Every villain has a plan

Ровно в тот момент, когда Прист хотел открыть глаза и убедиться, в чем бы то ни было, почувствовал то, что заставило затаить дыхание и еще немного времени провести в темноте, потому что менять положение было страшно. Руки его в секунду оказались пусты. Он не почувствовал, как тело Фридкина кто-то забрал, не почувствовал, что тот шевелился. Тяжесть просто исчезла. И это уже стоило риска. Он снова подумал о том, что было бы неплохо посмотреть на то, что творилось вокруг, но слишком сильно он не хотел ошибаться в своих самых смелых, отчаянных и полных надежды предположениях. И уже в тот момент, когда веки начали приподниматься, Осмунд услышал голос. Всего два слова, но они были тем, что он уже не надеялся услышать, был полностью уверен, что такая возможность ушла навсегда. И, даже несмотря на то, что голос, как и все звуки, все еще транслировался в голову, словно через подушку, он узнал его. Боже, он узнал бы его из тысячи и из миллиона голосов, особенно в тот момент. Хотя бы потому что никто, даже после того как они трахались трижды, не продолжал бы с поразительной упертостью называть его «мистер Прист». Из-за слез, все еще застилавших глаза, сфокусировать зрение получилось не сразу. Сперва Осмунд посмотрел на свои руки, которые оказались пусты. Ну что ж, пока все было более чем предсказуемо, он ведь этого и ждал. Даже следы крови пропали без следа. Он все смотрел и смотрел, желая уследить хоть что-то, что объяснило бы это, хотя на самом деле Прист все уже знал. Просто слишком опасно было верить в это вот так сразу. Если его предположения, пусть они подтвердились уже почти на сто процентов, окажутся ложными, он этого не вынесет. — Мистер Прист! Голос раздался теперь как будто бы четче и громче. Так как Голдрит стоял к нему ближе, Прист посмотрел на него в первую очередь. Ну и потому что был еще не готов смотреть в другую сторону. Хотел этого больше всего на свете, но был не готов. Тот стоял, заслонившись своими длинными грязными патлами, и судорожно дышал, хрипя от боли, держась за правую руку, по которой стекала кровь, и которой он до этого сжимал оружие, что валялось на земле, давая небольшую надежду на то, что Осмунд сегодня не умрет. Но едва ли это волновало его, в отличие от того, что находилось слева. Сглотнув вязкую слюну и удивляясь, откуда она вообще взялась, если еще полминуты назад горло было словно простелено наждачкой, он посмотрел туда, откуда шел голос. Однако всякие попытки что-либо рассмотреть ни к чему не привели, потому что, несмотря на временное отсутствие зрения, Осмунд уже давно понял, кто там стоял, кто выстрелил в руку Голдриту, и кто продолжал пытаться докричаться до него. И из-за этого глаза против воли снова наполнились слезами. И если Прист позже вспомнит этот миг, то посмеется над собой. Потому что, да, он впервые в жизни плакал от счастья. Хьюго стоял немногим дальше того места, где Осмунд его оставил, с поднятой рукой, в которой сжимал пистолет, все еще нацеленный на Темор. Абсолютно живой, без видимых повреждений. Все в той же черной рубашке, на которой не было ни одного кровавого пятна, все с теми же уложенными волосами. Все тот же Хьюго, который плевать хотел на все указания Приста, который никуда не уехал и, в конце концов, спас ему жизнь, в то время как сам Осмунд не смог сделать ничего, чтобы спасти его. И пускай все это было подстроенной Голдритом иллюзией, просто моделью возможной ситуации, он завалил этот тест. Но в тот конкретный момент даже это было неважно. Все, что имело значение, стояло с выражением чистого ужаса оттого, что Осмунд не реагировал на окрики, но все еще не уходило, все еще пыталось вытащить его. Прист понял, что прямо сейчас у него было только два варианта: либо он берет себя в руки, и они уходят, либо он продолжает жевать сопли, и ситуация, которая была смоделирована Голдритом, претворяется в реальность. И видя, что было на кону, он заставил себя хотя бы пошевелиться, потому что конечности все еще плохо слушались. Затем даже сумел подняться, оказываясь с патлатым придурком лицом к лицу. Тот смотрел на него с ненавистью, неверием и предчувствием возможного поражения. Ну и с болью от простреленной руки. Услышав гортанный рык, донесшийся откуда-то из-за завесивших лицо волос, Прист понял, что, если он не хотел прослыть дураком, лучше было бы бежать. И как раз в тот момент, когда такая охуенно разумная мысль пронеслась через сознание, как спортивная машина, сзади раздался еще более громкий, пронзительный и прямо-таки требовательный крик. — Мистер Прист! — Осмунд обернулся, видя, что Хьюго замахивался, и понял, что пришло время включить голову, чтобы та активировала двигательную активность более значимую, чем тупое стояние на месте. — Ловите! Хотя здесь у него было преимущество. Все последние события проходили для Приста словно в замедленной съемке, и потому поймать нечто, летевшее в него, было не то чтобы супер сложно. Хьюго действовал быстро, собранно, и Осмунд почувствовал, что такой настрой передавался и ему. Хоть и с трудом. Когда в него прилетело нечто, напоминавшее по форме обычную пишущую ручку, он сразу понял, что это было. Даже не стоял с минуту, взглядом прося и Голдрита, и Хьюго подождать, пока он разберется, что это была за хуйня. Да, забавно бы получилось, если бы те пришли к перемирию, пока он занимался этим. Но, к счастью, на такие меры идти не пришлось, потому что в предмете он быстро узнал одну из новых гранат, огромную партию которых совсем недавно закупило Черное крыло. Радиус их действия был не то чтобы очень большой, около десяти метров, но они были мощными и способными разнести, наверное, что угодно. И как только эта штука прилетела к нему в руки, а затем он посмотрел на Голдрита, который стоял с тем выражением, что Осмунд недавно представлял в своем исполнении, а именно: «Что это за хуйня?», то понял, как же сильно он, блядь, был зол. В один момент каждая черта членов проекта Темор начала раздражать его сильнее, чем когда-либо, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал, смотря на перекосившееся от гнева лицо, скрывшееся за волосами. Этого хватило бы на то, чтобы уничтожить его тысячу раз, но так как на тысячу времени у Приста не было, он решил, что одного должно было хватить. Большим пальцем он незаметно нажал на кнопку активации взрывного механизма, который должен был поднять на воздух все в радиусе нескольких метров примерно через пятнадцать секунд. Затем вновь обратил взгляд на Голдрита и почувствовал, как спокойно стало на душе. Даже колющая боль в груди почти прошла, пока он смотрел в непонимающие глаза. — Я все равно уничтожу тебя… — прохрипел тот, не сводя с него красных глаз. На это Прист только кивнул и улыбнулся так, будто прямо сейчас стоял не с активированной гранатой в руках, посреди пустыни, а на побережье океана, чувствуя на лице лучи восходящего солнца. Такая картина в голове заставила усмехнуться и подумать о том, что ни один океан не заменил бы это выражение лица человека, который еще не понимал, как, но уже знал, что этот раунд он проиграл. И после такой мотивирующей мысли он резко выбросил вперед руку, всаживая гранату Голдриту в правый глаз. Здесь нужно было отдать должное ее форме, потому что вошла она, как по маслу, хотя тот, кажется, такого преимущества не оценил, потому что заорал от неожиданности и боли и схватился за торчавший из глаза предмет, пытаясь выдернуть. Прист толкнул его ногой в живот, откидывая туда, где стояли остальные члены этого сборища фриков, чтобы те примерно через десять секунд не почувствовали себя обделенными, и чтобы их главарь точно не успел вырвать гранату из глаза и отбросить ее в сторону Хьюго. В обычной ситуации он бы обязательно посмотрел на то, как Голдрит падал, кричал и пытался подняться, но ситуация отличалась от обычной, она была почти критической, поэтому Осмунд, подняв кота с земли, побежал. Пока бежал, он решил поступить благоразумно и подумать о том, что каждая эмоция на лице Хьюго, каждое его движение различались все четче, немного позже. Потому что в тот момент, начни Прист заниматься таким, он бы не смог остановиться и запорол бы им всю операцию. Каждый раз, когда в его сознании вспыхивало слово «жив» он делал вдох, каждый раз, когда он бросал взгляд на Фридкина, который не двигался с места, отказываясь уходить без него, он совершал выдох. Прист буквально видел и чувствовал, что тот не дышал. Еще бы, будь у него возможность, он бы сам задержал дыхание. Какой бы разнообразной не была его жизнь, гранаты за его спиной взрывались нечасто. Когда до Хьюго оставалось буквально три метра, Осмунд усмехнулся. Мысленно, конечно, но просто ему не давала покоя мысль, что за этот день он набегался, пожалуй, на несколько жизней вперед. Причем не по своей воле, а по воле обстоятельств, которые не переставали его весьма неприятно удивлять то монстром-людоедом, то взрывом, который, замедлись он хоть немного, мог его зацепить. Хьюго больше не кричал. Когда он увидел, что главный ублюдок целился в Приста, у него, видимо, отказали голосовые связки. Проработав на последнем издыхании еще три фразы, они, после того как Осмунд побежал, отключились насовсем. Даже голова молчала. В ней была лишь звенящая тишина, потому что Фридкин просто боялся. Он боялся дышать, думать и двигаться. Ему казалось, что это может как-то повлиять на ситуацию, и она поменяет направление движения, поворачиваясь к ним задницей. Ему хотелось обдумать очень многое, еще больше ему хотелось сказать, спросить и услышать, но, даже когда Прист добежал до него и, не останавливаясь, схватил за руку, Хьюго сдерживался, да это и не было так сложно, когда он чувствовал, что его держали за ладонь. Это же значило, что оба они все еще были живы. До холма, за которым скрывалась машина, оставалась буквально пара метров. Ни одному не верилось в то, что они победили. Настолько невероятной казалась мысль о том, что где-то там их все еще ждал Дирк Джентли, что совсем скоро они могли оказаться в Черном крыле в безопасности. Она казалась невероятной в такой степени, что и Прист, и Хьюго ждали подвоха. Хотя ждать подвоха, когда ты держишь за руку человека, которого мог потерять за какую-то ебучую секунду, не то чтобы легче, просто… это ободряло. Словно и не было уже хоть чего-то, через что они не могли бы пройти после этого. Однако как бы не было чудесно думать о том, что все могло обойтись без хуйни, фраза «мысль материальна», видимо, не работала. А может, она просто была недобросовестным сотрудником и именно в тот момент, когда была так нужна двум людям в пустыне, задремала на рабочем месте. Потому что никак иначе объяснить резкую темноту было нельзя. Как только изменения в окружающей обстановке стали заметны слишком хорошо, они застыли на месте, оказавшись в тесном пространстве три на три, о чем можно было судить по первичному осмотру, который проходил в тишине. И Присту, и Хьюго просто нужны были те несколько секунд, чтобы пройти все стадии принятия того, что ситуация, хоть и не стала хуже, но, по крайней мере, была далека от идеальной. Сразу после осознания того, что случилась очередная смертельно опасная херня, и всех мыслей, которые такое развитие сюжета сильно не одобряли, они перевели взгляд друг на друга. Каждый увидел в глазах другого что-то свое. Хьюго видел остатки пережитого страха, следы от которого еще блестели у Приста на щеках, неверие, желание сказать нечто, что могло иметь большое влияние. Осмунд видел в глазах напротив слишком много, чтобы выделять что-то, но ему, честное слово, было достаточно, что