Every villain has a plan

Да, дело было явно не в том, что тот не хотел с ним целоваться. Это Прист понял, уже лежа на земле, после того как споткнулся о собственные ноги. На секунду в глазах потемнело, а в голове появился шум, за которым было ничего не разобрать. Было неприятно и казалось, что у них с Фридкиным произошел очередной прецедент непонимания, но все стремные ощущения не шли ни в какое сравнение с тем, что открылось взгляду, когда Осмунд справился с первой неожиданностью и сконцентрировался на реальности. Вопреки ожиданиям, взгляд в первую очередь упал не на Хьюго, а на того, кто все это время был у него прямо, блядь, за спиной. Мэл. Самый огромный, тупой и агрессивный, за исключением Голдрита, конечно, член проекта Темор, стоял напротив Фридкина и улыбался своей мерзкой широкой улыбкой, наслаждаясь открывшимся зрелищем. Выглядел он уже оправившимся после взрыва гранаты, только хромота говорила о том, что последние полчаса прошли для него тяжело. Но на то, как Темор восстанавливался после встречи с Хьюго и его сумкой, в которой был далеко не бойскаутский набор, Присту было насрать. Все, на что был обращен его взгляд, находилось у Мэла в руках. Огромный автомат, еще больший по размеру, чем фосфорное оружие, которым Голдрит убил копию Фридкина. В отсеке, в котором в прошлый раз плавала светло-зеленая жидкость, теперь находилось что-то прозрачное, и Осмунд был уверен, как никогда, что это была не вода. Однако самая страшная деталь обратила на себя внимание в последнюю очередь, заставив его проглотить крик. Из дула тонкой струей шел дым. Это могло значить только то, что выстрел был уже совершен. А учитывая, что у самого Приста на теле не было ни одного ранения, стоило вспомнить, благодаря кому так получилось, и посмотреть в его сторону. Хьюго стоял напротив ублюдка так, словно был в абсолютном порядке и толкнул Осмунда в сторону просто для прикола. Только вот тот был уверен, что до того, как сделать это, стойка его была будто бы более твердая. Он стоял боком к нему, и потому Прист не видел того, что происходило у него на лице или на теле, однако, когда Фридкин медленно поднял руку, прислоняя ее к животу, все стало очевидно. Это было очевидно еще пятнадцать секунд назад, когда в его глазах только появился тот ужас, который стал катализатором всего, что последовало дальше. Хьюго сделал маленький шаг назад, словно начинал терять опору под ногами, а Мэл, в свою очередь, сделал шаг вперед, словно опора под его ногами была тверда, как никогда. Осмунд не сделал ни одного шага ни назад, ни вперед, ни в сторону, он лишь достал из-за пояса пистолет и, едва член Темора поднял руку с оружием, выстрелил в нее два раза, затем, уже поднимаясь на ноги, выпустил еще три пули в голову. Он старался не думать о том, что произошло, потому что знал наверняка, если сорвется и допустит хоть одну мысль об этом, хоть на секунду представит возможный исход, у него просто не выдержит сердце, и тогда он точно не сможет помочь Фридкину. Мэл тем временем пару раз покачался на месте и с выражением неверия в то, что кто-то посмел прервать момент его победы и ликования, грохнулся вниз, сотрясая воздух звуком удара необъятной туши о поверхность. Прист не чувствовал ничего, пока переставлял ноги, которые были будто примагничены к земле. Он обязан был. Единственный шанс, который был у него и у Фридкина, держался на той маленькой надежде на то, что он продолжит ничего не чувствовать. Хоть один промах, одно малейшее допущение эмоций, и все погибнет. А этого нельзя было позволить. Он уже видел, как все может закончиться, и, честно говоря, не думать об этом в тот момент было не просто тяжело, а практически невозможно, но Осмунд понимал, что это была цена. Если он справится, если отречется от всех чувств, то все можно будет исправить. И черта с два он не воспользуется этим шансом и не изменит концовку представления, устроенного Голдритом. Он был обязан. Даже чувствуя застрявший в горле крик, слезы, скопившиеся в глазах, и такую дикую боль в сердце, что, казалось, вынести ее не хватит сил. Он все еще был обязан. За секунду до того, как он приблизился к Хьюго, державшемуся рукой за отверстие от пули, тот начал падать. И это было сигналом к действию, это запускало процесс, который нужно было завершить так, чтобы они оба выжили. Потому что Осмунд чувствовал, если он не справится и позволит ему умереть, то не станет долго раздумывать о собственной судьбе. В тот момент, когда Фридкин был в секунде от того, чтобы упасть, его подхватили чужие руки. Они осторожно, но крепко и надежно держали за талию и за спину, медленно опуская его тело вниз, прямо на асфальт, и даже в тот момент, когда Хьюго уже лежал на земле, не отпускали его, он чувствовал их, и это самую каплю облегчало боль, от которой темнело в глазах. Рука его полностью покрылась кровью, однако он не мог сделать ничего: ни убрать ее, ни сменить на другую, потому что то, что происходило там, куда попала пуля, было хуже самой кошмарной пытки, его словно парализовало, конечности тряслись в агонии, а из глаз бесконтрольно полились слезы, делая все размытым. И даже в таком состоянии он осознавал, кто находился перед ним, и кто продолжал держать его, спасая от падения в темноту, которое еще несколько секунд назад казалось неминуемым. Все звуки также доносились нечетко, словно через слой толстой ваты, однако, его органы восприятия, видимо, уже настроились на тот единственный канал, связывавший их с реальностью, поэтому он мог слышать отдельные слова, а когда первый шок прошел, сумел даже разобрать целое предложение. — Хьюго, ты слышишь меня? — безумный страх в чужом голосе заставил Фридкина очень постараться хоть немного прийти в себя и разлепить в миг пересохшие губы. — Давай же, ответь… — Мистер Прист… — Я здесь, солнце, — трясущимися руками Осмунд быстро свернул упавший плед, после чего подложил его Хьюго под голову, принимаясь расстегивать его рубашку, отчего тот застонал, подтверждая самые страшные подозрения о том, что это была нихера не обычная пуля. — Почему так больно.? Прист ответил не сразу. Это было намного хуже, чем в иллюзии Голдрита. Тот Фридкин не говорил ни слова, не издавал ни звука, и даже тогда Осмунд чувствовал, что умирал вместе с ним, что не мог смотреть на его страдания, а теперь, пока слышал дикую боль в его голосе и видел то, что было на животе в области печени, ему по-настоящему казалось, что этого он не вынесет, потому что он понимал, что худшее было впереди. Пулевое отверстие дымилось, кожа по краям словно оплавилась, и было слышно, как рана шипела. Осмунд не представлял, как это ощущалось, даже смотреть на это было невыносимо, и он не знал, что делать. Если даже избавление от рубашки вызывало у Хьюго слезы, то что будет дальше? Просунув руку под его спину и не найдя сзади выходного отверстия, Прист почувствовал, что и сам был близок к тому, чтобы застонать от бессилия. Но если у него и был способ сделать страдания Фридкина еще хуже, то он заключался в показе собственных эмоций и отчаяния. А он не мог так поступить с ним, поэтому постарался приподнять губы в улыбке, хотя чувствовал, что получалось нихера не убедительно. — Пуля, которой этот обгрызок запустил в тебя, — стараясь говорить ободряюще, он гладил его по щекам, стирая с них слезы, в попытке забрать хоть каплю ужасных ощущений и успокоить, — она была не совсем обычная, понимаешь? В тебя когда-нибудь стреляли до этого? — получив отрицательный ответ, он подавил желание зажмуриться. — Ничего. Ты ведь знаешь, что я должен буду сделать? Хьюго закрыл глаза и кивнул как можно короче, потому что абсолютно любое движение вызывало новый приступ адской боли. Его словно прожигало изнутри, и, судя по голосу Приста и его загадочному «не совсем обычная пуля», это было вполне возможно. Фридкин прекрасно знал, что ее нужно будет достать, однако, старался не думать об этом, потому что он, кроме прочего, прекрасно знал, какие ощущения его ждали. Паника захлестывала его с головой, больше всего ему хотелось, чтобы это закончилось, тело тряслось теперь еще сильнее, и только успокаивающий голос, доносившийся сверху, и руки, мягко гладившие его волосы, придавали уверенности в том, что все будет хорошо. Однако даже они не могли