ничего. Пообещал себе защищать самого, блядь, важного в жизни человека и так проебался. — Отличная работа, — прошептал он, и на лице дрогнула улыбка. Осмунд продолжал идти вперед, приближаясь к зданию. Он никогда не заглядывал в лица мертвым ребятам, потому что знал, что, несмотря на то, что это была всего лишь иллюзия, видеть такое будет слишком больно. Всегда убежденный, что боль его не пугала ни физическая, ни душевная тем более, он не боялся с ней столкнуться. Но теперь это было необходимо. Поэтому Прист шел и с каждым новым узнаванием чувствовал, как умирало что-то внутри. Питер, Джерри, Стив, Оскар, Уэйн, Майкл — все они были здесь, лежали, раскинув руки, изо рта тянулась красная нить, глаза были влажные и пустые. Ветер поднимал с поверхности песок, от здания летел пепел, и все это постепенно засыпало его когда-то живую и самую потрясающую на свете команду. До ворот оставалось метров тридцать, когда он увидел последнего человека. Посмотрев на его лицо, Прист понял, что с этим он не справится. Рука против воли дернулась и зажала рот, чтобы сдержать крик, глаза поднялись к небу, чтобы не позволить соленым каплям упасть на землю. Гэри всегда отличался от остальных. Он никогда не затыкался, мог бесконечно долго смеяться до слез и говорить всякую чушь, которая порой раздражала, потому что поток ее был, в самом деле, нескончаемым. Именно его глаза просто не могли быть такими мертвыми. Веки были чуть опущены, а по щеке и носу прочертило мокрый след последнее доказательство жизни, которая еще совсем недавно наполняла его тело. На лице его был не покой, а тяжелая обреченность и печаль, словно в самую последнюю секунду он спросил у самого себя, почему день получился таким убогим. И как раз в тот момент, когда ноги подкосились окончательно, и Прист был уверен, что момент его падения настал, что-то привлекло его взгляд. Глаза видели плохо и размыто из-за слез и песка, который в них летел, поэтому все, что он разобрал — это расплывчатое черное пятно. Неожиданная догадка заставила его забыть и о слабости в конечностях, и о том, что вокруг лежали тела команды. Он резко обернулся назад и принялся лихорадочно считать, молясь, чтобы их было не больше пятнадцати. Он считал, сбивался и считал снова, боясь, что не хватит времени. Когда счетчик оказался на отметке четырнадцать, Осмунд повернулся назад к зданию и присмотрелся получше, дыша, как после долгого бега. Как когда за ним гнался монстр. Боже, сейчас тот монстр казался таким ничтожным, что Прист был готов на что угодно, лишь бы оказаться в доме Кардинасов, а не там где стоял, считая трупы. Да, кажется, впереди лежал человек. Это мог быть кто угодно, сотрудник Черного крыла, член команды, которого он по понятной причине почти полностью отключенной головы забыл учесть, и это было бы потрясающе, но Голдрит бы не допустил, чтобы у Приста, пока он был здесь, появлялось желание сказать слово «потрясающе». Но их было ровно пятнадцать. Так он думал, пока осознание не прошило тело. Это такое странное чувство, когда так получается. Кажется, что ты знал это всегда, просто правильная мысль пряталась от тебя все это время. Осмунд почувствовал, как задрожали губы, а из горла вырвалось тихое «нет». Затем опустил глаза вниз. Гэри, рядом с которым он стоял. Он забыл его посчитать. Шестнадцать. Здесь было шестнадцать людей, которые погибли по его вине, и которых он не хотел терять больше всего на свете. Прист перевел взгляд вперед, на пятно, которое теперь было будто бы не таким размытым. — Хьюго… — прошептал он сорвавшимся голосом, перед тем как почувствовал, что его словно засасывало в смерч. Затем все почернело, а его самого выбросило назад, в пустыню. Первым перед глазами вырос обрыв. Боже, как же Осмунд ненавидел этот ебучий обрыв. Может, он ненавидел бы его немногим меньше, если бы на его фоне не стояла группа из его заклятых врагов. Самый главный из них находился перед ним и улыбался, и Прист, глядя на него, почувствовал, что весь страх, который он испытал сегодня, весь ужас и прочие чувства, которые были для него аномальны, не шли ни в какое сравнение с тем, что он ощущал теперь. Вот на этом моменте он готов был умолять. Опуститься на колени и просить Голдрита о пощаде. Предлагать свою жизнь, свои мучения, свой страх и свое сердце, молясь, чтобы тот взял их. Все, что он хотел взамен, — это жизнь для того, кого ублюдок держал в руках. Хьюго стоял на коленях немногим впереди него, а сам он вместе со своей шайкой — позади. Он держал его за волосы, заставляя чуть откинуть голову назад. И Прист почувствовал, что это был конец. Он мог предлагать все, что у него было, и Голдрит бы слушал, но только для того чтобы в конце улыбнуться еще отвратительнее, чем сейчас, и отказаться принимать что-либо. Впервые в жизни Осмунд не знал, что делать, потому что у него не было ни одного козыря, которым он мог бы воспользоваться, и от этого незнания ему казалось, что кости дрожали, а в груди и в голове сидело что-то и рвало его на части, желая вырваться наружу. Ему оставалось только смотреть. Это всегда было единственной вещью, которую Голдрит позволял ему. Ситуацию осложняло выражение лица Хьюго. В его глазах читалось плохо скрытое отчаяние, нежелание умирать и почти полное отсутствие надежды. Они раскаивались. Просили простить их обладателя за то, что поступил как идиот, умоляли и понимали, что больше в их силах не было ничего. Губы были приоткрыты, как будто Фридкин хотел что-то сказать, но понимал, что конкретно в этот момент он бы не смог, словно знал, что это убьет Приста быстрее, чем пуля из фосфорного оружия, которое упиралось Хьюго в спину. Они могли говорить только взглядами, но Осмунд даже таким образом не мог вымолвить ни слова. Чего нельзя было сказать о Голдрите. Еще бы, он репетировал свою злодейскую речь, наверное, с той самой секунды, как оказался взаперти. И все его счастье от того, что у него, наконец, появилась возможность сказать это, глядя Присту прямо в остекленевшие глаза, читалось в его собственных. — Эта история началась давно, — начал он, подняв глаза к небу, словно воспоминания действительно имели для него ценность и навевали чувство светлой грусти, — на свете жили пять ребят. Не слишком хороших ребят, признаю. Но они жили так, как хотели, приносили пользу, ведь давали людям то, о чем они начали забывать, но в чем так нуждались, сами о том не подозревая. Страх. Это ведь базовая эмоция, все должны понимать, что без нее — никуда. Но была группа людей, которые отказывались понимать это. Знаешь, люди, которые за собственной тупостью не видят ничего? Так вот те были как раз из таких. Они входили в состав одной ублюдской организации, которая пошла по следам тех пятерых. Так как любая хорошая история должна прерываться на антракт, им удалось заточить тех в свои стены, но они не смогли удержать их. И тогда один ублюдок решил, что будет охуенной идеей засунуть их капсулу без подпитки. Однако ему не хватило смелости, чтобы уничтожить ее, потому он подписал себе приговор, ведь знал, что когда-нибудь мы найдем выход. Никогда еще Присту не было так страшно от вида чужой злобы, потому что чем сильнее наливались кровью глаза Голдрита, тем сильнее тот сжимал шею Хьюго, который тоже, видимо, понимал, что им не суждено было выбраться. — Все эти годы я ждал этого момента, не смел надеяться на него. Но верил. — он кивнул будто бы сам себе, взгляд его помутнился от злобы и жажды мести. На секунду он даже чуть ослабил руку, уйдя, по-видимому, в воспоминания о чудном времени, которого у него было достаточно, для того чтобы придумать эту эмоциональную речь. Затем очнулся и посмотрел на Приста с еще более широкой и неприятной улыбкой, а тот понял, что сейчас начнется любимая часть этой истории Голдрита. Ничего хорошего это значить, конечно, не могло. — И посмотри, куда нас привела моя вера. Посмотри на себя, Прист. Что этот мальчишка сделал с тобой? Он сжал волосы Хьюго еще сильнее, и Прист понял, что больше не выдержит, этого было слишком много. Слишком много обещаний в глазах Голдрита, слишком много боли в собственной груди, которая становилась невыносимой, слишком много отчаяния в глазах Фридкина и того, отчего у Осмунда перехватывало дыхание, хотя он и так дышал через раз все это время. Там было прощание. Словно Хьюго все понимал и даже почти смирился, но ему было очень жаль, потому что он знал, что его смирение было Присту недоступно. И тот, чувствуя, как легко давались слова, которые вдруг стали такими простыми, несмотря на то, что раньше он бы ни за что не стал говорить их кому-то вроде Голдрита, перебил его, даже не пытаясь претвориться, будто бы ему было все равно. Он умолял и понимал заранее, что это было бесполезно, но просто не мог остановиться. — Голдрит, пожалуйста… делай со мной, что хочешь, но оставь его в покое, он тебе не причинил никакого зла, — чувствуя, как глаза наполнились влагой, Прист поблагодарил их за это, потому что выражение лица