они были не такими, как у иллюзии Голдрита, что в них вообще было что-то, и от этого каждая эмоция Фридкина казалась ему прекрасной и, как никогда, живой. Однако о своих наблюдениях никто из них не сказал вслух, только в воздухе повис маленький клубок смущения, заставивший их быстро опустить взгляд и отпустить сцепленные до этого руки. После этого к ним снова вернулась собранность и концентрация непосредственно на той дерьмовой ситуации, в которой они оказались. — Очередная иллюзия, да? — спросил Хьюго как-то слишком спокойно, оглядываясь вокруг и пытаясь определить степени убогости их положения. На это Осмунд только покачал головой, чувствуя, как земля, еще недавно будучи совсем сухой, покрылась слоем воды толщиной около пяти сантиметров. — Сомневаюсь, что это иллюзия. Такой ответ не привнес никакого чувства облегчения, и если Прист стоял на месте, понимая, что, будь отсюда выход, он бы уже заметил, то Фридкин отошел от него и начал ощупывать стены. Осмунд прислонился к одной из них спиной даже не для того, чтобы показать какую-то деятельность или заинтересованность в том, чтобы выбраться, просто у каждого человека был предел. Возможно, он был все еще далек от своего, но положение от этого не улучшалось. Он просто устал. Так чертовски устал за этот ебейший день. Он все-таки просто человек. Стена за ним была по ощущениям сделана из толстого металла. Какого конкретно, сказать было тяжело, но вряд ли это имело значение, потому что любой металл будет невозможно пробить без хоть какого-нибудь оборудования. Прист оглядел все три стены перед ним. Затем бросил взгляд за спину. Да, класс, здесь еще и не было замка, который можно было бы попробовать сбить из пистолета. Он бросил взгляд на Вазовского, сидевшего на плече. Для кота, который по идее должен был презирать всякое подобие воды, тот был слишком спокоен, как и Хьюго. Тот ходил по кругу так, словно они были в какой-нибудь комнате ужаса. Типо, да, все это как-то страшно и стремно, но ведь это всего лишь игра. — Только подкоп остается, да? — усмехнулся Прист, глядя на кота. Вода доходила ему теперь до щиколоток и начинала заливаться в ботинки. Он смотрел на Хьюго, продолжавшего ощупывать стены и пинать ногами воду, в попытке разглядеть что-нибудь на земле, и даже не хотел злиться, потому что перспектива выбраться оттуда казалась какой-то чересчур нереальной, а Осмунд, каким бы паршивым человеком не был, хотел бы умереть, думая о чем-то хорошем. Это было бы самым ужасным решением в его жизни: наорать на Фридкина, отвернуться куда-нибудь в угол, оставляя того в одиночестве, и умереть с нахмуренными бровями и с охуенно гадким настроением. Вместо этого можно было сказать что-нибудь. Потому что скрывать что-то, когда за пределы какого-то бункера, в который вы попали, это уже никак не выйдет, было, по его мнению, глупо и бессмысленно. Хьюго тем временем с чувством пнул воду в очередной раз и посмотрел на Приста в отчаянном непонимании. — Я не понимаю, тот, который целился в вас, взорвался! Как тогда…? — он обвел руками комнату, не находя, видимо, литературных слов для описания произошедшего. — Это не он. — мысль о том, что Темор сейчас проходил через еще большие мучения, чем он, немного ободрила Приста. — Голдрит всегда любил копать глубоко, искать что-то, затрагивающее эмоции. Чувства. — Он посмотрел на Хьюго, гадая, понял ли тот. Затем перевел взгляд на потолок, даже не надеясь увидеть люк. — Сюда нас отправил кто-то из его шайки. Они собирают страхи с поверхности, не заморачиваются. Или просто настолько безмозглы, что убеждены, будто нечто материальное может быть страшнее, чем… да ты и сам все видел. Хьюго опустил взгляд вниз. Конечно, он видел. Сперва он смотрел на то, как главный из тех ублюдков шепнул что-то на ухо своему сообщнику, и Прист растворился в воздухе, словно его там никогда и не было. И на этом моменте Хьюго очень испугался, что это было навсегда, что они просто стерли его из реальности. Может, они почуяли его, нашли один из главных страхов и воспроизвели его в жизнь? Не создали иллюзию, а именно материализовали, и теперь благодаря его тупому поступку, благодаря тому, что он боялся, что Осмунд мог исчезнуть по воле Темора или по своей собственной, тот пропал. Каждая новая догадка относительно произошедшего пугала его сильнее предыдущей, и ему хотелось бежать куда-то, что-нибудь предпринять, потому что трясущиеся конечности буквально молили об этом. Голова отказывалась верить и рвалась вперед, больше всего желая получить опровержение самому страшному. И даже когда прошла минута, а затем вторая, ничего не менялось, и Хьюго почувствовал, как бесконтрольно затряслись губы, он продолжал стоять на месте. А затем случилось кое-что очень странное. Длинноволосый махнул рукой, и из воздуха начала появляться его собственная копия. У них не было никаких различий, даже пластырь на скуле был наклеен ровно в том месте, куда его приклеил Прист там, в комнате. Его двойник, материализовавшись до конца, упал на колени и был схвачен за шею, а к спине его приставили пугающее оружие. Смотреть на такое было, конечно, очень неприятно. Особенно учитывая, что тот даже не пытался вырваться, ведь сам Хьюго делал бы это изо всех сил. Да ладно, окажись он так близко к тому ублюдку, ни минуты не медля, убил бы его голыми руками! В тот момент, когда ему подумалось, что было хорошо, что Прист не видел его таким жалким, тот вновь появился, словно из ниоткуда. Сперва Хьюго почувствовал невероятное облегчение, ему даже показалось, будто из глаза что-то потекло, но предпочел не акцентировать на этом внимание. Хотя бы потому, что вся его радость от того, что Осмунд был жив, окислилась буквально за секунду невероятным чувством боли. Тот стоял к нему спиной, но Фридкин даже с такого расстояния разбирал, как у него затряслись руки при виде того, что происходило перед ним. Главарь Темора говорил что-то, скаля зубы, с горящими ненавистью глазами сжимал шею его копии все сильнее. И, в конце концов, отбросил ее вперед с дырой в животе. Едва успокоив трясущиеся руки и слезившиеся глаза, после того как Прист пропал, Хьюго почувствовал, что теперь снова входил в это состояние, только теперь оно ощущалось намного более сильным. Это было ужасно. Однако ощущения эти были оправданы не тем, что он смотрел, как умирал. Просто то отчаяние, которое он увидел в движениях Осмунда было сильнее, чем он когда-либо видел или мог представить. Когда тот упал рядом с ним на колени и прижал к себе, Хьюго изо всех сил сжал зубы, чтобы не позволить всхлипу вырваться из груди. Он стоял так, закусывая губы до металлического привкуса, все то время, что Голдрит разговаривал с Пристом, а тот продолжал держать его копию в руках, искренне веря, что это был Фридкин, что он по-настоящему и безвозвратно умирал. Но когда ублюдок поднялся и навел на Осмунда оружие, Хьюго, даже не успев подумать, вытащил из-за пояса пистолет и, испытывая чувство злобы настолько сильное, что стало страшно, что оно разъест его изнутри, выстрелил. И после череды определенных событий они оказались здесь, в каком-то ящике, в котором едва ли можно было выпрямиться, как следует, в полный рост. Он прекрасно понимал, что все это было из-за него. Он заставил Приста пройти через весь тот ужас, он загнал их сюда, и из-за него они могли погибнуть сейчас и до этого. Поэтому он был просто обязан найти выход. Иначе не простит себе никогда. Еще ни разу в жизни Хьюго не чувствовал себя настолько глупым придурком, и это чувство лишь усиливалось по мере того, как он безуспешно пытался найти хоть какую-то щель или замок. Стойкая ненависть к себе и боль примешивались ко всему остальному каждый раз, когда он оборачивался туда, где стоял Осмунд, и видел, как обреченно тот смотрел перед собой. — Вода… — пробормотал он, отвлекаясь от воспоминаний о недавних событиях, концентрируясь на настоящем. — Ваш или мой? Прист на это тихо и как-то слишком болезненно рассмеялся, опуская голову вниз и закусывая губу, наверняка, сильнее, чем планировал. Ну разумеется, как же иначе? Из всех его страшных воспоминаний кто-то из четверых идиотов выбрал именно то, где он в юношестве зацепился ногой за сетку для ловли рыбы и не мог всплыть на поверхность. Интересно, они досмотрели до того момента, как щуплый мальчишка, живший по соседству, нырнул за ним и перерезал ее, а затем помог выбраться и отдышаться? Осмунд грустно усмехнулся, чувствуя, как вопреки тому, что холодная вода доходила до колен, потеплело в груди. О да. Тот мальчишка, что был младше его в полтора раза, который пытался прибиться к их компании взрослых придурков, слишком много думавших о себе и насмехавшихся над ним. Тот, который вечно болтал без умолку и очень сильно этим раздражал. На которого Прист посмотрел тогда, едва сумев прийти в себя, и спросил: — Как тебя зовут-то? И, получив ответ, рассмеявшись и сказав что-то типа: «Что за тупое имя?», он улыбнулся, глядя в огромные глаза, но уже совсем по-другому, так, как не улыбнулся бы ни одному из своих тогдашних фальшивых друзей, затем протянул ему руку и произнес с самой искренней благодарностью в своей жизни: — Спасибо тебе, Гэри. Однако как бы не было хорошо сидеть там, на берегу, пускай только в воспоминаниях, и разговаривать обо всем на свете, хотя разговаривал, конечно, преимущественно Гэри, нужно было возвращаться назад. Прист открыл глаза и посмотрел на Хьюго, который все это время не сводил с него взгляда, ожидая ответа, и, судя по тому, что он выглядел обеспокоенно, отключился Осмунд надолго. — Сегодня явно не мой день, — произнес он с легкой, почти умиротворенной улыбкой. Если они выберутся отсюда, он обязательно расскажет Хьюго о том, как встретил своего лучшего друга. Тот тем временем опустил глаза и закусил губу, однако, после секундного размышления поднял их обратно, не желая, видимо, выглядеть, как трус, который не может сказать что-то важное, не пряча при этом взгляд. — Мистер Прист, пожалуйста, простите меня. Я не знал, точнее… не понимал, насколько они опасны. Я имею в виду, да, вы говорили об этом и предупреждали, — Осмунд ждал этой части и потому посмотрел на него, говоря этим: «Серьезно?», заставляя Хьюго запнуться и сглотнуть, — многократно. Он, было, хотел сказать что-то еще, но Прист перебил его. Разумеется, Фридкин понимал, что они стояли здесь из-за него, но почему-то Осмунду не хотелось, чтобы тот думал об этом прямо сейчас. Поэтому он махнул рукой. — Если мы не выберемся отсюда, то прощаю, а если все-таки каким-то чудом сумеем, то я наору на тебя в машине, идет? Хьюго улыбнулся, и Прист ощутил острое желание постоять вот так подольше. Чтобы даже вода замедлила свой приток хоть на минуту, потому что было слишком хорошо смотреть на его улыбку после того, как думал, что больше такой возможности у него могло не быть. — Я еще никогда так сильно не хотел, чтобы вы на меня наорали. — А мне кажется, хотел. Иначе я не знаю, как объяснить то, что мы находимся здесь. Ты думаешь, он взорвался? — Осмунду не хотелось рассказывать об этом, потому что он был уверен, что Хьюго этой неприятной детали не знал, но не сумел остановиться. — Нихера, он восстановится через полчаса, прямо как та чокнутая из больницы. Ты бы знал это, если бы прочитал их досье хотя бы до середины, но ты ведь не прочитал, так? Вместо грусти от осознания того, как глупо поступил, Прист увидел на лице Фридкина непонимание. Ах да, конечно. Ведь было много вещей, о которых тот был не в курсе. — Чокнутая?.. — А это ты знал бы, если бы вместо того чтобы ехать за приключениями на свою задницу, сидел вместе