заставить его полностью уверовать в счастливый финал, поэтому, как раз в тот момент, когда Осмунд собирался встать, чтобы отправиться за инструментами и Дирком Джентли, до него донеслось тихое: — Я умру, да? В этот момент у них обоих в голове всплыла та сцена, которую устроил Голдрит. Они оба знали, чем она кончилась, и понимали, что ничего не мешало реальной ситуации закончиться точно так же. Обоим было от этого знания страшно, как никогда в жизни. И если Хьюго никак не мог повлиять на решение судьбы относительно его жизни, то Осмунд чувствовал, что сейчас все было в его руках. От такой фразы Фридкина все, чего ему хотелось, это лечь рядом, закрыть глаза и разрыдаться, но, во-первых, от этого не было бы никакой пользы, а во-вторых, вряд ли Хьюго бы такое оценил, поэтому он вновь провел рукой по его волосам, привлекая внимание, которое сбилось после размышления Фридкина относительно дальнейших перспектив, и улыбнулся как можно более ободряюще. — Ты дурак? Оставишь меня один на один с Гэри, который теперь благодаря кое-кому в курсе, что мистер Прист фотографируется с котами на плече? Нет, мистер Фридкин, такого я позволить не могу. — он чуть наклонился, чтобы заглянуть Хьюго прямо в глаза и убедиться, что тот воспринимал его речь. — Ты будешь в порядке, слышишь? Это даже не обсуждается. Просто не закрывай глаза и дыши, хорошо? Поняв, что времени не осталось, он поднялся и посмотрел в сторону Мэла, который начинал шевелиться. Не став дожидаться момента, пока этот ублюдок окажется на ногах, Осмунд быстро приблизился к пока еще не пришедшему в себя телу и поднял с земли упавшее оружие. Действительно, оно было абсолютно идентично тому, что использовал Голдрит. Это даже ободряло, потому что Прист хорошо помнил, как тот говорил что-то про противоядие. И он знал, что скорее небо рухнет на землю, чем он остановится в попытках выбить из этого уебка перед ним то, что было ему нужно. А пока уебок приходил в себя, можно было распорядиться этим временем грамотно, что Осмунд и сделал. Дирк нашелся на заднем сидении, где его и оставили, державшимся за ручку двери, с ужасом наблюдая за открывшим ее Пристом с огромной и, наверняка, убийственной херней в руках. — Нужна помощь, — проговорил он быстро, стараясь взглядом показать, что сейчас было неподходящее время для того, чтобы вспоминать, что они были по разные стороны. Да Дирк и сам понимал. Он, конечно, старался смотреть в окно, на дорогу и на кусты по ее краям, пока Прист обнимал Фридкина, с которым он был знаком, пусть и меньше, но тем не менее запомнил его достаточно хорошо, чтобы сделать выводы. Он бы никогда не подумал, что Прист был способен любить хоть кого-то, тем более такого противоположного ему человека, но, видя, что это было не экспериментом Черного крыла, не одним из опытов, которыми его пытали с детства, Дирк понимал, что это было, пожалуй, самое сильное чувство, которое он видел. Потому что он знал Осмунда, знал о его сформировавшемся отношении к объектам и к обычным людям, и то, что тот относился так к другому человеку, могло говорить только о том, что его сердце впервые принадлежало не ему, и Дирк был уверен — не было на всей земле такой силы, которая могла бы это изменить. И он понимал, что, каким бы человеком не был Прист, даже он не заслуживал чего-то подобного, никто не заслуживал смотреть на то, как умирал кто-то важный настолько. Поэтому, игнорируя чувство страха перед Темором и перед видом того, что один из них сотворил, Джентли отцепился от ручки двери и быстро вышел из машины, следуя за Пристом к телу Хьюго. То, что он увидел, привело его в ужас и укрепило убеждение в том, что им обоим нужна была помощь. Потому что бороться с чем-то подобным в одиночку было невозможно. Фридкин ерзал по земле, сжимая зубы, и даже так от раза к разу не мог сдержать стон боли. — Побудь с ним, пока я разберусь с этим убожеством, окей? Дирк видел, что Прист не смотрел на него, все его существо было обращено к поднимавшемуся с земли Мэлу, и сам Джентли, честно говоря, очень надеялся, что тот не обманывал и на самом деле собирался разобраться с ним, потому что даже в таком плачевном состоянии выглядел один из проекта Темор крайне опасно. Поэтому он только кивнул, рассуждая, что ему досталась не такая уж сложная задача. Решив, что он скорее будет смотреть на Хьюго, чем на то, что должно было случиться впереди, Дирк перевел взгляд на его лицо и, видя страдания на нем, не успел даже подумать, как услышал собственный голос: — Держитесь, мистер Фридкин, ладно? Все будет хорошо. В меня однажды попали из электрического арбалета, представляете? Дважды за вечер! Вообще Джентли планировал отвлекать Фридкина болтовней без расчета на то, что тот будет слушать или тем более отвечать, поэтому, услышав тихое «жесть», он очень удивился и продолжил: — Да уж, я тогда тоже так подумал! Ну точнее, не совсем так, это ведь было очень больно, и я вообще мало о чем мог думать… Неожиданно, Дирк прервал свой рассказ и вздрогнул, потому что над дорогой раздался выстрел. Он очень испугался, потому что если Мэл выстрелил в Приста, то всех их можно было заранее назвать покойниками. Смотреть туда, откуда прогремел звук, было страшно, потому что иногда неизвестность лучше, чем знание, но он в силу природного любопытства не смог удержаться и, едва перевел взгляд туда, где должны были находиться Темор и Осмунд, почувствовал, что даже в голове загудело от накатившего облегчения. Прист стоял перед упавшим на колени Мэлом и направлял на него то страшное оружие. Буквально через секунду раздался крик, от которого Дирк против воли вздрогнул и почувствовал, как все внутри похолодело, таким нечеловеческим он казался в тишине пустыни. — Что происходит? — раздался снизу испуганный голос Хьюго, и Джентли тут же переключился на него, стараясь концентрироваться на этом разговоре, чтобы поменьше вслушиваться в ужасные звуки. — Не бойся, — произнес он шепотом, надеясь, что его было слышно, — мистер Прист как раз заканчивает с тем мерзавцем. Когда Фридкин в ответ на это сумел дернуть уголки губ в подобие улыбки, Дирку подумалось, что, возможно, не будь он с Черным крылом по разные стороны, они могли бы стать друзьями, потому что еще в машине по дороге сюда, слушая, как Прист разговаривал с Хьюго, он находил манеру общения последнего привлекательной. Как раз в тот момент, когда он начал развивать эту мысль, к ним присоединился Осмунд, сжимавший что-то в руке. — Все в порядке? — тут же спросил Джентли, желая поскорее убедиться, что опасность в виде Темора миновала. Прист в ответ на это кивнул, стараясь восстановить дыхание. То, как Мэл корчился после запущенной в него пули из его собственного оружия, заставило его пройти через те ощущения, которые накрыли, когда выстрелили в Хьюго, заново. Если даже такой громила, как тот уебок, не мог сдержать крика боли и катался по земле, стараясь вырвать пулю из себя… каждый раз, когда Осмунд думал, какое влияние это имело на Фридкина, кровь словно застывала в венах. Однако все, что он мог, это пытаться собраться и сжимать в руке что-то похожее на кусок белого мела. Он и не думал, что Мэл настолько тупой, что поверит в то, что Осмунд просил создать противоядие для него. Но на их удачу, ни один из четверых прихвостней Голдрита умом не отличался, поэтому теперь оставалось только извлечь пулю из тела Хьюго и заменить ее на то нечто, что он держал в руке, которое по идее должно было спасти его. Медлить было нельзя. Фридкин становился все бледнее, а движения его все менее резче и чаще, поэтому, молясь, чтобы все получилось, и заранее представляя, через что всем им придется пройти, Прист обратился к Дирку, который все еще ждал ответа на вопрос. — Все супер, еще несколько часов проваляется в отключке. — Джентли подавил рвотный позыв, потому что, все еще обладая любопытством, обернулся туда, где лежал Мэл, и увидел, что его голова была раздавлена, как упавший с высоты арбуз. Прист тем временем обратился к нему, показывая, что ему было наплевать на все, кроме состояния Хьюго. — Держи его руки. Он сам взял его запястья и завел над головой, а затем дождался, пока Дирк зафиксирует их. В ответ на такое действие Осмунд получил напуганный взгляд Фридкина, который словно только что