Хьюго хоть на пару секунд стало неразличимым, и прошептал, — ты обещал уничтожить только меня. — И я делаю это сейчас, разве ты не видишь? — одержимость в его глазах, появившаяся там вместе с наслаждением от того, как ломал Приста, сменилась презрением, словно он только что вспомнил, что нужно было держать свой напыщенный ублюдский имидж, затем покачал головой. — Ты жалок в своих попытках дотянуться до него. Раньше ты бы скорее умер, чем сказал мне что-нибудь подобное. Раньше мне было бы тяжело убить тебя, потому что я и подумать не мог, что ты, Осмунд, в самом деле способен кого-то полюбить. Но посмотри же, — он опустил голову так, чтобы их лица с Хьюго были на одном уровне, и улыбнулся так, что Осмунд понял: это всё, — мне улыбнулась удача. Прист даже не знал, что настигло его первым. То ли звук выстрела, разлетевшийся по открытому безликому пространству пустыни, который словно олицетворял последний стук его когда-то бившегося сердца. То ли это была та особая, самая сильная вспышка удовольствия и блаженства в глазах Голдрита. То ли взгляд Хьюго, который резко остановился прямо на Осмунде. Словно в замедленной съемке он наблюдал за тем, как на черной рубашке начало расплываться такое же черное пятно, а изо рта Фридкина потекла тонкая струйка крови. Перед глазами была только темнота, среди которой мелькали яркие белые вспышки, которые, на секунду каждая, освещали пространство, где прямо напротив него, в каком-то сраном метре жизнь покидала тело человека, которого он так сильно и безнадежно любил. Эта мысль появилась у него в ничего не соображающей голове молниеносно, словно всегда там и была, такая простая и будто привычная. Прист знал это. Ему это не нравилось, но он это знал, однако, только теперь смысл дошел до него в полной мере. Он стучал по голове тяжелым железным молотом, словно стараясь как можно прочнее закрепить там это осознание. И вместе с ним мысль о том, что все было кончено. Голдрит сухо усмехнулся, глядя на то, как крупно дрожали руки его врага, и, отпустив шею Хьюго, пнул его тело, выбрасывая вперед, прямо к ногам Осмунда. Тот даже не почувствовал, как упал. Просто в какой-то момент он оказался на земле, осторожно переворачивая Фридкина на спину, чувствуя, как того трясло, словно в лихорадке. Его губы дрожали, в горле стояла кровь, руки пытались судорожно разорвать рубашку в том месте, куда попала пуля. Прист был уверен, что, если бы действия Хьюго были немного осознаннее, тот бы попытался вместе с тканью разорвать кожу, чтобы вытащить из-под нее сочившуюся химикатом пулю. Осмунд чувствовал себя не лучше. Не зная, что делать, он мог только наблюдать за его агонией и смотревшими на небо глазами, в которых была мольба. Ту же мольбу он видел в глазах женщины в больнице, сидевшей рядом с мертвым телом мужа, когда она смотрела на автомат в руках Приста, та же мольба, он был уверен, поселилась в его собственных. Снаружи тело горело самым сильным пламенем в мире, внутри все словно покрывалось толстым слоем льда. Это было что-то за гранью, все безнадежие, отчаяние и боль вселенной поселились в его сердце, которое истекало кровью от вида того, через какие страдания проходил его мальчик. Он понимал, что это был конец. Все эти годы он не верил в то, что его ждало. Но, видимо, судьба была на стороне Голдрита, а с ним имела свои счеты. Но, боже, за что должен был страдать тот, кто этого не заслуживал? Ответа у Осмунда не было, как и надежды. Вся она стремительно утекала, так же как и жизнь. Хьюго умирал, и он умирал вместе с ним. И все, что Прист мог сделать, — это осторожно, как никогда, взять его трясущиеся руки в свои и отнять их от ранения, а после — положить голову к себе на колени. Он гладил его по волосам, больше всего на свете желая забрать всю его боль или хотя бы ее часть, старался не смотреть в глаза, потому что чувствовал: если сделает это, не сможет сдержать тот крик, который рвал грудь на части. Это было несправедливо. Еще никогда так сильно Осмунд не желал, чтобы справедливость восторжествовала, чтобы кто-нибудь позволил ему поменяться местами с человеком в его руках. — Да уж, бедный парень… разве он заслужил такой смерти? Голдрит подошел к ним и присел рядом, претворяясь, будто бы разделял боль Приста, который даже не пытался в ярости атаковать его. Сейчас было не время. Сейчас он мог лишь сидеть прямо на земле, держать Хьюго за руку, пытаясь хоть немного облегчить страдания, и смотреть в пустоту, сомневаясь, что хоть