с Кеном в комнате наблюдения. В глазах у Хьюго появилось раскаяние. Вообще-то оно было там и прежде, только не в такой концентрации. Если бы Прист только знал, как ему было жаль. Если бы только у него был хоть один шанс исправить содеянное и заставить поверить в это. И самое обидное было в том, что ему почему-то казалось, будто бы такая возможность была, действительно была, просто он не видел ее. Это чувство неправильности буквально разрывало на части, ему казалось, будто бы тело чесалось изнутри, и хотелось немедленно что-либо предпринять относительно этого. Хьюго вновь покрутился на месте, осматривая стены, но ничего. Они все еще были самыми обычными, ужасно крепкими и не подающими никаких признаков наличия на них подсказок. Но должно же было быть хоть что-то? Сложно было поверить, что в таком маленьком и ограниченном пространстве был угол, который он еще не осмотрел. Он обошел всю комнату по кругу раз десять и не пришел ни к каким выводам. Ну почему он такой ничтожный? Почему, совершив какую-то глупость, он не может хотя бы исправить ее? И так было всю жизнь, он пытался, пытался и затем пытался снова, но ничего не выходило. И теперь настала кульминация его тупости. Да уж, понятно, почему мистер Прист так на него смотрел. Он и… — Зачем вам кот? — выпалил Фридкин, не успев обдумать эту фразу и даже заметить, как она пришла в голову. Осмунд посмотрел на кота, затем на него со стойким ощущением, что находился в каком-то сюрреалистичном абсурдном фильме. Сюда бы Дирка Джентли с его умением находить выход из самых запутанных и алогичных ситуаций. И с его загадочными фразами по типу: «Возьмите кота с собой». Блядь, если у объектов был какой-то тайный язык, то с их стороны было ошибкой думать, что им владели все, и не вводить дополнительные инструкции во время разговора с обычными людьми. Хоть одно лишнее слово, о большем Прист не просил. А может, это была такая изощренная месть за все, что он сделал. Теперь уже не имело значения. — Ты не поверишь, Дирк Джентли сказал взять его с собой, он, кстати, сидит в машине, которую, видимо, угонит в самое ближайшее время, потому что мы торчим здесь уже, черт знает, сколько. — Вы поймали его? — радость Фридкина в такой ситуации выглядела страннее обычного. Да, поймал, и что с того, если они умрут? Хьюго, видимо, не понимал такой проблемы, с которой они столкнулись, в полной мере, потому Прист решил внести в разговор еще больше злого сарказма. — И это третья вещь, которую ты пропустил! Сюрприз, мистер Фридкин, это джек-пот! — Постойте… — проговорил тот, даже не дослушав фразу, в которую Осмунд нарочно вложил столько иронии. Выглядел он при этом так, словно мыслями был очень далеко. Неожиданно, Хьюго схватил кота с его плеча и поднес ближе к лицу, вглядываясь тому в глаза. Достаточно долго стоял в таком положении, бормоча что-то себе под нос так, что Прист и слова не мог разобрать. Затем резко повернулся к нему и выкрикнул, заставляя его поверить, что он сегодня умрет не в воде, а от сердечного приступа. — О боже, ну конечно! Мистер Прист, я такой придурок! Пережив первое потрясение и надеясь, что седых волос за эти секунды у него не прибавилось, тот потер переносицу и прикрыл глаза, допуская, что он со своим давлением и отчитыванием довел Фридкина до безумства. А как еще можно было объяснить то, что тот улыбался так маниакально, что становилось страшно, стоял с котом на руках, и оба они выглядели так, словно им было глубоко плевать на воду, доходившую до пояса. Не решаясь приближаться, однако очень сильно этого желая, Прист тихо проговорил: — Устаревшая информация. Боже, ну вот он только что сказал себе, что перегнул палку, которую в такой ситуации нельзя было перегибать, и довел Хьюго до помешательства. Нужно было заставить того забыть про все слова, которые описывали их ближайшую судьбу, соврать, что все будет хорошо, взять за руку, или что там еще делают, когда приходится прощаться с жизнью в компании самого важного человека? Тот, однако, не обратил на замечание никакого внимания, вновь переключаясь на кота и доверительно заглядывая ему в глаза. — Окей, Вазовский, послушай меня внимательно, ладно? Прямо сейчас мы находимся в очень неприятной ситуации. Так получилось, что плохие люди поймали нас в ловушку, и теперь нам очень нужно отсюда выбраться. — Небольшое уточнение: если разговаривать с ним, как с идиотом, он будет смотреть на тебя, как на умственно отсталого. Я проверял. Ладно, если Хьюго так хочет верить во что-то понятное только ему, Осмунд подыграет. Он все сделает, лишь бы тот не боялся. Однако Фридкин выглядел совершенно противоположно, потому что улыбнулся, тихо смеясь и возвращаясь к разговору с котом. Перед этим он посмотрел на Приста так, словно тот ничего, абсолютно ничего не понимал, но при этом Хьюго, кажется, очень хотел, чтобы тот понял и сменил это выражение обреченности на лице хотя бы на самую малую надежду. — Окей, я вижу, что разговариваю с тобой, как с ребенком, извини, больше не буду. Но нам очень нужна твоя помощь. — в этот момент Осмунд подумал, что, возможно, он действительно чего-то не знал, потому что Хьюго стал серьезен. Словно, в самом деле, сейчас решалась их судьба, которая, вопреки всем ожиданиям, могла пойти по иному пути. — Посмотри на эти стены, может, у тебя получится их сломать? По крайней мере, постараться. Хьюго бросил быстрый взгляд на Приста и повернулся к нему спиной. Видимо, их беседа дошла до конфиденциальной части. Однако пространство бункера было маленькое, и звук разлетался по нему, отскакивая от стен, поэтому Осмунд их услышал. И от той информации, которая до него донеслась, он почувствовал, как же сильно ему не хотелось умирать. Он в один миг осознал, каким идиотом был все время. Как отказывался принимать очевидное и потратил все их с Хьюго время впустую, оттягивал неизбежное и дотянул до того, что теперь все могло кончиться, даже не начавшись. И ему показалось, что, если бы у них был шанс спастись, если бы они справились и выбрались отсюда, он бы в один миг перестал валять дурака и первым делом поцеловал бы Хьюго так, как мечтал уже очень давно, наплевав на ебучего Голдрита, на Дирка Джентли, который, сидя сзади, такого, наверняка, не понял бы, и на все остальное. И как же ему хотелось поверить в этот призрачный шанс, который обещал исполнение этого. Особенно после нарочито тихого: — Я прошу не для себя. Думаю, мы с тобой в чем-то похожи, потому что оба хотим спасти этого человека. Но я здесь бессилен, потому вся надежда на тебя. Только не прикончи нас, ладно? Придя, видимо, к логическому завершению беседы и согласию, Хьюго с котом вернулись назад к Присту, который чувствовал, что страх начинал заполонять голову. Вода поднялась уже до самой груди, и вместо того чтобы тратить время на простукивание стен и прочую херню, на которую была хоть какая-то надежда, они стояли на одном месте: один — в меланхоличных размышлениях, другой — беседуя с животным. — Она прибывает, — озвучил свои закономерные опасения Осмунд, даже с закрытыми глазами ощущая, что Хьюго стоял слишком близко. — Не волнуйтесь, у нас есть он, — по голосу было понятно, что тот улыбался, и Прист не справился с соблазном, обращая на него взгляд. Говорят, что когда что-то имеешь, то не ценишь это, а едва потеряешь, понимаешь истинную ценность того, что уже не вернуть. Осмунд вообще-то ценил возможность смотреть на улыбку Хьюго. И он хотел бы, глядя на нее, улыбнуться в ответ, просто чтобы разделить этот момент надежды и показать, что он не боялся, однако, как бы сильно он этого не хотел, голос его прозвучал скорее жалко, чем счастливо. — Хьюго, причем здесь кот? — Новость дня, мистер Прист, — тот блестел своими невозможными глазами даже в темноте бункера, и Осмунд понял, что впервые за этот день тот знал что-то, чего не знал он, а не наоборот, — это не кот. И как бы убедительно Фридкин не выглядел в своей радости, Прист чувствовал, что не справлялся с этим. Да, он работал в Черном крыле очень долго и был готов ко всему, но в тот момент ему хотелось бы большего доказательство, чем фраза «это не кот», произнесенная с котом в руках. Он не удержался и вновь закрыл глаза, поднимая голову к низкому потолку, надеясь изо всех сил, что Хьюго простит его за непонимание и отказ верить ему. — Я не понимаю, что происходит, и, честно говоря, а в такой ситуации говорить можно только честно, я не думаю, что мы выберемся отсюда, Хьюго. Так что, может, будет лучше не тешить себя ложными надеждами, а просто постараться… Он не договорил, потому что голос сорвался. Еще никогда ему так сильно не хотелось отмотать время назад и взять Хьюго с собой в Бергсберг, исключая возможность того, что он уедет к обрыву и вынужден будет умереть в компании Приста, его пессимистичных мыслей и кота, который, судя по всему, имел пару секретов за пазухой. Осмунду очень хотелось поверить в это, но он не мог. Наверное, это было оттого, что ему сложно было отвлечься от ощущения того, как вода касалась шеи. — Мистер Прист. Видя, что никакого эффекта не было, Хьюго постарался говорить как можно тише и спокойнее, хотя его и разрывало от желания проверить истинность своей теории немедленно. Он мягко коснулся скулы Приста, а затем обнял лицо ладонями, пытаясь передать хоть толику собственной уверенности, и легко улыбнулся, собираясь произнести то, что безумно хотелось произнести еще с того дня в Черном крыле, когда они встретились во второй раз. — Осмунд, посмотри на меня. — Прист не смог сдержать удивление и выполнил просьбу Хьюго, не видя перед собой ничего, кроме его глаз, задыхаясь от того, как приятно было слышать собственное имя из его уст. Учитывая то, каким тоном оно было произнесено, он уже не смог противиться и потому продолжал смотреть. — Послушай, я знаю, что загнал нас сюда, заставил тебя пройти через все, что случилось там, уехал сюда один, хотя ты тысячу раз предупреждал. И, в конце концов, благодаря мне мы оказались здесь. Я все это знаю. Но теперь я хочу хотя бы попытаться вытащить нас отсюда. Мне просто нужно, чтобы ты мне доверился, — он опустил руку под воду и осторожно взял Приста за ладонь, которую тот против воли сжал, посылая по замерзшему телу Хьюго импульсы тепла и чувствуя их в той же мере, — взял меня за руку, не отпускал и приготовился быстро бежать. Сможешь это сделать? Не имея возможности что-либо говорить, потому что все чувства стояли в горле комом, он кивнул, большим пальцем проводя по костяшками Фридкина, показывая, что, да, он верил. Он просто не мог не поверить, так хорошо в словах Хьюго слышалось обещание того, что все будет хорошо. Если бы не вода, которая могла их убить, он готов был простоять так очень долго. — Хорошо, — произнес тот, не отпуская его руку и вставая рядом, лицом к одной из стен, затем посмотрел на кота, — ладно, приятель, а теперь не подведи меня, пожалуйста, иначе, боюсь, мистер Прист меня прикончит. — он рассмеялся собственной шутке, которую почему-то нашел смешной, но затем стал серьезен и посмотрел на Осмунда, сжимая его ладонь. — Готов? — Может, сперва, на всякий случай, стоит исповедаться? — тот сделал над собой усилие и улыбнулся. Именно сейчас, когда решалась их судьба, он не мог поступить иначе, не мог не показать Хьюго, как благодарен был за то, что тот взял ситуацию под контроль и подарил ему осязаемую надежду. Улыбка, которую он получил в ответ, не предвещала ничего хорошего. Прист не представлял, что Фридкин собирался сообщить ему с таким выражением лица, но догадывался, что это будет нечто, что в обычных обстоятельствах очень бы ему не понравилось. Что