понял, что все слова относительно извлечения пули были не шуткой, и часто задышал в панике. — Мистер Прист… — не зная, что еще к этому можно было добавить, он остановился, надеясь, что Осмунд понял его без развернутых предложений. — Тише, — тот взял его лицо в ладони, ненавидя этот день за то, через что он обязывал их пройти, — помнишь, я сказал, что, проколов их шины, ты поступил смело? Именно это мне и нужно сейчас. Мне нужно, чтобы ты был очень смелым и позволил достать ее. Иначе никак, понимаешь? — Получив в ответ отчаянный кивок, он стер с его лица заново выступившие слезы, касаясь скул с такой осторожностью, на какую, он был уверен, не был способен до этого момента. — Это будет быстро, я обещаю. Не смотри сюда, ладно? Смотри на Дирка. Последние слова Осмунд говорил, уже не касаясь Хьюго. Руки его были заняты извлечением из чехла длинного пинцета и поливанием его спиртом. Учитывая, что все это он делал у себя за спиной, такое положение было не слишком удобным, однако, это было лучше, чем если бы Хьюго увидел все это и впал в панику. Прист старался не думать о том, что должно было произойти в считанные секунды, все, что он мог делать, это, не переставая, мысленно извиняться перед Фридкиным за то, что не сумел его уберечь и теперь был вынужден причинить столько боли, просто чтобы исправить свою оплошность. Перед тем, как начать, он бросил взгляд на Дирка, который, оторвавшись от глаз Хьюго всего на секунду, незаметно кивнул в ответ, показывая свою готовность. Почувствовав чудовищный прилив благодарности к нему за то, что тот не воспротивился и в самом деле забыл о том, кем являлся он, кем являлся Прист, кем являлся Хьюго, и действовал исключительно так, чтобы помочь спасти человека перед ним, Осмунд решил, что своими мыслями об изменившемся отношении к объекту он делу не поможет, и потому, не дав себе времени на раздумья, запустил пинцет в рану, стараясь как можно быстрее найти пулю и достать ее. Он ожидал услышать жуткий нечеловеческий крик или стон, но лишь почувствовал то, как Фридкин крупно вздрогнул, и, было, подумал, что тот потерял сознание от боли, потому бросил быстрый взгляд на его лицо. И от того, что увидел, он чуть не остановился и не выронил инструмент. Хьюго лежал с открытыми глазами абсолютно молча. И только слезы, лившиеся из них, и струйка крови, стекавшая по губе, так сильно он закусил ее, свидетельствовали о том, что ему было невероятно больно. Вопреки желанию остановиться и просить у него прощения за эту пытку, Прист тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, и продолжил. Когда все закончится, он обязательно скажет Хьюго о том, какой тот сильный, а пока все, что он мог, это продолжать пытаться нащупать пулю, которая постоянно касалась пинцета, но в последний момент уходила от захвата. Осмунд попробовал зацепить ее один раз, второй, потом третий, но каждый раз эта паскуда соскальзывала, а ему оставалось лишь пытаться снова. Однако когда до слуха донесся замученный стон, он не выдержал и извлек пинцет из раны, в ярости откидывая его куда-то в сторону Мэла и его вытекавших мозгов, в существовании которых Прист вообще-то раньше всерьез сомневался. Но теперь ему было похуй, из вариантов оставался только самый зверский и бесчеловечный, но единственный. — Не отпускай, — бросил он Дирку тоном, из которого еще не ушла злоба на ебучую скользкую пулю, сочившуюся чем-то типа щелочи и не желавшую покидать тело фридкина. Тот лежал, хрипло дыша, все еще чувствуя, как тело словно горело пламенем. Такой анализ был всем, на что хватало ничего не соображавшей головы, и только когда его лица снова мягко коснулись руки Осмунда, он перевел на него взгляд, очень желая сказать, что он больше не мог, или попросить пристрелить его. Но он прекрасно знал, что такие просьбы останутся без ответа, и понимал неотвратимость повторного взаимодействия с раной, поэтому от боли, отчаяния и безысходности все, на что Хьюго был способен, это отпустить первый задушенный всхлип, который после вырвался в множество таких же всхлипов, сопровождаемых катившимися по щекам слезами, которые, однако, быстро стирались под воздействием руки Приста, мягко касавшейся скул. — Хьюго, — он сделал паузу, давая тому время понять, что обращались к нему, и когда взгляд Фридкина более-менее сфокусировался на нем, продолжил, больше всего на свете желая поменяться с ним местами, — помнишь, я сказал не закрывать глаза? Так вот, забудь это, потому что именно это мне сейчас нужно от тебя. Закрой их, — он накрыл его верхнюю половину лица ладонью, забирая возможность видеть что-либо, а второй рукой погладил по щеке, успокаивая, потому что знал, что Хьюго был в курсе того, что фокус с пинцетом не прошел, и что сейчас должно было случиться что-то еще хуже, чем их первая попытка, — вот так, малыш, все хорошо. Ты молодец. Прист медленно убрал руку, убеждаясь, что Хьюго просьбу выполнил и не видел того, как он облил ладонь спиртом, поднося ее к ране. Учитывая, что возможности закрыть Фридкину уши не было, Осмунд постарался произнести как можно тише, но при этом так, чтобы Джентли его услышал: — Держи крепче, — затем, подняв уровень громкости голоса до обычного, он снова обратился к Хьюго, — если почувствуешь, что отключаешься — не сопротивляйся этому. Уже через минуту все закончится, я обещаю. И, не дав ни себе, ни Хьюго времени на то, чтобы воспротивиться, запустил пальцы в дыру в его животе, тут же цепляя ими пулю. Все произошло буквально за считанные секунды. Как только он дотронулся до раны, раздался крик. Это было нечто, чего Осмунд еще не слышал в своей жизни, хотя ему было, с чем сравнить. Хьюго выгнулся дугой и кричал все время, пока он копался у него в животе, стараясь причинить как можно меньше боли, но понимая, что все попытки были бесполезны. Это были нечеловеческие звуки, Прист был уверен, что Фридкин после этого будет еще пару дней ходить без голоса, потому что иначе было просто невозможно, и он был готов бросить все, лишь бы избавить его от необходимости проходить через это, но понимал, что это был единственный шанс. Перед глазами все помутнело, чувствительность словно покинула тело, и только пальцы продолжали двигаться, за что он был им благодарен. Это был самый ужасный момент в его жизни, и все, на что он был способен, это бесконечно просить у Хьюго прощения и умолять кого угодно, лишь бы все поскорее закончилось. Неожиданно, крик стих, а дрожь, колотившая тело Фридкина, исчезла. Осмунд сперва безумно испугался и бросил на него взгляд, останавливая все действия, потому что сознание тут же предположило самое страшное, однако, рядом раздался дрожащий голос Дирка, возвративший его в реальность, где один выстрел и одна пуля могли сделать с человеком нечто подобное. — Не волнуйтесь, он просто потерял сознание. Не став ничего отвечать, руководствуясь желанием поскорее завершить процесс, Прист наконец потянул пальцы наружу, чувствуя, что их уже начинало жечь от химиката, который сочился из пули. Как только она показалась на поверхности, он схватил ее в кулак и отбросил куда-то далеко, представляя, что сделает с Голдритом в следующий раз, когда увидит. Он уничтожит его. Он их всех уничтожит за эти мучительные минуты, когда самый дорогой человек проходил через ад. Такие мысли заставляли работать быстрее и собраннее, однако, вопреки этому Осмунд старался думать преимущественно не о мести, а о том, чтобы как можно скорее закончить и привести Хьюго в чувства, просто чтобы убедиться, что это все еще было возможно. Дрожащими руками он перехватил поудобнее противоядие и засунул его под кожу, самой искренней надеждой надеясь, что это действительно должно было спасти Хьюго, а не сделать лишь хуже. И как только херня похожая на мелок для школьной доски оказалась внутри, рана перестала шипеть и начала медленно, но все же стягиваться. Да уж, тут Голдриту можно было отдать должное. Прист обязательно так и поступит перед тем, как заставить того трижды умереть самой мучительной смертью, а потом засунуть в капсулу и уничтожить ее. Не веря, что худшее было позади, Осмунд достал заранее приготовленную повязку и надежно приклеил ее на кожу вокруг раны, полностью скрывая ее от глаз. Как только все оказалось кончено, он рвано выдохнул, убирая руки