когда-нибудь сумеет видеть перед глазами что-нибудь, кроме нее. Тот тем временем продолжал, качая головой. — За что ты его так? Если бы не ты и твое отношение к нему… все, чего ты касаешься, умирает, и дело даже не во мне. — он заглянул Осмунду в глаза, и от произнесенных дальше слов тот, не имея возможности воспротивиться, сфокусировал взгляд на нем. — Ты что же, и правда, думал, что он любит тебя? Ну право, Осмунд, — он тихо рассмеялся, словно разговаривал с глупым ребенком, — ты думаешь, на всем свете найдется хоть один человек, способный на это? Прист неосознанно опустил взгляд вниз, туда, где из пулевого отверстия сочилась кровь вперемешку со светло-зеленым веществом. Слова Голдрита доходили до него так, словно он накрыл голову толстой подушкой, однако от этого было не легче. Даже сейчас он понимал их, потому что они рассказывали именно о том, что сам Осмунд в глубине души понимал. Это все была его вина. Он мог сдержаться, мог контролировать это, мог не позволить чувству одолеть его разум и сердце. Мог, но не стал, пошел на поводу у соблазна хоть раз в жизни ощутить, каково это — находить радость в том, что определенный человек просто существует на этом свете. Когда он осознал, что употребление настоящего времени по отношению к Хьюго было более неуместно, Прист почувствовал, что по щекам потекли слезы. Все это было из-за него. Поняв, что нужный эффект оказался достигнут, Голдрит поднялся на ноги, но не отошел, только перехватил поудобнее оружие и посмотрел на Приста сверху вниз. Тот понял, что должно было случиться с минуты на минуту, и ждал этого всей душой, надеялся, что даже у такого пропащего человека как главарь Темора хватит милосердия на то, чтобы пристрелить его. Этой фосфорной пули он ждал, как не ждал ничего в своей жизни. А тот, прекрасно это понимая, тянул время, наслаждаясь видом двух уничтоженных людей перед ним. — К этому все и шло, это было предначертано, Осмунд, понимаешь? И даже если мне предначертано что-то еще, ничего уже не будет лучше твоих глаз сейчас. Дай мне еще полминуты, я на них посмотрю, — прошептал тот зачарованно и в самом деле начал пялиться на него, не моргая, — а ты смотри на него. Смотри в его мертвые глаза и запоминай. Ты умрешь, глядя на них, и это будет с тобой всегда. И на этом нашу историю можно будет считать завершенной. Прист почувствовал, что воздух перед ним как будто бы рассекся чем-то, и понял, что скоро его ждало облегчение. Хьюго не шевелился в его руках, и он старался думать о чем угодно, только не об этом, потому что, даже если он умрет через пару секунд, они все равно будут наполнены агонией. Поэтому он очень постарался подумать о Вазовском, который слез с плеча и сидел где-то рядом с ними. Через мысли Осмунд пытался передать ему команду бежать. Но тот лишь продолжал сидеть на одном месте, не сводя глаз с людей перед ним. Он словно совсем не боялся, что гнев злого человека мог обрушиться и на него, только скорбел, всем своим кошачьим существом сочувствуя обоим. И, несмотря на то, что он знал нечто, чего не знал Осмунд, сердце его разрывалось только от одного взгляда на него и на затихшего человека рядом. Прист тем временем понял, что время пришло. Сейчас, прямо сейчас он сможет забыться, только бы Голдрит больше не тянул резину и прикончил его поскорее. Он был близок к тому, чтобы поднять на него взгляд и умолять. Плевать он хотел на насмешку, на презрение, на осознание собственной победы, хотелось просто покончить со всем, и, если мнение о нем как о жалком человеке, которое, наверняка, невербально передаст ему ублюдок, будет ценой, он согласится быстрее, чем успеет обдумать это. И в тот момент, когда он готов был сорваться и пристрелить себя самостоятельно, надеясь, что у него хватит времени на то, чтобы достать пистолет из-за пояса, раздался выстрел. Осмунд все ждал, пока придет физическая боль на смену той, что разрывала на части все его существо, ждал пока почувствует, как кровь покидает тело, как прожигает его фосфор, пока услышит гнусный смех. Глаза его были закрыты, потому что это все еще был единственный способ ненадолго сбежать из реальности, где Хьюго был мертв, где уже никогда не должен был звучать его чистый смех, странные фразы, где больше ни у кого не будет таких прекрасных глаз и улыбки. Он ждал, пока покинет этот убогий мир, но боль все не приходила. Не мог же он умереть так быстро? Нет, Темор бы этого не допустил. Значит, в него не выстрелили? Или выстрелили… не в него?