до настоящего момента… Ему казалось, что Хьюго расскажет о чем-то, что будет настолько в его духе, что Осмунд не сдержится и поцелует его прямо здесь, в этой затопленной почти до конца пещере. Ну или хотя бы посмеется. — Я показал Гэри ту фотографию. Осмунд не ошибся в своих предположениях. Ну конечно, он показал, на что тот вообще рассчитывал? В тот момент он готов был собственноручно напечатать тот снимок на огромном плакате и повесить на входе в Черное крыло, лишь бы сохранить в памяти эту улыбку. Однако ни одно из своих намерений, даже менее безобидных, он осуществить не успел, потому что Хьюго резко выбросил кота вперед. Прист хотел спросить, какого черта это было. Вообще, именно это он и спросил, но не потому что подумал, что Фридкин решил поприкалываться и на последних минутах жизни прикончить кота, а потому что тот в одну секунду, пока Осмунд моргал, превратился в нечто, напоминавшее скопление электричества в виде акулы. — Какого… — Получилось, мистер Прист! Я впервые не ошибся, представляете?! И пока Хьюго радовался тому, что его идея удалась, а Осмунд старался дышать как можно ровнее, акула начала биться головой в стену. Это было невозможно. Комната наполнилась громким звуком, как будто рядом с ухом стучали молотом по наковальне. И это был просто пиздец, по мнению Приста, потому что, ладно, бог с ней, с акулой в теле котенка, но почему она была материальна?! Это выглядело, как какое-то синее облако определенной формы, оно двигалось, и это он бы еще смог принять, постарался бы, по крайней мере, но то, что в этом… чем бы оно ни было, присутствовало столько силы… это был пиздец. Осмунд и не был осведомлен, что знал столько самой разнообразной брани, и уж тем более он ни разу не слышал ее от себя в таком количестве. Но у него было оправдание! А вот оправдание тому, что Хьюго смотрел на эту херню так, словно увидел живую фею или динозавра, Прист найти не мог, как ни старался. И вообще, каким образом он узнал о том, что в теле кота пряталась акула? — Как ты… — Дело Лидии Спринг, — проговорил Хьюго, улыбаясь, словно все время, пока то, что раньше было Вазовским, долбилось в стену, ждал этого вопроса, — я тогда только вступил на должность, и нам сказали избавиться от всего, что было связано с этой историей, и мы уничтожили и дом Патрика Спринга, и дом главного в той банде, которая меняла души и тела местами, но кота отыскать не смогли. Тут и Осмунд не смог сдержать улыбку. Нет, он знал о том деле, потому что читал досье людей, задействованных в нем, но про кота не слышал ни слова. И видя, как на стене появлялось все больше вмятин, а одна из них — самая большая и подающая надежды — увеличивалась под ударами носа акулы с каждой секундой, он чувствовал гордость. Да, Хьюго загнал их сюда, и если бы не Дирк Джентли с его рекомендацией, то все могло закончиться плачевно. Но с другой стороны, если бы Фридкин не догадался, что кот — это не кот вовсе, то результат был бы тот же. Они бы все равно погибли, только с котом на плече. И Прист выглядел бы, как капитан корабля с попугаем на плече, который отказывался уходить, пока судно тонуло. Но идея Хьюго действительно могла их спасти. Поэтому Прист улыбался, глядя на него с плохо скрываемым восхищением. Он мог позволить себе что-то подобное, потому что был уверен, что у него все-таки будет возможность наорать на него в машине, и баланс будет восстановлен. — И потом ты его нашел. По дороге в Бергсберг, потащившись туда после одной из своих бредовых идей. — И ты его забрал, — усмехнулся Фридкин, не растерявшись. — Если бы ты предупредил заранее, что в нем сидит фантом акулы, я бы тысячу раз подумал. — И все равно ты бы его забрал, — у Приста с собой не было зеркала, и он не мог знать наверняка, но в тот момент был почти уверен, что нечто в глазах Хьюго отражало то, что находилось в его собственных. — Потому что все взаимосвязано. Акула, видимо, посчитала, что атмосфера стала какой-то слишком интимной, а Прист — слишком спокойным, потому решила разбавить обстановку и внести в нее коррективы. Осмунд в тот момент как раз завороженно наблюдал за тем, как по лицу Хьюго скользили нежно-голубые блики от фантома над их головами. Первые несколько миллисекунд он даже не обращал внимания на то, что они становились все ярче, потому что это выглядело все так же прекрасно, но в какой-то момент ему подумалось, что даже от чего-то прекрасного можно отвлечься, когда чувствуешь, что что-то не так. Хьюго смотрел на Вазовского и улыбался, значит, не могло случиться чего-то катастрофически плохого. Так думал Осмунд, пока не повернул голову влево и не увидел, что огромная акула летела прямо на них. Он не успел даже испугаться, обдумать решение или попрощаться с жизнью после его принятия, а руки уже схватили Хьюго за плечи, Прист резко прижал его к себе и развернулся к акуле спиной, чтобы ее зубы точно не смогли задеть Фридкина. Видимо, ему все-таки суждено было умереть в этом ящике, однако, теперь было как-то легче смириться с этой мыслью, зная, что его смерть будет стоить жизни Хьюго. Он все ждал, пока почувствует то, что чувствуют люди, когда их хватает акула и зажевывает своей пастью с острыми, как новая бритва, зубами, предпочитал не думать об этом, чтобы не строить каких-то ожиданий. Может, тот просто проглотит его и не станет ломать кости и разрывать кожу и мышцы? Все-таки Прист вправлял ему лапу и носил на плече, а иногда даже позволял ехать на его коленях, пока вел машину. Его глаза были крепко зажмурены, и лишь волосы Хьюго, щекотавшие лицо, служили доказательством тому, что он был еще жив. Примерно через полминуты Осмунд решил, что для ситуации, в которой они оказались, он был жив уже как-то слишком долго. Все стало еще страннее, когда он почувствовал, что Хьюго, стоявший спиной к нему, развернулся в его руках. — Не бойся, я же с ним поговорил, он нас не тронет, — по голосу было понятно, что тот улыбался, а перед таким Прист не мог устоять еще ни разу за все время их общения и потому открыл глаза. — Господи, мы ехали с ним в одной машине… Фридкин выглядел так, словно для него поговорить с котом было обычным делом, и не было ничего, в чем он был бы уверен тверже, чем в том, что тот все понял и согласился на его просьбу. Такая радостная и спокойная улыбка даже немного пугала Осмунда, но он решил забыть об этом маленьком недоразумении, почувствовав прикосновение к своей ладони. Он легко погладил чужую руку и ощутил это волшебство в воздухе. Возможно, это было какое-нибудь электрическое поле, которое излучала акула, и если так, то пускай, потому что было совсем несложно представить, что эти искры рассыпались в пространстве каждый раз, когда кто-то бил тяжелым молотом по магическому камню, падали на плечи и кожу, но не обжигали и не пропадали, растворяясь в воздухе, а оставались там и отражались в глазах двух людей. Делали темноту светлее, словно тысячи маленьких звезд, падали в воду, которая уже не казалась такой черной, путались в волосах, освещали пространство, как множество маленьких светлячков, двух людей в его центре и их крепко переплетенные пальцы. И даже Осмунд, который в жизни не признавал ничего хотя бы походящего на волшебство и сказку, почувствовал это, не сумел не заметить, так ярко горели эти огни повсюду, так мягко окутывал помещение голубой свет, и так прекрасно блестели глаза человека напротив. У него было немного способов продлить эту минуту, вода поднялась настолько, что говорить было тяжело, но впервые в жизни ему настолько сильно хотелось сохранить что-то в своем сердце и привнести в него не всепоглощающую тьму, а нечто такое, чьего света хватило бы, наверное, на всю планету, нечто, чье существование он до недавнего времени ставил под сомнение, но теперь оно было прямо перед глазами. — Хьюго? — Да? — Можно я кое-что скажу? Никто из них, пожалуй, не заметил, в какой момент лица стало разделять меньше нескольких сантиметров, но каждый знал, к чему все шло. Звуки ударов раздавались как будто бы из другого измерения, намного менее чудесного, чем то, в котором они стояли, опаляя чужие губы дыханием. И только в этом измерении Прист смог бы так спокойно посмотреть в глаза напротив, легко улыбнуться и произнести: — Иногда я очень сильно хочу тебя поцеловать. Он чувствовал, что еще немного, всего секунда, и это случилось бы. И какими же глупыми казались Осмунду все его ранние мысли о неправильности этого, все отговорки, которыми он не уставал кормить свое измученное сердце, и сам он казался себе безнадежно глупым. Только в одном он был уверен, только одно желание горело в груди, грозя расплавить ее, только один выход он видел, чувствуя ладонь на своей щеке и смотря на чужое лицо, которое казалось все ближе и ближе. Он думал, что это было способно его уничтожить, но в тот момент был убежден, что единственным возможным последствием этого было исцеление. И когда оно оказалось так близко, раздался звук, словно огромный метеорит обрушился в метре от них, и Прист почувствовал, как его с невероятной силой куда-то утягивало. Вода накрыла с головой, и он поблагодарил себя за то, что успел среагировать и набрать в легкие побольше воздуха. На секунду ему стало безумно страшно, подумалось, что Вазовский не справился, и помещение оказалось заполнено водой до самого потолка, и у них не осталось ни одного шанса на то, чтобы выбраться. Однако, рассуждая настолько трезво, насколько было возможно в данной ситуации, Прист понял, что случилось нечто противоположное его опасениям. Их тянуло к выходу, к дыре, которую акула сумела-таки пробить в этой толстой стене. Потому страх уступил место облегчению от того, что скоро должна была появиться возможность вдохнуть, и от того, что рука Хьюго все еще сжимала его собственную. Осмунд очень хотел убедиться, что тот был в порядке, но не мог, поэтому все, что было в его силах, — это крепко держать его за ладонь и не отпускать, несмотря на давление воды. Их выбросило из дыры примерно через пять секунд, хотя по ощущениям прошла целая вечность. Адреналин бежал по венам, словно расплавленный металл, заставляя, едва спина коснулась земли, подняться на колени и отползти из-под потока воды, продолжавшего падать сверху тяжелым грузом. Он уперся руками в нагретый палящим солнцем песок и еще до того, как начать использовать возможность дышать на полную мощность и ценить ее же, почувствовал, что делать это стало даже сложнее, чем в первую секунду после падения, потому что все сознание и грудную клетку затопила паника, ведь руки его были свободны. Чувствуя, как глаза жгло от воды, которая в них попала, и как кружилась голова, Прист обернулся на то место, куда они упали. — Хьюго… — хрипло прошептал он, все еще не имея возможности восстановить дыхание. Фридкин лежал под потоком воды, продолжавшим падать на него сверху, и не шевелился. Видимо, он ударился головой о землю, потому что Вазовский пробил стену достаточно высоко от пола, и падать им пришлось с нихеровой высоты. Кое-как встав на ноги, ощущая, что, чуть меньше удачи, и они подкосятся, Осмунд с самой быстрой скоростью, на которую был способен, подбежал к его телу, вытягивая из-под воды, затем перевернул на спину, молясь, чтобы Темор не оказался где-нибудь поблизости, потому что чувствовал, что второго раунда они не переживут. Глаза его были закрыты, но, судя по всему, он был просто без сознания от удара, а не из-за того, что вода заполнила легкие. Это значительно облегчало задачу и заставляло поверить в высшие силы, потому что, в самом деле, была вероятность, что такое падение пройдет не так бесследно. Нужно было лишь