от тела Хьюго и роняя их на колени, пачкая брюки кровью. Только теперь он почувствовал, как все это время по лицу бежали слезы. В ушах все еще стоял полный боли крик, и Прист был уверен, что, как ни старайся, избавиться от этих воспоминаний он не сможет. Он смотрел на Фридкина, на его неподвижное тело и гипнотизировал взглядом дрожащие ресницы, которые служили доказательством, что тот был жив. И, несмотря на это, голова, словно нарочно, воспроизводила самые худшие развития событий, уверяла, что всякое движение ему просто мерещилось, и что ожидание было бесполезным. И он сидел так еще около минуты, приходя в себя, пока Дирк не передал ему кусок марли, который перед этим смочил в спирте, чтобы кровь лучше сходила с рук. После первого пережитого ужаса от вида мучений Хьюго Приста тут же поглотила вторая волна, которая сковала тело и заставила затаить дыхание, а может, это был один и тот же ужас, ему было как-то все равно. Пока глаза Фридкина были закрыты, ничего не имело значения. Прист, почти не глядя, взял протянутый кусок ткани и на автомате принялся водить им по ладони. Джентли уже отпустил руки Хьюго, но, тем не менее, пребывал в том же состоянии, что и Осмунд. Им обоим было невыносимо наблюдать, как живой человек страдал так сильно, а в случае Приста это ощущалось втройне ужасно, потому что через весь этот кошмар проходил человек, которым он дорожил больше всего на свете. Еще примерно через минуту звенящей тишины, не нарушаемой даже дуновением ветра, который словно понимал, что был теперь не к месту, раздался резкий вдох, заставивший Осмунда моментально вернуться в реальность. Хьюго резко распахнул глаза и уже через секунду после этого поднял корпус, оказываясь в сидячем положении, выглядя так, будто проснулся посреди ночи от страшного сна. Дыхание его было поверхностным и частым, во взгляде все еще плескались фантомы боли и ужаса после пережитого, руки, на которые он опирался, дрожали от напряжения. Первые секунды он словно не видел перед собой ничего, ему хватало понимания, что он был в реальном мире, а не в том, откуда обычно не возвращаются. Всего каких-то пять минут назад он стоял там одной ногой, и ему это не понравилось. Все последние события смазались у него в голове, Хьюго чувствовал себя вещью, которая крутилась в барабане стиральной машины, потому что перед глазами все плыло, а все воспоминания были наполнены только самой кошмарной в его жизни болью. И лишь одно ощущение разбавляло ее совсем чуть-чуть, но, боже, когда внутри все горело адским пламенем, Фридкину было этого более, чем достаточно. На коже все еще ощущались безумно осторожные касания Приста, его руки, что все время операции гладили по волосам и щекам, были, как глоток холодной воды после суток, проведенных под палящем солнцем, это Хьюго запомнил хорошо. И его лицо. Весь его страх, всю его боль и агонию Осмунд принимал на себя и, если бы мог, Хьюго был уверен, сделал бы это еще и физически. Сомнений не было: если бы это было в его силах, тот, не думая, поменялся бы с ним местами. Но такой возможности им никто не давал, поэтому все, что было в распоряжении Приста, это быстрая помощь, которую тот оказал, и постоянные слова, которые сквозь адскую боль пробирались к самому сердцу Хьюго, а оттуда разносились по всему остальному телу, немного облегчая агонию и туша огонь, который тек по венам. И такая благодарность затопила сознание, что Фридкин забыл и о ранении, и о Дирке Джентли, и о том, что сидел прямо на пыльном асфальте, на котором кое-где высыхали под солнцем красные капли его собственной крови. И как только чувства вернулись к нему если не в полной мере, то в достаточной для восприятия мира, он смог сфокусировать взгляд на том, что было перед глазами. И почему-то Хьюго был нихера не удивлен, что перед глазами был Осмунд. Может, там было что-то еще, но разве что-то другое имело значение в ту минуту, в предыдущую и в последующие? И как только он встретился с ним взглядами, почувствовал, что ему стало похер абсолютно на все, потому что страх в глазах Приста и неверие в то, что Фридкин пришел в себя, как раз к этому и располагали. Двигаться было все еще тяжело, тело наполняла такая слабость, как когда лежишь с жаром и не можешь даже спать оттого, как плохо чувствуешь себя, но Хьюго просто не мог не предпринять попытку хотя бы подползти ближе, не говоря о том, чтобы встать на ноги. Но Осмунд все-таки был самим собой, поэтому, как обычно, оперативно среагировал и потому, как только увидел попытки Хьюго, которые в итоге ни к чему не привели, и тот остался на месте, протягивая к нему руку, а в глазах плескалось отчаянии от того, что не мог предпринять ничего более существенного, Прист отбросил марлю, как будто она в секунду стала невыносимо горячей, и сел ближе к нему, ни секунды не медля, обнимая за плечи и притягивая к себе. И если Фридкину и потребовалось чуть больше времени на то, чтобы прийти в себя, он быстро сообразил, что происходило, и что все закончилось, и от этого невероятного чувства облегчения и осознания, что вся боль оказалась позади, он уткнулся Осмунду в грудь и обхватил руками, стараясь оказаться еще ближе. А тот мог только гладить его по спине, не веря в то, что в самом деле держал в руках того, кого мог потерять. И он берег это осознание, потому что оно было необходимо ему, чтобы перестать представлять все самое худшее, ведь в тот момент это было совершенно не к месту. Каждый из них не знал, пожалуй, сколько они провели времени вот так, просто пытаясь поверить в то, что самый дорогой человек был рядом, и опасность миновала, и каждому было насрать, потому что в тот момент казалось, что они были вне времени и вне пространства. И потому, когда снизу глухо раздался голос Хьюго, Осмунд вздрогнул, выплывая из этого измерения, пребывание в котором было бы чудесным, если бы не события, которые этому предшествовали. — Это все? — его голос все еще дрожал и, как Прист и предсказывал, был хриплым после нагрузки на голосовые связки в виде крика боли, который не сумело бы сдержать ни одно живое существо. — Все, мой хороший, — он подцепил пальцами его подбородок и заглянул в покрасневшие глаза, мечтая только о том, чтобы к ним вернулось то естественное сияние, и чтобы боль и отражение всего произошедшего покинуло их, затем погладил по все еще влажной щеке, стараясь взглядом показать, как гордился им, — ты справился. Осмунд действительно хотел, чтобы Хьюго как можно скорее забыл все произошедшее хотя бы частично, потому что он хорошо знал: избавиться от воспоминаний полностью не получится, возможно, только приглушить их ему удастся. Однако, наблюдая за тем, как прямо на его глазах тот начал несмело и еще пока почти незаметно улыбаться, Прист даже испугался. Он точно не рассчитывал, что это случится так быстро, но был уверен, то, что украшало лицо Фридкина, было улыбкой, потому что того времени, что они были знакомы, ему хватило, чтобы изучить его мимику. Ну и потому что конкретно такое выражение он всегда старался сохранить в памяти на как можно большее время. И вот теперь Осмунд сидел напротив и думал о том, что же послужило причиной, а затем признался самому себе, что вариантов у него не было, поэтому он, сгорая от любопытства, произнес, пока еще не решаясь улыбаться в ответ, потому что не был уверен, что это не было реакцией на произошедшее: — Я бы сказал «я даже не спрашиваю», но, боюсь, не смогу удержаться. Чего ты улыбаешься? И после этого вопроса Прист уже не сомневался, что Хьюго чему-то радовался, потому что лицо его преобразилось еще сильнее, и все-таки причина от этого понятнее не стала, скорее наоборот. Однако когда Осмунд услышал ответ, то переборол желание рассмеяться самому, потому что теперь не было сомнений — перед ним действительно сидел Фридкин, который начинал медленно, но верно возвращаться в обычное для себя состояние. — Вы правда распечатаете мне ту фотографию? — Господи, ты был без сознания, как ты это услышал? Насколько же Хьюго вштырило с этой дурацкой фотографии, что тот, даже будучи в отключке, сумел из всех слов вычленить именно эту фразу, Осмунд не знал. Нет, ему не жалко, честное слово, в тот момент он действительно был готов на подобное, но это же было просто, блядь, за гранью человеческих способностей. Все эти мысли, очевидно, отразились у Приста в глазах, потому что Фридкин в ответ на риторический вопрос улыбнулся еще шире и пожал плечами. И видя эту улыбку, Осмунд вспомнил, почему вообще предложил такое. Ему и в обычных условиях было бы уже не сложно распечатать ее, тем более, что о существовании подобного компромата теперь знал Гэри, а значит, в ближайшее время это должно было дойти до сведения просто всех, кто вступал с ним в контакт. А уж после взгляда на эту улыбку, которая вопреки всем ужасам, что выпали на долю ее обладателя, оставалась такой же чудесной… да, все было очевидно. Но в конце концов Осмунд не мог не поломаться немного, как делал, впрочем, всегда, но только для того чтобы, после того как он все-таки соглашался на какие-то просьбы Фридкина по типу этой, тот радовался этому еще сильнее. — Все, отмена, представь, что я все-таки сказал «я даже не спрашиваю». — Вы обещали! В обычных условиях Осмунд бы поломался еще немного, но, учитывая обстоятельства, решил, что этого было достаточно. — Все, все, знаю, что обещал. — произнес он сдающимся голосом, соглашаясь со своей судьбой и словно бы невзначай проводя рукой по чужому предплечью. — Специально выбрал момент, когда я не могу сказать «нет»? Хьюго в ответ на такое закусил губу и чуть поднял глаза к небу, словно думал, говорить ли правду, и одно только это действие заставило Приста убедиться в том, что он имел дело с кое-кем весьма расчетливым, однако конкретно этому «кое-кому» он готов был это простить, особенно сейчас. Вообще-то, он был счастлив, что Хьюго спросил об этом, потому что он улыбался и думал о чем-то, кроме последних событий, и это было тем, на что Осмунд не надеялся. Поэтому ему было абсолютно все равно, о фотографии его с котом они говорили или нет, главное, что Фридкин не вспоминал про Темор и все, что за этим следовало. Осталось совсем немного, они доберутся до Черного крыла, и дальше он постарается сделать так, чтобы больше ничего даже близко похожего на сегодняшний день не случилось. Он постарается заставить Хьюго забыть о пережитом или хотя бы приглушить это чем-то хорошим. И пусть что-то хорошее не было его сильной стороной, как уже было сказано, он постарается. Мысль о Черном крыле напомнила о том, что, как бы здорово не было сидеть здесь с живым Хьюго рядом, в безопасном месте делать это будет намного лучше. Но перед тем как двинуться в путь, нужно было убедиться, что противоядие выполняло свою функцию, и никаких сюрпризов не планировалось. Когда Прист смотрел на то, как рана стягивалась прямо у него на глазах, он уже предполагал, что Мэл не обманул его. Но ему просто нужно было убедиться в правильности предположений, а это недоверие к Темору он уж как-нибудь себе простит. Поэтому, дав Хьюго еще минуту времени на то, чтобы прийти в себя, Осмунд осторожно отстранил его и слегка надавил на плечи, чтобы тот снова оказался на спине. — Ляг на секунду, — спокойствие и легкая улыбка на лице Фридкина после такого действия в миг поменялись на начинавшую проявляться панику и непонимание, поэтому Прист поспешил успокоить его и остановился, возвращая в сидячее положение и проводя по предплечьям, — не бойся, я ничего делать не буду, просто посмотрю, хорошо? — Д-да, конечно, — Хьюго кивнул, стараясь сделать вид, будто ему не было страшно возвращаться в положение, в котором он провел несколько самых жутких и болезненных минут в своей жизни, затем сам, без помощи Осмунда лег на спину, однако, сбитое дыхание выдавало его истинные чувства, — делайте все, что нужно, мистер Прист, я справлюсь. — Я знаю, — произнес тот без всякого лукавства, потому что по-настоящему был уверен в том, что Хьюго не врал, перед тем как подцепить край пластыря и посмотреть на то, что под ним скрывалось, а затем выдохнул, но быстро взял себя в руки, — поразительно… — Что там? — Фридкин лежал с закрытыми глазами, готовясь, видимо, к худшему. Осмунд без слов взял его за руку и поднес ее к месту, где еще совсем недавно кровоточила страшная рана, а теперь все, что он видел, — это абсолютно ровный участок кожи без единого следа от пулевого отверстия. Когда пальцы Хьюго прошлись по нему, тот зажмурил глаза еще сильнее, ожидая, что нащупает что-то неприятное, и это к тому же принесет боль, но, едва он осознал, что все было в порядке, и ощущения были самыми обыкновенными, как если бы ничего необычного с ним в этот день не произошло, резко распахнул глаза и сел, осматривая кожу. Затем перевел взгляд на Приста, не веря тому, что не чувствовал никаких неприятных ощущений. В глазах его вспыхивало огромное множество вопросов, которые он непременно задал бы, так как уже набрал воздуха, чтобы начать, но Осмунд остановил его, понимая, что гораздо безопаснее будет объяснить все в Черном крыле, а не посреди дороги, куда, вполне вероятно, могли забрести остальные члены проекта Темор. — Я обязательно расскажу тебе все, но только позже. Сейчас нужно как можно скорее добраться до безопасного места, — он смотрел на то, как Хьюго кивнул, соглашаясь с его словами, и продолжил, стараясь игнорировать тот факт, что ему было бы намного спокойнее, окажись они вновь так же близко, как и минуту назад, — скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Больно? — Кажется, нет… — Хоть какие-то неприятные ощущения? Этот вопрос нельзя было игнорировать, поэтому Прист допытывался. Если вдруг противоядие было каким-то бракованным или негодным, нужно было перестраховаться заранее и быть готовыми к возможной новой критической ситуации, поэтому каждая странность имела бы значение. Оставалось лишь надеяться, что Фридкин при появлении таковой сразу об этом скажет, и, так как насчет этого у Осмунда были сомнения, он предпочел своими вопросами максимально прояснить его состояние. Тот тем временем, подумав немного и пошевелив языком во рту, поморщился. — Тошнит. — Думаю, это нормально, учитывая, чем конкретно в тебя выстрелили, — задумчиво произнес Прист, искренне надеясь, что его слова имели смысл, затем посмотрел на Хьюго, стараясь ему показать, что то, о чем он говорил, было важным, — но если появится хоть что-то еще, что будет тебя беспокоить, не молчи. Тот кивнул, не сводя взгляд с участка кожи, который совсем недавно выглядел гораздо более плачевно, и было видно, что он все еще не до конца верил в то, что действительно выжил. Но, судя по всему, Хьюго и сам понимал, что примириться с этим осознанием можно и нужно было вдали от этого далеко не безопасного места, потому он посмотрел на Осмунда. — Хорошо. — Сможешь встать? — сперва Прист говорил голосом человека, который беспокоился за другого человека и хотел как можно скорее получить гарантию его безопасности, а затем, через пару секунд усмехнулся и произнес голосом человека, который почувствовал, что то был удачный момент, чтобы совсем немного повеселиться. — Или по классике? Хьюго, видимо, не сразу понял, что значил последний вопрос, и это было простительно, учитывая, что голова у него, наверняка, соображала неважно после пережитых событий, да и к тому же уже через десять секунд Осмунд увидел то, что хотел. Глаза Фридкина, которые до этого словно просили объяснить непонятную фразу и смотрели с недоумением, в одно мгновение прояснились и вспыхнули почти испугом. — Смогу, конечно, — быстро пробормотал он, понимая, к чему Прист вел, и тут же начал подниматься на ноги, не обращая внимания на все еще несколько онемевшие конечности. — Воу, мистер Фридкин, в самое сердце! Осмунд, конечно, совсем не обиделся за то, что тот не желал, чтобы его снова поднимали с пола и называли при этом принцессой. В том, что все произойдет именно так и в такой последовательности, Хьюго, видимо, не сомневался и был в принципе прав, потому что Прист что-то такое и планировал, но что ж, раз Фридкин был против, ему не осталось ничего, кроме как тихо посмеяться над его поспешными попытками встать. Однако затем он, конечно, перестал валять дурака и, быстро поднявшись следом, приблизился к нему и придержал за талию, а его руку закинул себе на плечи, потому что видел, каким напряженным стало лицо Хьюго, когда он встал на ноги, и как тот почти неосознанно приложил ладонь к тому месту, куда попала пуля. Процесс заживления все еще шел в его теле, а потому