привести его в себя, а затем быстро бежать к машине. И учитывая, что во времени они были ограничены, как никогда, Осмунд, опустившись рядом на колени, похлопал его по щеке одной рукой, а другой погладил скулу, словно извиняясь за такие меры. — Давай же, Хьюго, вставай, я распечатаю тебе ту фотографию, но только просыпайся! Ну же, мистер Фридкин, — видеть его в бессознательном состоянии было очень больно, особенно после представления, устроенного Голдритом, но у Приста просто не было возможности поддаться панике, любое промедление могло стоить им жизни, — я не уйду без вас. Осмунд никогда не любил фотографироваться. Что за удовольствие — смотреть в камеру и добровольно соглашаться на создание компромата на себя? Он не понимал. Чего нельзя было сказать о Хьюго, потому что он, судя по всему, был с этим утверждением не согласен и по какой-то непонятной причине очень любил ту фотографию, где Прист был запечатлен с котом на плече. Потому что после такой мотивации в виде обещания распечатать экземпляр, которую тот ему задал, Фридкин распахнул глаза и закашлялся. Все-таки он был очень странным, потому что, по мнению Осмунда, прийти в себя только ради того, чтобы посмотреть на какую-то глупую картинку с его изображением, мог только очень странный человек. Однако все размышления по этому поводу могли подождать, и потому он, не теряя времени, помог Хьюго перевернуться на бок и упереться руками в землю, сплевывая воду и восстанавливая дыхание. Как только ситуация стабилизировалась, Прист взял его за плечи и помог встать на ноги, поднимаясь следом. Тот все еще тяжело дышал, периодически задыхаясь на пару секунд, оттого что организм требовал больше кислорода, чем могли уместить легкие, и начинал дрожать то ли от пережитой потери сознания, то ли от холода, потому что место, в котором они провели последние пятнадцать минут, как раз к этому и располагало. — Живой? — быстро уточнил Осмунд, заглядывая ему в глаза, пытаясь заставить его сфокусировать взгляд на чем-то одном и успокоиться. Получив в ответ такой же поспешный кивок, он вернул этот жест, оглядываясь по сторонам. В метре от них сидел кот и вылизывал шерсть. Если бы у Приста за сегодня было чуть меньше волнений, он бы обязательно спросил у того, какого дьявола тот молчал о своей истинной сущности, и уточнил бы, не было ли за время их общения момента, когда Вазовский готов был выдать свою тайну и сожрать его. Но прямо сейчас это могло подождать, поэтому Осмунд лишь быстро подошел к нему и закинул на плечо, стараясь не думать о том, кто конкретно сидел в нескольких сантиметрах от его лица. Темора нигде не было видно, их дряхлый транспорт находился примерно в трех метрах от бункера, а машина Приста — где-то в пяти. Так близко. Однако один раз они уже обманулись этой иллюзией прямо перед тем, как оказаться в темноте комнаты, в которой за короткое время произошло столько всего, так что теперь медлить было нельзя, нужно было добраться до заветной безопасности быстрее, чем успеет произойти еще какая-нибудь смертельная херня. — Давай, — Осмунд вновь одной рукой взял Хьюго за ладонь, а другую положил на талию, подталкивая по направлению к машине, — все почти закончилось, осталось совсем немного, слышишь? И когда Фридкин, не медля, последовал за ним, быстро становясь собранным, насколько это было возможно, Прист действительно поверил в то, что они сумеют пережить этот день. Они бежали, спотыкаясь о собственные и чужие ноги, которые периодически грязли в песке, что попадал в ботинки, дыхание сбилось еще сильнее, и начинало колоть в боку, но оба понимали, что останавливаться было нельзя. До машины оставалась пара метров, и от этого даже двигаться становилось как-то проще. Никогда еще ни Фридкин, ни Прист не чувствовали такого сильного желания попасть, наконец, в Черное крыло, никогда оно не казалось таким оплотом безопасности и умиротворения. Когда они добрались до машины, Осмунд кое-как сдержал нервный смех, потому что в голову пришла мысль, что, вполне возможно, будучи по шею в воде, он мог потерять ключи. Они могли просто выплыть из кармана и теперь качались где-нибудь на волнах, наслаждаясь этим. У них в жизни было немного радости, ведь каждый день они выполняли одну и ту же работу, катались в одной и той же скважине, для них предназначенной, поэтому комната, заполненная водой уже, наверное, только наполовину, должна была казаться им побережьем океана. Прист подумал, что если ключи все-таки никуда не делись и лежали в кармане, то он уже в жизни не будет ничего бояться. Это было, конечно, преувеличением, но вполне оправданным, потому что, пока он тянулся за ними, сердце его делало одно сальто-мортале за другим, заходясь в бешеном ритме, и заставляло руки неметь, в страхе найти только пустоту. Но, когда пальцы нащупали привычный холод металла, оно замерло в воздухе на середине очередного ебейшего акробатического трюка и, ослабнув, упало вниз — в пятки, даря надежду на то, что день реально мог закончиться лучше ожидаемого. Быстро щелкнув кнопкой, Осмунд, не медля, открыл дверь пассажирского сиденья, уверенный, что Хьюго тут же займет свое место, и направился к двери с другой стороны. Уже собираясь завести двигатель и надавить на газ, он посмотрел направо и не увидел даже самого маленького признака наличия Фридкина вблизи машины. Стоит ли говорить, что примерно в третий раз за день Прист дал миру возможность послушать самые отборные выражения, на которые был способен в меру злой человек, который чуть не умер, и теперь, едва расслабившись, что худшее было позади, снова приближался к этому состоянию? Он вышел из машины, собираясь хлопнуть дверью со всей силы, но сделал это в итоге мысленно, потому что времени на то, чтобы потом вновь открывать, ее не было. — Какого дьявола ты творишь?! — прошипел он, постаравшись сделать так, чтобы Хьюго услышал даже с расстояния тех нескольких метров, что были между ними. Тот сидел рядом с машиной Темора, хотя нет, не сидел, он словно оббегал ее по кругу, и когда вышел из-за нее так, что стал виден Присту, сел около заднего левого колеса, что-то с ним сделал и перешел к правому. Осмунд стоял и боялся даже дышать, не то что шевелиться. Фридкин, видимо, принял очень неправильное решение, которое могло в ситуации некритичной называться героическим и разумным, но в данных обстоятельствах было высшей точкой идиотизма. В куче фильмов в тот момент, когда герои были запредельно близко к спасению, один из них решал сделать что-то, чтобы обеспечить другим стопроцентный шанс выбраться, абсолютную гарантию этого. И в большинстве случаев для этого ему приходилось жертвовать собой. Осмунд уже понял, что когда дело доходило до счастливого конца, то никаким сходством с кинематографом и не пахло, зато когда нужно было внести в сюжет какой-нибудь неожиданный и дохера неприятный поворот, вот тогда им позавидовал бы любой блокбастер. Он стоял около машины, выбирая между словами, которые заставили бы Фридкина немедленно прекратить то, чем он занимался, и сесть на свое место. Среди них были такие варианты как «придурок», уже привычное «идиот» и что-то еще, просто пока Прист смотрел на его действия, в голове все перемешалось, а где-то на заднем фоне раздавался шум. И как только он решил забить на вербальные сигналы, схватить Хьюго за руку и затащить в машину, тот резко подскочил с земли и побежал в его сторону. С ножом в руках. Не то чтобы Осмунд испугался, честное слово, держи тот в руках хоть гранату, он бы предпочел это смерти от рук Темора. Просто это было неожиданно, но как только первый эффект неожиданности был пережит, и Прист смог соображать если не кристально ясно, то хотя бы достаточно для того, чтобы сделать правильные выводы, он почувствовал порыв приложиться головой о стену. А после приложить о стену Хьюго. Или перед этим. Мысленно, конечно, или на словах, если такое было возможно, просто слишком высоко было желание объяснить ему, что для геройства было неподходящее время. И пока он придумывал, как лучше было осуществить задуманное, Фридкин успел сесть в машину, закрыть дверь и закричать со своего места: — Осмунд, ну же! Приняв благоразумное решение, что поразмыслить обо всем этом можно было и в дороге, тот отмер и быстро сел за руль, заводя двигатель, надеясь, что только ему резануло по слуху то, как пронзительно заскрипели шины, и Темор этого не услышал. Иначе они могли пойти по их следу, ведь в ярости Голдрит был способен и не на такое, а то, что тот был в ярости, сомнению не подлежало. Однако теперь им будет намного труднее предпринять такую попытку, ведь их транспорт в секунду оказался нерабочим. Благодаря Фридкину, который еще минуту, пока они отъезжали, крепко сжимал в руке нож и только потом вздрогнул и убрал в бардачок. И если бы Прист не испугался так сильно, когда по пути к машине обернулся и увидел, что Хьюго отстал, если бы он в связи с этим не чувствовал раздражение, потому что тот так легкомысленно решился на что-то, способное убить его, ведь черт знает, может, Темор притаился где-нибудь и только того и ждал, пока один из них замедлится, он бы сказал Хьюго о том, как смело тот поступил, признал бы, что его действие, возможно, спасло им жизни, и еще много чего сказал бы сверху этого. Но слишком тяжело было выбросить из головы осознание того, сколько возможностей умереть их сегодня постигло. Фридкин тем временем успел немного успокоиться и привести в порядок дыхание, и если Осмунд забыл напрочь обо всем, в том числе о коте на плече и о Дирке Джентли на заднем сидении, то Хьюго, ожидаемо, обратил внимание и на первое, и на второе. Сперва он, словно бы поколебавшись секунду перед этим, снял Вазовского с Приста и усадил к себе на колени, рассудив, очевидно, что тот и без того выглядел как-то слишком напряженно, а нечто, в чем скрывалась душа акулы, сидевшее на плече, никак не смогло бы исправить этого. Видя, что никакой реакции не последовало ни со стороны Осмунда, ни со стороны кота, он обернулся назад. Несмотря на то, что Дирк уже успел побывать в Черном крыле в тот момент, когда Фридкин находился на позиции командующего, и на то, что сам Фридкин успел пообщаться с ним, сейчас ему как-то слишком тяжело было поверить в то, что тот, взаправду, сидел с ним в одной машине. Все время, что они были около обрыва, мысль о том, что объект пойман, крутилась у Хьюго в голове фоновой мелодией, но сконцентрироваться на ней он не мог и не хотел, потому что был занят другими вещами, отвлекаться от которых было либо смертельно опасно, потому что речь шла о Теморе, либо делать этого совсем не хотелось., потому что речь шла о Присте. И теперь, когда Темор был позади, а Прист был рядом, пусть и в странном настроении, он мог, как следует, насмотреться на Джентли и осознать, что, да, он был здесь, и они направлялись в Черное крыло. Ситуация была спасена, теперь начальство не узнает о его косяке и не подвинет его с должности. Все первоначальные проблемы оказались решены в тот момент, когда Хьюго посмотрел на Дирка. И это было как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, потому что Хьюго не привык, чтобы его проблемы оказывались решенными, потому все, что он мог сделать, это поднять руку в приветствии, стараясь не показывать, какое впечатление на него производил тот факт, что они реально сидели в одной машине. Тот, кому было адресовано приветствие, смотрел на Фридкина с той же долей удивления, с которой смотрели на него. Либо он тоже не ожидал, что день преподнесет ему такую неожиданность, либо ему просто не каждый день махал рукой главный человек в Черном крыле, сидя