остаточная боль была вполне ожидаема. Оставалось лишь надеяться, что все так и было, и ничего серьезного эти неприятные ощущения не предвещали. — Так, окей, давай осторожнее, — произнес Осмунд на тот случай, если Хьюго собирался избавиться от его поддержки, потому что ее посчитал не менее уничижительной, чем предложение помочь встать, затем открыл дверь машины, рассчитывая, что Фридкин займет место на заднем сидении и не станет возражать. Однако тот остановился и обернулся назад, туда, где стоял Дирк Джентли с котом на руках, все это время молча наблюдавший за ними. Осмунд мог видеть выражение лиц обоих только боковым зрением, но даже так сумел разобрать легкую и усталую улыбку на губах Хьюго, которую тот адресовал Икарусу, а после — то же самое выражение на лице Джентли, когда тот услышал: — Хэй, Дирк, спасибо тебе за помощь. Тот промолчал, только кивнул, однако, этот жест вполне можно было посчитать за ответ такой же искренний и не затронутый чувствами, которые должны были по идее проявляться в общении объекта и сотрудника Черного крыла, как и фраза, сказанная Фридкиным. Они смотрели друг на друга еще с пять секунд, прежде чем Прист решил, что на обмен любезностями и прочее у них еще будет время. Нет, он и сам собирался поблагодарить Дирка, причем не только словесно, но время действительно было неподходящим. Относительно того, что собирался предпринять, Осмунд был не уверен вообще-то, потому что это было настолько на него не похоже, что, узнай об этом хоть кто-то, они подумали бы, что его клонировали. Да Прист и сам был потрясен собственным решением не меньше и периодически спрашивал у себя, не свихнулся ли за те минуты, что Хьюго был на грани жизни и смерти. Но в то же время он чувствовал, что как раз-таки из-за этих минут по-другому поступить было нельзя. Но все это ждало. А пока он лишь поспешил легко подтолкнуть Фридкина к сидению. И почувствовал прилив благодарности, потому что, учитывая, что у Хьюго за сегодня выработалась тенденция не слушать его и поступать по-своему, то, что тот теперь действительно выполнил сказанное, не могло не радовать. — Ложись и постарайся уснуть, — Осмунд совсем не хотел оставлять Фридкина на заднем сидении, потому что ему было пиздец насколько спокойнее, когда тот сидел рядом, но ситуация, к сожалению, не спрашивала его мнения, — тебе это необходимо сейчас. Он собирался закрыть дверь и двинуться, наконец, в путь, но у Хьюго, судя по всему, тоже сидело в груди это чувство, которое категорически не устраивало то, что Прист собирался установить между ними расстояние в целый метр. Это было странно, но Хьюго, как Осмунд успел убедиться, вообще редко изменял такому поведению, и потому он даже не удивился, когда тот окликнул его и кроме того несильно ухватил за рукав рубашки. — Мистер Прист, может, вы можете… типо… здесь, — видя, как Фридкин мучался и, наверняка, внутренне ругал себя за то, что не мог произнести это напрямую, Осмунд почти не сдержал улыбку. Он вообще представлял, каким был очаровательным? Но между тем, чтобы задать этот вопрос вслух и немного посмеяться, Прист, по обыкновению, выбрал второе, на фоне в голове звучало тихое «мудак», которое его сознание адресовывало ему непосредственно, но тот на это только усмехнулся. Это так-то не новость. И даже большие глаза, полные надежды, обращенной к нему, не смогли его остановить, однако Осмунд рассудил, что после нужно было чем-то компенсировать свой приступ мудачества. Но пока он мог только нахмурить брови и недоверчиво посмотреть на Хьюго, который совершенно не чувствовал подвоха. — Что? Ты же дохера самодостаточный. Уверен, что твое достоинство переживет? — Да дело же не в вас, а просто в том, что это было бы унизительно! Еще и тяжело… — тот опустил голову, устремляя взгляд на руки при напоминании о своем испуге от того, что Осмунд около машины предложил поднять его на руки. Да уж, Хьюго, пожалуй, начинал преуспевать в том, чтобы предугадывать его действия. Примерно на середине фразы Приста из его глаз ушла надежда, зато появилось то, что появлялось всякий раз, когда он пытался защититься от насмешек Осмунда, который мечтал только о том, чтобы у него была возможность перестать насмехаться и, в самом деле, сесть рядом, чтобы проехать оставшийся путь, держа Хьюго за руку, потому что тому было это необходимо. Им обоим было это необходимо, но если в своем случае Прист принимал это за эгоистичное желание не выпускать того из виду и убеждаться, что тот был жив каждый раз, проводя большим пальцем по его костяшкам или по предплечью, то в случае Фридкина… ну, наверное, можно сказать, что после того, через что Хьюго прошел, Осмунду было нихера не сложно подержать его за руку, сидя рядом. Не только не сложно вообще-то, ему и самому хотелось этого больше всего на свете. Но не мог же он посадить Дирка Джентли за руль, честное слово! А учитывая, что машиной с автопилотом он не располагал, выбора не было. Поэтому он постарался стереть с лица насмешку и посмотреть на Хьюго, взглядом извиняясь за то, что не мог выполнить его просьбу. — Нисколько не тяжело, принцесса, — он, может, и хотел удержаться, но не смог и даже пытаться не стал, поэтому просто протянул руку и провел пальцами по щеке Фридкина, цепляя подбородок и вынуждая поднять на него глаза, — Хьюгс, я тоже не хочу оставлять тебя, но мне же нужно вести машину. — Я понял, ничего страшного, вы правы, — быстро закивал тот, боясь, видимо, показаться навязчивым. У Приста на душе заскребли кошки. Хьюго реально хотел, чтобы он сидел рядом, и от этой искренности такого желания, от того, как тот пытался скрыть разочарование в глазах, пряча взгляд, от того, что тот в принципе был первым человеком, который хотел чего-то подобного от него, Осмунд чувствовал, как же сильно ему хотелось высказать вселенной все, что он о ней думал. Ну почему, когда так нужно, всегда нет возможности просто взять и проехать до Черного крыла рядом с тем, кто в этом, судя по всему, нуждался?! Не так уж часто он о чем-то просил, и вот пожалуйста, Хьюго, вопреки всем законам и логике, хотел, чтобы Прист был рядом, и, что немаловажно, Прист желал этого не меньше, но куда там, он, видимо, где-то перешел тому, кто все это решал, дорогу. Причем кому-то, кто Осмунда явно недолюбливал и не упускал возможность поиздеваться, в чем тот убедился, слыша прямо рядом с самым, блядь, ухом громкий голос Дирка, мать его, Джентли, который в очередной раз подкрался к нему, желая, видимо, убить сердечным приступом. — Я могу повести! Может, я еще не рассказывал, но я как-то водил… — Феррари да, — Осмунд старался удержаться и не приложить руку к сердцу, потому что достаточно было того, что он так позорно вздрогнул, уверенный, что Икарус давно сидел впереди, и вот, пожалуйста, имел возможность разубедиться в этом. Тот тем временем, видя, что никакой ожидаемой реакции в виде фраз по типу «да, было бы очень кстати, Дирк, ты такой чудесный друг, хоть мы и не друзья!» не последовало, выпрямился, устанавливая, наконец, самое минимальное расстояние между своим ртом и ухом Приста, а затем посмотрел на него с той же насмешкой, с которой сам Осмунд недавно смотрел на Хьюго. Почти с такой же. Ну правильно, с кем поведешься, как говорится. — Вы боитесь, что я с помощью какой-нибудь магии сделаю вам что-нибудь плохое? Сколько раз вам говорить, что это так не работает? — Не знаю, что работает, а что нет, но из Черного крыла ты исчез весьма натурально и магически. — что-то во взгляде Джентли упорно говорило Присту, что эту насмешку он заслуживал, и, учитывая, что такое ему не нравилось никогда, он смотрел на него неодобрительно и с небольшой угрозой, но, учитывая, что насчет кота тот не промахнулся, Осмунд подумал, что, возможно, и сейчас идея Икаруса была разумной, потому решил дать ему шанс договорить. Ему очень хотелось дать ему этот шанс, и чтобы разум поверил, что тот не обманывал и коварных намерений не имел, потому что сердце уже верило. Наивно, по мнению Приста, но верило, и он не сопротивлялся. — Да, боюсь, и, если бы речь шла только обо мне, я бы слова не сказал, но ему нужно попасть в Черное крыло как можно скорее, так что если у тебя есть план угнать машину и избавиться от меня, то прибереги его до тех пор, пока мы с тобой не останемся одни. В ответ на такую эмоциональную и, по мнению Осмунда, разоблачающую речь Дирк только закатил глаза, а насмешка поменялась на что-то, очень напоминавшее разочарование. Словно он разговаривал с кем-то очень недалеким и питал надежды на то, что беседа будет продуктивной, но они не оправдались. Затем он отправил кота к Присту на плечо и, прежде чем тот успел даже слово вымолвить от такого нахальства, зашагал прямиком к водительскому месту, бросая через плечо то, что снова звучало, как насмешка. — Как вы вообще уживаетесь с таким недоверием ко всему и всем в одном теле? Осмунд смотрел на тот, как Икарус, один из чертовых объектов, сел в машину, ожидая, пока он, наконец, выйдет из ступора. И в этот момент он не мог избавиться от стойкого ощущения того, что этот день был самым ебейшим за всю его жизнь. У него даже слов не было, чтобы подобрать хоть одно более-менее приличное описание тому, что происходило, потому что, ну камон, это он должен был везти Дирка Джентли в Черное крыло, а не наоборот! У всякого абсурда должна быть граница. И эта мысль была хорошим вступлением к приступу злости и раздражения, который он обязательно обрушил бы на всех в радиусе пяти метров, если бы не посмотрел на Фридкина. Тот сидел, пялился на него и улыбался. И Осмунд даже знать не хотел, по какой причине. Потому что знал, что ничего, что не уничтожило бы его достоинство и репутацию, он не услышал бы. Да уж, этот день преподнес Хьюго новых друзей. Гэри и, кто бы мог, блядь, подумать, Дирка Джентли. В том, что те собирались стать друзьями с минуты на минуту после такой командной работы, Прист даже не сомневался. Он перевел взгляд на кота, и даже в глазах того ему почудилась эта ухмылка. Они все насмехались над ним. Просто, блядь, чудесно. И хоть это не укладывалось в голове, там все еще сидела мысль, что сматываться из пустыни нужно было как можно скорее. Значит, пора было что-нибудь предпринять. Вариантов было не то чтобы слишком много, а точнее, всего два. Прист мог либо подойти к Дирку Джентли, возомнившему о себе непонятно что, выбросить его со своего места и доставить на базу так, как он всегда доставлял пойманных объектов. А мог перестать выебываться и просто сесть рядом с Хьюго, потому что этому и Фридкин, и Икарус обрадовались бы явно больше, чем первому варианту. И потому что он сам буквально сгорал от желания так поступить. И, в конце концов, еще примерно три раза объяснив себе, почему надо было поступить так, как он поступал всегда, и показать, что он был главнее и сильнее, Осмунд вздохнул тяжело, как никогда, и сел рядом с Хьюго, нарочно громко хлопая дверью и стараясь не смотреть, как Дирк Джентли улыбался, наблюдая за ним в зеркало заднего вида. Да, пожалуй, Прист все-таки мог бы поумерить концентрацию недоверия в своем отношении к нему. По крайней мере после этой искренней улыбки, и после того, как он помог спасти Фридкину жизнь. Фридкину, который, словно специально, сидел вплотную, категорически отказываясь замечать, сколько свободного пространства было сбоку, чтобы отодвинуться, и победно улыбался, глядя на Осмунда, который, хоть и пытался изо всех сил держать выражение неприступности и неодобрения такой наглости, все же не слишком преуспевал в этом, и потому пялился в ответ, стараясь заставить голову производить мысли хоть немногим более грубые, чем «пиздец, какой же он очаровательный». — Вы не выглядите, как маньяк, мистер Прист, — усмехнулся тот. Вполне возможно, где-нибудь за спиной он держал секундомер, пытаясь побить собственный рекорд по времени, за которое мог уничтожить достоинства Осмунда, — даже не пытайтесь меня напугать. — Да какой в задницу маньяк, я здесь просто жертва. Где это, блядь, видано, — он откинул голову назад, стараясь звучать чрезвычайно обреченно, думая, стоило ли давать намек, что ему происходящее хоть и казалось пиздецки странным, но в той же степени, а может, даже в большей, оно ему нравилось. — Чья вы жертва? Хьюго засмеялся. Этот наглец уже выучил основные приемы против Осмунда и прекрасно знал, что после такого тот не мог долго оставаться серьезным, и, как бы Прист не молил губы оставаться сжатыми в ровную линию, а брови — нахмуренными, те посылали его по известному маршруту и играли против него. И ему ничего не оставалось, кроме как признать поражение, потому он посмотрел на Фридкина и улыбнулся, заодно бросая взгляд в зеркало над панелью управления. — Двух сговорившихся мерзавцев и кота, хотя какого в задницу кота… — он вновь поднял глаза к потолку, уходя в прострацию, но теперь эта эмоция была неподдельна по причине той детали, которая до сих пор не укладывалась в голове, и которую Прист так не литературно озвучил. — Акула. Ебучая акула. Хьюго на это снова засмеялся, вгоняя Осмунда в недоумение, которое было для него привычным состоянием, когда тот находился рядом. Затем ему выдалась возможность наблюдать, как Фридкин, успокоившись, снял Вазовского с его плеча и поднял перед собой, заглядывая в глаза. — Я так и не успел сказать «спасибо» за то, что ты спас нас тогда. Это было очень круто. — Просто пиздец как круто. — Language, мистер Прист! Осмунд больше не пытался защищаться. Если кто-то так хочет его унизить и находить ответ на каждое его слово, то пожалуйста, что ему, жалко что ли? И как бы болезнен не был этот сарказм, ему ведь, в самом деле, было не жалко. Не было ни одной ебучей вещи на всем белом свете, которую ему было бы жалко для живого Хьюго. И он даже не корил себя за то, что все еще не мог поверить. Однако это осознание могло подождать, ведь гораздо большее значение имело понимание того, что теперь нужно было быть еще осторожнее и следить за Фридкиным еще внимательнее. И может быть, Прист пока не решил наверняка, но все-таки у него были подозрения, что после всего произошедшего стоило пересмотреть свои убеждения относительно того, что нужно ценить то, чем обладаешь. Пока у него есть возможность смотреть на Хьюго, на его грусть и радость, улыбку и слезы, он будет это ценить. Пока у него есть возможность слушать, как тот по-доброму насмехается над ним, он будет это ценить, пока есть возможность смотреть на то, как тот смущается своего желания оказаться ближе… да, он будет это ценить. И ему хотелось показать самому Фридкину, что, да, он ценил все это. Но так как сказать о таком вслух было нельзя, хотя бы потому что с ними в одной машине ехал Дирк Джентли, который мимо ушей не пропускал ничего, оставалось лишь показывать это либо невербально, либо завуалированно. — Точно не хочешь лечь? Я же вижу, что тебя рубит. Да, начало было неплохое. Такой вывод Осмунд сделал на основании того, как изменился взгляд Хьюго с насмешливого на чуть удивленный, благодарный и счастливый. Сам Прист надеялся изо всех сил, что смотрел на него так же, потому что хорошо чувствовал, что, пока Фридкин выглядел так, будто они были очень близкими друзьями, сам он, должно быть, пялился на него, как влюбленный идиот. — Не рубит. Не обращая внимания на то, как умирала надежда, что взгляд его не был таким красноречивым, каким ощущался, Прист постарался говорить спокойно и вообще не показывать, что творилось внутри. — Сейчас лучшее, что ты можешь сделать для организма, это дать ему сон. Хьюго в ответ на это промолчал, и, боже, лучше бы он сказал что-нибудь уничижительное или посмеялся бы над чем-то, что понимал только он и, возможно, Дирк Джентли и, на самый крайний и безнадежный случай, кот. Ну то есть все, кроме Приста. Да что угодно было бы лучше, потому что он был уверен, что на любые слова его реакция была бы адекватнее, чем резкий удивленный вдох, который последовал сразу же, как только Хьюго, словно признавая правоту Приста и свое поражение, улыбнулся, сдаваясь, и уронил голову ему на плечо. — Закинь хотя бы ноги сюда, — Осмунд очень пытался отвлекаться на слова от ебаных бабочек в животе, которых такое действие Хьюго спровоцировало на какую-то массовую истерию, и теперь те не давали ему покоя, создавая такие ощущения, о существовании которых он не знал. — У меня ботинки пыльные. — Они кроме этого насквозь мокрые, как и мои, так что забей, хуже не станет, — усмехнулся Осмунд и, предполагая, что Хьюго, вместо того чтобы принять наконец хоть какое-то пригодное для сна положение, продолжит