на переднем сидении машины, мокрый с ног до головы. Дирк очень хотел спросить, что же произошло, но в отличие от Хьюго он хорошо чувствовал волны гнева, исходившие от Приста, поэтому предпочел молчать. А затем поднял руку в ответном приветствии, рассудив, что это было самым разумным в тот момент вариантом. Хьюго, увидев такой жест, решил, видимо, вызвать в Икарусе всю суточную дозу удивления сразу и, перед тем как отвернуться к себе, легко улыбнулся и кивнул, оставляя того наедине с чувством приближавшейся бури. Хотя Фридкин эмпатом и не был, тоже ощущал что-то подобное. Даже самый бесчувственный, слепой и глухой человек смог бы уловить те волны, что наполнили машину и периодически обвивались вокруг тех, кто сидел внутри. И Хьюго не очень хорошо представлял, что нужно было делать. Во-первых, Прист обещал на него наорать, но почему-то молчал. Зная, что обычно тот в таких желаниях не сдерживался, он сделал вывод, что что-то было не так, но не мог понять, что. Все же было замечательно, они выбрались, и к тому же его неожиданная идея, пришедшая в голову на пути к машине, исключала вероятность погони, потому что он проколол шины на транспорте Темора. И хоть Хьюго никогда не признал бы этого вслух, но ему очень хотелось услышать конкретно от Осмунда одобрение таких действий. Однако после минутного размышления он пришел к заключению, что лучше было молчать и вообще с большой осторожностью показывать, что он находился здесь. Вопреки последнему выводу, сделанному на основании анализа ситуации, Фридкин начал осматривать панель управления с желанием тыкнуть на какую-то кнопку, которая запустила бы обогрев, потому что, несмотря на теплый день, он, как и Прист, был мокрый с ног до головы и с каждой секундой начинал все ощутимее трястись. В конце концов, тыкнуть на кнопку — это не преступление, Осмунд должен был понимать. К этой части он и перешел незамедлительно, правда, по причине того, что осмотр результатов не принес, с выявлением, на какую конкретно кнопку нужно было нажать, были проблемы. Боже, они же передвигались на почти идентичных машинах, ну почему у Приста и здесь все было так сложно? Ответа у Хьюго не было, а спрашивать его у того, кого конкретно это касалось, он бы не рискнул, поэтому, выбрав глазами кнопку, более других походящую на нужную, он на нее нажал, надеясь, что эта модель не имела такой функции, как моментальное самоуничтожение или запуск каких-нибудь убийственных ракет. Если и так, вряд ли бы их стали помещать на главную панель, ведь всегда была вероятность, что в машине будет ехать кто-то, очень сильно желающий включить обогрев, но не знающий, как это сделать. Из системы вентиляции резко подуло холодным воздухом, который заставил Хьюго резко втянуть его сквозь сжатые зубы и попытаться заслонить отверстие, из которого он дул рукой. Подумав, что, раз эта кнопка имела такие свойства, значит, соседняя должна была выполнять обратную функцию, Фридкин собрался ткнуть в нее. Было бы забавно, если бы после стольких возможностей умереть самой неприятной смертью он бы расстался с жизнью здесь, в машине, чему поспособствовал бы Прист, на которого точно так же дунуло холодом. Возлагая на кнопку самые большие надежды, Хьюго подавил желание зажмуриться и потянулся к ней, однако его рука в последний момент была поймана другой рукой, которая еще полсекунды назад была на руле. Фридкин вздрогнул, мысленно браня себя за то, что неправильно рассчитал время, за которое у Осмунда должно было кончиться терпение. — Что ты творишь? Голос у того был ровным, и от этого стало немного не по себе, потому что по расчетам Хьюго прямо сейчас на него должны были наорать, исполняя данное в том бункере обещание. Но то ли с расчетами у него было не очень, то ли Прист решил его удивить, однако, холодная, спокойная и короткая фраза заставила его в очередной раз проклясть свое решение сунуться к Темору, без которого ничего из этого не было бы. Стараясь не показывать голосом своего опасение за собственную целостность руки, Хьюго начал осторожно выкручивать ее из хватки. — Пытаюсь найти, где включается обогрев, — Осмунд быстро посмотрел на него так, что ничего из его взгляда нельзя было уловить, и отпустил, чем внушил надежду на хороший исход, потому Фридкин решил пока что подождать с решением о капитуляции, — можете помочь? — Откуда я знаю, где он включается? Возможно, Прист старался поставить вопрос так, чтобы его нельзя было принять за какой-то, кроме риторического, но вынужден был разочароваться. — Это же ваша машина. — И? — Вы никогда не включали обогрев? — Это преступление?! Когда голос Приста стал раздраженным настолько, что невозможно было отрицать, что что-то было не так, Хьюго не выдержал. В конце концов, он имел право знать, за что с ним разговаривали таким тоном. Однако он точно знал, что дело было не в том, что у Осмунда был триггер на обогрев салона. Поэтому Фридкину очень хотелось узнать истинную причину, ведь чем быстрее он все выяснит, тем быстрее поймет, за что ему нужно было извиняться, тем быстрее извинится, и все разрешится, а мистер Прист перестанет смотреть на него так, будто он не печку хотел включить, а сидел с зажженной спичкой в руках и ворохом бумаги на коленях. — Мистер Прист, что происходит? — спросил он осторожно, потому что понимал, что, какой бы не была причина такого тона, права на претензии у него не было. Тот тут же посмотрел на него, подняв брови, затем так же быстро отвернулся обратно к дороге и усмехнулся так, что Хьюго понял, что, возможно, неведение было гораздо более привлекательным вариантом, чем знание. Но отступать было поздно, да и в самом деле, он же не трус, чтобы сделать глупость, а потом не суметь пережить рассказ о том, насколько большой эта глупость была. — Ты серьезно спрашиваешь, что происходит? — голос у Приста был такой, словно вопрос Хьюго действительно насмешил его. Обычно Фридкину нравилось слышать такое после своих слов, потому что ему нравилось, когда они веселили Осмунда, но теперь ответный вопрос заставил его поежиться. А может, это было из-за холода, но Хьюго все равно решил ответить так, словно он нихера не испугался. В тот же день, когда начальство предложило ему занять позицию командующего, он гуглил запрос «Как быть хорошим лидером». И абсолютно каждый сайт выдавал ему совет оставаться спокойным и хладнокровным во всех, даже в самых критических ситуациях, и четко аргументировать свою позицию. Поэтому он, построив в голове фразу так, чтобы она наиболее походила на аргументированный ответ, произнес: — Я с самого начала движения жду, пока вы начнете меня отчитывать, и вы молчите, разумеется, что-то происходит! Фридкин догадывался, что, перерой он хоть весь интернет и даже все книги мира, чего он делать, конечно, не стал бы ни за что, но перерой он их хотя бы в теории, Прист все равно был бы лучше в переговорах, чем он, и Хьюго был уверен, тому не нужно было сидеть и проговаривать ответ про себя с десять секунд, чтобы он, наверняка, получился аргументированным и спокойным. — Может, тогда вспомнишь, с чего движение началось? Конечно, Хьюго помнил. Он думал об этом всю их пока что короткую поездку, с перерывами на размышления о том, что происходило у Приста в голове, и, не признаваясь в этом даже себе, ждал, пока тот скажет, что это был хороший ход. Но раз Осмунд так категорично отказывался признавать то, что это была неплохая идея, Фридкин решил немного направить его в сторону такого заключения. Совершенно незаметно и ненавязчиво, просто чтобы хоть немного убавить концентрацию неодобрения у того в голосе. — Я просто хотел помочь, мне это показалось разумным… Но Осмунд словно знал каждое его слово наперед. — Я уже столько раз слышал эту фразу… запомни одну пиздецки простую вещь, Хьюго, — тот видел, с какой силой его пальцы сжали руль, и слушал вылетавшие через сжатые зубы слова, — если вся твоя помощь подразумевает риск собственной жизнью, то мне она нахер не сдалась. — Я понимаю, что ехать туда было плохой идеей, но ведь с колесами их машины все получилось! — то, что говорил Прист, больно резало по живому, потому что фразу «твоя помощь мне не нужна» Фридкин в тот день уже слышал, и хорошо помнил, что за ней последовало то же самое, только объектом в предложении выступал он, а не «помощь». — Теперь они точно не смогут последовать за нами, разве это не хорошо? — Плохая идея? Так это теперь называется? — Осмунд снова бросил на него взгляд, просто чтобы проверить, не прикалывался ли он, надеясь увидеть улыбку, которая бы это подтверждала, но, не обнаружив таковой, отвернулся к дороге, а взгляд его сделался жестче. — Я сказал тебе не лезть в это, и ты не послушал. Я сказал тебе второй раз, и ты снова не послушал. Ты поехал сюда, невзирая не то что на мой приказ, а на просьбу, на самую искреннюю мою просьбу, Хьюго, ты наплевал, сделал по-своему и обрек нас на всю ту херню, которая произошла, и которая, вполне возможно, прикончила бы нас, если бы не этот кот с секретом у тебя на коленях! Закончив с первой частью своего эмоционального монолога, которая состояла преимущественно из восклицаний, которые должны были забрать большую часть гнева, Прист постарался сконцентрироваться на дороге и следить за белой линией посередине, что бесконечным потоком уходила под машину. Ему нужен был этот перерыв. До чего же хотелось просто взять все свои воспоминания о последнем часе и засунуть их к Фридкину в голову, потому что Осмунд чувствовал, что только так тот поймет. Не увидев всего, что видел Прист, не почувствовав то, что он ощущал, пока Хьюго умирал на его глазах, тот не поймет, почему на него льют все эти обвинения в глупости. Очевидно, он думал, что Осмунд был зол из-за пережитого, из-за того, что ему пришлось бросать все дела и ехать выручать Фридкина из беды, и тот не знал, как донести до него, что все было нихера не так. Кричать — не выход, это вызывало только виноватое выражение лица с толикой тщательно скрываемой обиды, о которой Хьюго не говорил вслух, но которой были полны его глаза. Молчать — еще хуже, потому что так не будет даже шанса заставить его посмотреть на ситуацию взглядом Приста. Это будет, словно сказать что-то типа: «Мне вообще плевать, можешь делать, что хочешь, подбросить тебя обратно до обрыва? Мне так-то раз плюнуть». Поэтому Осмунд решил, что перерыв подошел к концу, и нужно было незамедлительно попытать удачи со второй часть его монолога. Он заранее сделал тон мягче, настроился на определенные эмоции и настолько долго по времени, насколько это было возможно в условиях вождения машины, смотрел на Хьюго, опустившего голову и сверхзаинтересованно разглядывавшего ссадину на руке. — Если бы не Кен, который тебя сдал, что бы ты делал, м? Они ведь уже тогда учуяли тебя, что если бы я не успел? Ты задумывался хотя бы на одну ебучую секунду, что бы я почувствовал, если бы вернулся в Черное крыло и узнал бы, что ты мертв? Если это для тебя не аргумент, то подумай, что было бы с Гэри, который допустил такое. Как бы он отнесся к твоему решению? Хотя, боже, Хьюго, если ты хочешь себя убить, — Прист коротко рассмеялся, понимая что, возможно, прямо сейчас срывался с заданного ритма и перегибал палку. Оставалось лишь надеяться, что палка была гибкая и не собиралась ломаться, — если все это было ради этого, только скажи. В таком случае я сам заряжу тебе пистолет и дам в руки, ведь ты уже дал понять, что, кто я такой, чтобы пытаться тебя остановить. Все это время Фридкин сидел с опущенной головой, и всем, что было доступно взгляду Осмунда, были руки, не перестававшие растирать по пальцам капли воды, падавшие с волос, и взгляд, словно тот обошел весь мир и забрал у каждого человека всю печаль, которая у него была, себе, а затем поместил в свои глаза. Прист все понимал. Понимал, что Хьюго раскаивался, понимал, что тот хотел бы все исправить, понимал, что последняя его фраза была лишней. Но что он мог сделать? Ведь все эти слова были необходимы, потому что их победа была просто случайностью, чудом, которое не могло преследовать их постоянно, а значит, решись Фридкин на еще одну попытку, приди ему в голову еще всего одна дурацкая идея, была высокая вероятность того, что больше он их не найдет. А без случайности или чуда исход был один. Осмунд тяжело молчал, не зная, что еще можно было сказать, чтобы убедиться наверняка, что Фридкин все понял и сделал соответствующие выводы. Ни одна фраза, появлявшаяся в голове, отбор качества не проходила то ли оттого, что все разумные фразы, которые были в его запасе, уже кончились, то ли это было потому, что Присту хотелось подобрать нечто, что могло бы кроме прочего заставить Хьюго улыбнуться. Поэтому вероятность найти что-то, отвечавшее всем требованиям, была до противного низкой. И потому Осмунд все молчал и молчал. Как впрочем и Фридкин, который больше не предпринимал попыток нажать на какую-нибудь кнопку на панели управления с того самого момента, как Прист остановил его от включения магнитофона. Это было бы даже хуже, чем когда Хьюго по случайности активировал самый мощный режим кондиционера, потому что Осмунд, как не пытался, не мог вспомнить, убрал ли диск с песнями Тейлор Свифт в бардачок, или тот до сих пор был вставлен в дисковод. В таком деле рисковать было нельзя, потому что, обрушь он после этого хоть грозовую бурю на Фридкина, это не перекрыло бы впечатления от факта, что Прист был фанатом такого жанра музыки. И если обычных людей можно было запугать и угрожать отрубить пальцы рук, если они немедленно не поверят, что этот ужас он возит не для себя, то Хьюго бы ни за что не поддался на такое и припоминал бы ему это до конца жизни. Но так как Осмунд успел остановить Фридкина от возможного уничтожения его репутации, о чем тот даже не подозревал, обстановка была совсем не такой, какой могла бы быть, имей он в запасе чуть меньше удачи и скорости реакции. В какой-то момент Прист не уследил за последовательностью собственных мыслей и потерялся в них, не понимая, как туда проникло имя любимой исполнительницы Гэри, и, чтобы вернуть себе контроль над головой, которая увела его в неизвестном направлении, пошел в обратную сторону. Ах да, он думал о чем-то подобном, потому что Хьюго чуть не нажал на кнопку запуска музыки, с целью отыскать обогреватель. Черт, вот если бы только Прист знал, как включалась эта херня. Да, он не врал, когда говорил, что понятия не имел, как это делается! И если кто-то подумал, что он назло решил заморозить Фридкина, говоря этим, мол, сам виноват, то кто-то серьезно проебался, Осмунд бы не стал так поступать. Вообще, после этого его посетила мысль о том, что, включи он этот ебаный обогрев, и атмосфера станет немного менее напряженной, потому что Хьюго поймет, что все слова, обращенные к нему, были сказаны не из вредности, а потому что Прист реально беспокоился. Но блядь, он не мог даже вспомнить, куда дел руководство автомобилиста, или как называется эта херня, которую люди читают, когда забывают, куда вставлять ключ зажигания, или, как в его случае, куда нажать, чтобы включить эту сраную печку. И стоит заметить, что Хьюго совершенно не помогал избавиться от таких мыслей, которые словно невзначай упрекали Приста в том, что он болван, который не знает, как работает собственная машина. Тот, возможно, даже неосознанно периодически тер ладони друг о друга, в попытке согреться, и иногда через его тело проходила волна дрожи, после каждой из которых он старался выпрямить спину и сделать вид, что более комфортной поездки в его жизни еще не было. Осмунду и самому было далеко не жарко, но в лихорадочных размышлениях о том, что делать, он этого не замечал. Затем, в один момент почувствовал, как тело прошила дрожь, но не от холода, а от того, что, бинго, он придумал, как хоть немного исправить положение! Бросив взгляд туда, где сидел Дирк, который старательно делал вид, что его там не было, и с невъебическим интересом наблюдал за происходившим за окном… ничем, Прист вздохнул с облегчением, потому что заметил то, что искал. Он поблагодарил себя за то, что иногда, заканчивая с работой не то слишком поздно, не то слишком рано, не видел смысла ехать домой и потому ночевал на заднем сидении, затем повернулся к Хьюго, причем ровно в тот момент, когда тот вздрогнул от очередного порыва ветра, пришедшего с улицы через какую-то щель в двери или в вентиляционной системе. — Возьми плед с заднего сидения, он прямо позади тебя. Фридкин сперва словно не понял, что обращались к нему, потому что уже настроился проехать остаток пути в давящей тишине, потому посмотрел на Осмунда с заметным удивлением на лице, думая, видимо, что ослышался, но не решаясь переспрашивать. Затем еще пять секунд загружал информацию, а после — обрабатывал еще столько же, прежде чем обернуться и протянуть руку, пальцами цепляя серый шерстяной плед, стараясь сделать это так, чтобы тот проволокся по полу как можно меньше. Затем постарался сложить его в нечто, что должно было напоминать аккуратную стопку, но в итоге походило максимум на аккуратную кучу, и протянул получившийся результат Присту. Тот бросил непонимающий взгляд сначала на кучу, потом на Хьюго. На то, чтобы загрузить и обработать информацию, ему потребовалось даже больше времени, чем Фридкину, когда он сказал ему взять плед с заднего сидения. Однако когда он понял, то постарался свою медленную скорость мышления компенсировать особенно тяжелым вздохом, чтобы показать, что другого и не ожидал. — Окей, ввожу дополнительную инструкцию: возьми плед и накинь на плечи. С этой фразой они зашли на второй круг общения, в ходе которого каждый из участников, принимая информацию, тратил какое-то время на то, чтобы ее осмыслить, стараясь сделать это быстрее собеседника. Однако в этот раз Хьюго расслышал все с первого раза и даже не сомневался в том, что сделал это правильно, просто слишком сильная разница была между словами Приста, которые тот сказал ему до этого, и тем, что ему говорили сейчас. Фридкин, на самом деле, уже некоторое время не обращал внимания на холод, потому что решил, что, раз в этой машине даже само слово «обогрев» было, видимо, запрещено к произношению, ему не оставалось ничего, кроме смирения с этим законом, а чтобы смириться было проще, он постарался отвлечься, надеясь, что так одежда будет сохнуть быстрее и будет не так заметно и противно прилипать к телу. И когда Осмунд дал указания насчет пледа и его применения, Хьюго, в самом деле, испугался, что не так понял или расслышал, потому и действия его были так не уверены, ведь если Прист сказал что-то, к пледу не относившееся, а он возьмет и покусится на плед, то последствия могут быть самыми разными. Но нет, ошибки не было, тот обозначал свое предложение-приказ вполне четко, и понять его неправильно было бы трудно. Однако, слыша голос Осмунда, которым он говорил, Хьюго подумал, что, пожалуй, был способен еще немного помучаться и не пользоваться этим прекрасным, теплым и мягким пледом, который, даже просто лежа в руках, уже грел его, словно маленькое солнце. Но как только в голове начало появляться это множество эпитетов, заставлявших перестать валять дурака и укрыться, он пресек все эти попытки и убрал плед обратно на заднее сидение, показывая, что ему и без него было замечательно. Потому что тон Приста звучал так, словно такое предложение имело под собой не большее основание, чем жалость и мнение о Хьюго как о ком-то слабом, кто сидел здесь, трясся от холода и очень этим раздражал. Осмунд, видя такой маневр, быстро прочитал в нем все то, что крутилось у Фридкина в голове, и мысленно чертыхнулся. Затем чертыхнулся уже не мысленно, потому что ему порядком надоело, что каждое его слово или действие, которое было призвано в качестве проявления беспокойства и попытки оказать какую-то заботу, звучало для Хьюго примерно как: «До чего же ты слабый и ничтожный, как же мне жаль тебя». Это вносило в их общение чудовищное непонимание и неудобство и безумно раздражало. А когда Осмунда что-то раздражало и раздражало долго, он переставал себя контролировать. — Блядь, Хьюго, как же ты задрал, — он резко нажал на тормоз, радуясь, что дорога, по которой они ехали, была почти заброшенной, и сзади никого не было, наверное, за несколько миль, — выйди. Осмунд не видел взгляд Фридкина, но почувствовал очень хорошо всю ту обиду и неконтролируемую боль, что были вызваны его словами. Боковым зрением он заметил, что тот посмотрел на него со всеми этими чувствами, а затем, сняв кота с колен и усадив его на сидение, открыл дверь и вышел, но не остановился, а продолжил шагать вперед с низко опущенной головой. Прист тем временем уже покидал свое место, думая о том, за что ему было послано это наказание, и жалел, что все было так сложно. Насколько бы упростилось их общение, если бы все фразы и действия из запрещенного списка были допустимы к употреблению! Но ситуация была противоположной, поэтому с очередным приступом непонимания между ними приходилось справляться, чем Осмунд и занимался, выходя из машины, а затем вставая рядом с дверью, ведущей на пассажирское сидение, то есть прямо за спиной удалявшегося Фридкина. — И что ты делаешь? Тот остановился, на пару секунд замирая, и Прист видел, что тот совсем ничего не понимал. И только убедился в этом, когда Хьюго обернулся с выражением настолько несчастным, что стало почти физически больно, обреченно взмахнул руками, затем уронил их и опустил голову. Такие действия произвели бы впечатление на мягкосердечных людей. И хоть в Осмунде мягкосердечности было катастрофически мало, ее почти полное отсутствие компенсировалось отношением к одному конкретному человеку, и потому руки буквально задрожали от невыносимого желания подойти к нему, прижать к себе и не отпускать, пытаясь отдать все тепло, которое было, пускай было его в связи с их недавним плаванием совсем немного, стереть это непонимание и боль у него с лица, сделать хоть что-то, чтобы их место заняла улыбка. Но Прист признался самому себе, что это выглядело бы странно. Вот он кричит на Хьюго, отчитывает его, пускай и за дело, вот говорит выйти из машины, а тот неправильно его понимает, и тут резко что-то происходит, и он обнимает его. Ну глупо же. — Вы сказали выйти, — пока Осмунд метался между мыслями о том, что же предпринимать, Фридкин, очевидно, не видя смысла вкладывать в голос какие-либо негодующие эмоции, тихо озвучил этот факт, ожидая, пока его поправят и скажут, какой же он идиот. — Вот именно, выйти, а не выйти и идти пешком. Непонимание на лице Хьюго после такого уточнения не пропало, а лишь усилилось, потому Осмунд понял, что лучшим объяснением станут действия. И пока он шел навстречу успевшему отойти на несколько метров Фридкину, тот предпринял попытку показать, что он дохера самостоятельный человек, которому только в радость было прогуляться до базы несколько десятков километров в промокшем виде. — Все равно моя машина в километре отсюда… — О нет, больше я на эти грабли не наступаю, каждый раз, когда я оставляю тебя одного, ты не можешь противиться желанию сесть в свою машину и поехать туда, где тебя быть не должно. Нет, серьезно, он что, ждал, что после такого Прист скажет что-то типа: «А, ну раз так, то вперед, удачной километровой прогулки, мне вообще похер»? Подумав, что ни одна фраза не уместит всего его отношения к такому порыву в полной мере, Осмунд, приблизившись, взял его за руку и повел обратно к машине, думая о том, что Дирку Джентли этот день преподнес не только море впечатлений, поездку в Черное крыло, но и бесплатный билет в кино, где в главной роли были он и Фридкин, которые никак не могли друг друга понять, и потому между ними происходили самые разные сцены и разговоры. Дойдя до машины и дотащив туда не упиравшегося Хьюго, Осмунд поставил его рядом с пассажирской дверью, а сам открыл ту, что вела на задние сидения. — Тогда зачем… — хотел было спросить Фридкин, но запнулся, потому что на плечи ему лег плед, который до этого он в знак протеста скинул туда, где он до этого лежал. Прист тем временем убедился, что процедура обогревания прошла успешно и посмотрел прямо в глаза, где сквозь непонимание проглядывалась пока еще не оформленная, но благодарность и вспышка счастливого облегчения оттого, что Хьюго все неправильно понял, и, на самом деле, его не хотели прогнать или унизить, Осмунд всего лишь хотел хоть как-то помочь ему справиться с холодом. Мог не делать этого, наплевать и проехать весь оставшийся путь в тишине, не обращая внимания на чужую дрожь и стук зубов, но поступил совсем по-другому. И от этого взгляд Фридкина стал таким, каким Прист очень сильно надеялся увидеть его после такого действия. Сказав себе мысленно, что решение было замечательным, и изо всех сил перебарывая желание обнять Хьюго и произнести что-нибудь дохера сопливое, Осмунд кивнул и бросил, уже направляясь к своему месту: — Все, садись обратно. — Мистер Прист? — Да? — он обернулся, гадая, что же еще должен был услышать. В глазах Фридкина он увидел не то чтобы просьбу, скорее настоящую мольбу, которая просто обязана была быть исполнена, такой сильно казалась даже с расстояния трех метров, что было между ними. Поэтому Прист остановился и слушал, не перебивая, наблюдая за тем, как все эмоции Хьюго с каждым словом становились все многочисленнее и ярче, и замечая, что с его собственными чувствами происходило то же самое. — Пожалуйста, простите меня. За то, что из-за меня вам пришлось пройти через все это, за то, что вы чуть не погибли, и просто за то, что вы предупреждали, а я не послушал. Я знаю, что мои извинения ничего не стоят, что вам вряд ли хочется их слушать, что они ничего не исправят, я все это знаю, но просто… — он запнулся, и Осмунд успел заметить эту почти невидимую волну дрожи, которая была вызвана совсем не холодом, — вы не представляете, как мне жаль. Вы были правы, вряд ли хоть какие-то из моих действий имеют смысл. Но, честно, мистер Прист, я не хотел ничего из этого, думал, что справлюсь, а в итоге только все испортил и подверг вас чудовищной опасности и… — Да причем здесь я? — и вот это снова происходило, Хьюго ничего не понимал, и, в отчаянии оттого что никак не мог объяснить это иначе, кроме как сказав прямо, Осмунд быстро подошел к нему, заглядывая в опущенные глаза и для удобства такого действия мягко беря его за плечи. — Ты думаешь, я злюсь из-за того, что меня чуть не убил один из объектов? Открою тебе секрет: для меня это столь же привычно, что и дыхание или сон, потому что чаще всего они просто пытаются защититься. Я плевать хотел на их ко мне нелюбовь и способы ее выражения, дело, блядь, вообще не в этом. Хьюго не сводил с него взгляда, и от этого, оттого, что не было иного способа объяснить то, что было на сердце, оттого, что Прист просто устал пытаться завуалировать очевидное — от всего этого зубы сами собой сжались, а горло свело спазмом, и ему с большим трудом удалось озвучивать дальнейшие слова. — Ты хоть представляешь, каково было держать в руках твое мертвое тело? М? Каково было смотреть на оружие, упиравшееся тебе в спину, и ничего не иметь возможности предпринять, чтобы предотвратить это? Я ничего не мог сделать, абсолютно ничего, мне оставалось лишь смотреть, как ты умирал, как пытался разорвать кожу от боли, и как из твоего взгляда уходила жизнь. И мне пиздецки страшно, Хьюго, что однажды это случится по-настоящему, потому что все твои порывы к этому и ведут. Им достаточно будет одной секунды, чтобы забрать тебя, и я совершенно не хочу, чтобы эта секунда настала. Не хочу даже верить в то, что, пока я пытаюсь до тебя это донести, время уходит, они не останавливаются в попытке найти тебя, а ты облегчаешь им задачу, идя в самое пекло, и в один день у меня уже не будет возможности сказать все это, да боже, даже возможности просто стоять рядом у меня не будет! — произносить все это было дьявольски тяжело, и Прист пропустил момент, когда для того, чтобы продолжать, ему пришлось каждые десять секунд закусывать губу, чтобы не сорваться. Чем дальше он уходил в описаниях вероятного исхода, тем сильнее эта правда колола глаза, и тем сильнее он верил, что так и будет. — Я понимаю, что это бесполезно, потому что я уже просил об этом, и вот к чему это привело, но пожалуйста… пожалуйста, Хьюго, пообещай, что больше этого не повторится. И пока Осмунд пытался привести в порядок дыхание, стараясь не показывать, как тяжело далась ему эта эмоциональная речь, и как тяжело было сдерживаться от еще более эмоционального молчания, Фридкин смотрел на него широко открытыми глазами, в которых плескалось столько всего, что Прист готов был просить отвернуться или хотя бы прикрыть их немного, чтобы его не ослепляло так сильно. Неужели всего-то и нужно было, что добавить немного эмоциональной окраски всем его просьбам, приказам и мольбам не соваться к Темору? Однако, чувствуя, как разрывало грудь от невозможности изъясниться максимально правдиво, Осмунд понимал, что «всего-то» было не самым удачным выбором слова. И как раз в тот момент, когда он подумал, что нужно было как можно скорее отпустить плечи Хьюго, сесть в машину и снова стать холодным и бесчувственным, тот в секунду приблизился и обвил его шею руками, утыкаясь лицом в плечо и не обращая внимания на то, что плед медленно сползал по спине, намереваясь упасть на пыльный асфальт. И Прист, который всегда был убежден, что, несмотря на то, что у каждого человека был свой предел, его собственная граница была намного дальше, чем у других, почувствовал, что нихера это было не так, и плевать он хотел на такое недоразумение, потому что о чем-то подобном он мечтал уже очень давно, а в последние пару часов не было на свете ничего, что он хотел бы сильнее, чем после резкого удивленного выдоха и пары секунд, ушедших на осознание происходящего, обнять Хьюго в ответ, с силой зажмуривая глаза от боли и прикусывая язык, потому что с него вот-вот была готова сорваться совершенно не нужная фраза, которая объяснила бы все. И чтобы не допустить чего-то подобного, Осмунд предпочел отвлечься, потому что знал наверняка, что его глупая голова с ее глупыми порывами проговориться была не к месту. Поэтому он старался сконцентрироваться на тихом дыхании, щекотавшем шею, и на собственных движениях рук, гладивших чужие волосы и спину. И на словах, которые нужно было сказать еще очень давно. — Там, около машины, когда мы бежали к ней, и ты проколол им колеса… это было очень смело. Я не мог мыслить ясно, мне было страшно, но ты, Хьюго, возможно, своим действием спас нам жизнь. — Осмунд чуть отстранился, чтобы провести тыльной стороной ладони по его щеке и увидеть в глазах двойную дозу неприкрытого счастья, которое сменило совсем недавно обосновавшуюся там грусть. И Прист от этого улыбнулся в ответ, потому что смотреть на счастливого Хьюго было тем, чем он готов был заниматься вечность. — Как и в той пещере, когда, несмотря на мое бездействие и критическую ситуацию, вытащил нас оттуда. Ты поступил храбро и разумно. Прости, что я не сказал этого сразу. — Было бы обидно, если бы вы сначала сказали это, а потом наорали бы на меня, так что хорошо, что все случилось именно в такой последовательности, — Фридкин тихо рассмеялся, а затем обратил на Приста взгляд и смотрел, не отрываясь, около десяти секунд. И за это время улыбку, которая касалась его губ и сидела в глазах, сменило нечто более тягучее. Он словно изучал лицо Осмунда, искал в нем что-то, пытался поймать отражение того, что было в его собственном выражении, и еще через пару секунд у него, видимо, получилось, потому что он медленно, словно на пробу, коснулся еще щеки, а затем, зачарованно смотря прямо в глаза, прошептал: — Осмунд? — Да? — тот старался не показывать, как сильно его штырило, когда Хьюго называл его по имени, когда был так близко и когда дотрагивался до его лица с очевидными намерениями. — Прошу, позволь мне. Вообще это был секрет, но Прист был готов согласиться на то, что ему предлагали, уже в той пещере, потому что, как оказалось, смертельная опасность заставляет оперативно расставить приоритеты и понять, каким же придурком и болваном ты был, когда столько времени тратил впустую, отказываясь принимать то, что в любом случае должно было настигнуть тебя, и ты это прекрасно знал, но оттягивал этот момент, мотивируя такое решение тем, что, наверное, при большом желании можно было заставить себя перестать хотеть этого больше всего на свете. Хотя… не такое уж и большое это было желание. Не такой уж большой это был секрет. И на то, и на другое Присту было плевать, ему казалось, что все в мире перестало иметь значение, и, когда теперь Фридкин был так близко, он понял, как же сильно хотел этого, понял, что, предпринимай он что угодно, это никуда не денется. Так тяжело было поверить в то, что должно было произойти, и так сильно хотелось, чтобы оно произошло как можно скорее, что Осмунд совершенно забыл о Дирке Джентли, о Теморе, о коте, в теле которого скрывалась акула, и о мокрой одежде. Все, что он видел перед собой, это чужие глаза и губы, которые гипнотизировали его в равной степени, которые становились все ближе и ближе, потому что их обладатель заранее понимал, что свой ответ Прист ему уже дал, не произнося при этом ни слова, еще очень давно. Однако в один момент что-то изменилось. Волшебство словно рассеялось, реальность приобрела более четкие очертания, а в воздухе, до этого наполненном только счастьем и ощущением невозможности происходящего, появилась тревога. Все произошло в один миг, и если вопившую об опасности интуицию можно было списать на пережитые в пустыне эмоции и подумать, что она просто глючила, то взгляд Хьюго, изменившийся за секунду, этим оправдать явно было нельзя. Осмунд на мгновение подумал, что ошибся, и на самом деле Фридкин совсем не хотел с ним целоваться, потому что все его последующие действия можно было объяснить именно этим. У них постоянно происходило недопонимание, и Прист допускал, что в этот раз это оно и было, просто успело зайти очень далеко. В одну секунду взгляд Хьюго наполнился ужасом. Это был тот тип страха, который характерен для ситуаций, когда ты не ожидаешь ничего плохого и ужасного, а оно случается подобно выстрелу из пистолета: очень быстро. И в глазах Фридкина это проявилось так стремительно, что Осмунд не успел спросить, что случилось, не успел выйти из того состояния нирваны, в которое его загнали последние минуты, не успел сделать ничего. И это было его большим упущением, потому что, знай он, что должно было произойти, он предпринял бы все, чтобы исключить такой исход, он был бы начеку все это время, не допустил бы ни одной мысли о чем-то, кроме надвигавшейся опасности. И тогда, может быть, успел бы остановить Хьюго, когда тот резко толкнул его в сторону, не сводя глаз с чего-то за его спиной.