ломаться по непонятной причине, нагнулся и подцепил его ноги, забрасывая их на сиденье и перекидывая через себя так, что теперь тот почти сидел на его коленях боком к нему. Фридкин в ответ на такое вздрогнул и резко выдохнул, потому что считал, видимо, что только он мог посягаться на чужое личное пространство, и теперь пребывал в удивлении от того, что это, как оказалось, было не так. Однако через полминуты Прист почувствовал, как он немного расслабился, а еще через какое-то время положил голову ему на плечо и обнял его руками за талию, грустно смотря на то, как на идеально чистое до этого сидение с его ботинок стремительно натекала вода. И, чувствуя, что Хьюго не чувствовал себя некомфортно, скорее наоборот, Осмунд позволил себе точно так же расслабиться и отпустить ситуацию, повинуясь воле рук, потому обнял его за плечи, прижимая к себе чуть ближе, надеясь, что такая позиция все-таки вгонит Фридкина в сон, который был ему так необходим. Да и вообще, сам Прист чувствовал, что такое положение было всем, о чем он мечтал в этот день, которое, как ничто другое, заставляло поверить, что, да, Хьюго был жив, и он был рядом, в его руках, и пусть хоть одна длинноволосая паскуда попробует его забрать. Ему было плевать на то, что все еще влажные волосы Фридкина мочили одежду, которая только начала высыхать, еще сильнее, на то, как они выглядели перед Дирком, на все, что окружало, потому что чувствовал, что по-другому у него уже не получалось. Осмунд мог бы проклинать себя, свое дурацкое сердце, его выбор и все вокруг, но понимал, что толку в этом не будет никакого. А раз так, не проще ли было смириться и просто принять то, что ему давала судьба, с благодарностью? Он ведь в самом деле был благодарен, ведь чувства, которые наполняли грудь, когда тот, кого он любил, был так близко, невозможно было понять или описать вслух. Они просто были и просто внушали ощущение какого-то чуда и нереальности происходящего. И ему было глубоко плевать на то, что никакие слова не могли теперь убедить хоть кого-то, что ему было все равно, потому Прист не видел смысла сдерживаться и гладил Хьюго по предплечьям и волосам, желая внушить чувство безопасности и попытаться заставить его забыть о последних событиях, и, удивительно, но ему казалось, что попытки его имели успех. Потому что тот был абсолютно расслаблен, обнимал его, лежал на его плече и цеплялся пальцами за рубашку. Словно Хьюго, точно так же как и Осмунд, мечтал об этом весь этот гребанный день и даже дольше. И как раз в тот момент, когда Прист подумал, что Фридкин, может быть, был близок к тому, чтобы наконец заснуть и проспать хотя бы полчаса, которые оставались до приезда на базу, почувствовал шевеление, что заставило опустить взгляд вниз и поинтересоваться, чем Хьюго там занимался. Когда он увидел, что тот держал в руках телефон, то рассудил, что ничего критичного в этом не было, потому расслабился, однако, через пять минут подозрения снова заполнили сознание, потому что до слуха донеслось неверящее: — Серьезно? На руле? — Осмунд очень хотел знать, о чем шла речь, но эти фразы, видимо, вторглись в реальность по случайности, и без контекста всего мыслительного процесса Хьюго понять, о чем тот говорил, было невозможно, однако, еще через минуту и эта неизвестность рассеялась. — Дирк, можешь, пожалуйста, ткнуть в ту кнопку под твоим пальцем? Она должна быть прямо там. Однако прежде чем Прист успел придумать вопрос, точнее вопросы, и выбрать, какой задать первым, он получил объяснение такой загадочной фразе Фридкина. Нет, не то чтобы ему объяснили хоть что-то, куда там, Хьюго и Дирк Джентли, видимо, успели организовать свой тайный клуб, куда он не был посвящен. Что будет дальше, даже подумать было страшно, может, они введут какие-нибудь код-слова и будут этими код-словами крыть Приста дерьмом, а он будет не в курсе. Но пока все было, кажется, в пределах нормы. Более того, оно выходило за ее пределы, но далеко не в худшую сторону, потому что через пять секунд тишины после странной фразы Хьюго Осмунд почувствовал тепло. Словно в машине резко объявилось солнце и теперь согревало кожу, и даже одежда казалась не такой противно мокрой под его невидимыми лучами. Да, Прист был, наверное, первым человеком, который такими красочными эпитетами описывал работу обычного обогревателя. Но таким потрясающим казалось это тепло после стольких долгих минут, проведенных под ветром, а перед этим — почти в открытом плавании, что Осмунд даже не стал задумываться о том, что Дирк Джентли шарил в устройстве его машины лучше, чем он сам. Он мог, наверное, только сидеть, откинув голову к потолку, с закрытыми глазами, чувствовать себя намного лучше, и ощущать то, как кожа покрывалась мурашками от контраста температур, а Хьюго пальцем хаотично водил по его футболке. И это все вгоняло в такую нирвану, что выплывать из нее совершенно не хотелось, но Прист должен был. Потому что каждое слово Фридкина и изменение в поведении вызывали подозрения о том, что все было хуже некуда, и его состояние из стабильного падало до отметки «плохое». А в этом Прист предпочел бы разубеждаться незамедлительно, поэтому открыл глаза и посмотрел на Хьюго, который продолжал свои незамысловатые движения и выглядел намного лучше, чем Осмунд ожидал, когда представлял в голове все самое худшее. — Тебе все еще холодно? — спросил он с подозрением и, даже не став дожидаться, пока услышит ответ, взял лежавший рядом плед, который успел столько повидать за этот день, и, расставив приоритеты и наплевав на то, что он был весь в дорожной пыли, накинул его Хьюго на плечи и прижал его чуть ближе к себе, отчего тот тут же улыбнулся и посмотрел на Приста светившимися глазами. — Нет, — вопреки своему ответу, плед Фридкин не сбросил, по-видимому, не имея ничего против него, как и против рук Осмунда. — Тогда зачем.? Прист не договорил. Потому что в какую-то секунду понял, что если скажет вопрос полностью, то будет выглядеть, как идиот, потому что все было понятно. Но в голове это укладываться все равно не хотело. Обычно какую-то озабоченность его состоянием проявлял только Гэри, а так как Осмунд вообще нечасто показывал, что был обычным человеком, которому могло быть, например, холодно, случалось такое редко. И теперь, пожалуйста. В принципе было даже не удивительно, что первым человеком, который хотел сделать что-то, чтобы ему было комфортнее, оказался Хьюго. Тот вообще постоянно развлекался за счет этого, показывая, что ему было не все равно и вгоняя Приста такими действиями в ступор, и, видимо, это было смешно, потому что даже сейчас тот не останавливался. — Ага, — пробормотал он, не поднимая глаз, после того, как снова положил голову на чужое плечо, подтверждая, что все было очевидно. Прист даже выдохнул, так ему было непонятно столь быстрое и честное признание намерений. Потом вспомнил, что и сам он, вообще-то, особо не шифровался, когда укрывал Хьюго пледом или гладил по плечам, прямо как сейчас. — Ты же не знал, как он включается. Тот посмотрел на него, подняв одну бровь и немного насмешливо улыбаясь, однако, через пару секунд взгляд его стал таким, будто бы Осмунд удивился чему-то очевидному, и Фридкин такое находил милым. Затем, видимо, подумал, что смотреть конкретно таким взглядом так долго было неуместно. Прист и сам часто ловил себя за этим, но вряд ли Хьюго, так же как он, хотел, чтобы это стало неуместным в чуть меньшей степени. — Один запрос в Гугле, мистер Прист. — и прежде чем тот успел почувствовать себя идиотом, который жил в своем деревянном мире и не знал, что такое Интернет, продолжил. — А можно еще одну просьбу? Вообще, Осмунд думал, что они уже дошли до той стадии отношений, когда Фридкин мог такие вопросы не задавать и переходить сразу к делу. Нет, он что, ожидал, что после представления с обогревателем Прист скажет ему «нет нельзя»? Он пообещал распечатать ему фотографию с котом, он согласился на то, чтобы она вообще появилась на свете, и этого, по его мнению, было достаточно, чтобы убедиться, что против Хьюго и его просьб он был безоружен. Это было просто смешно. А еще смешным был голос Фридкина. Тот словно очень старался сделать его не таким сонным и отчаянно боролся с желанием закрыть глаза и остаться в таком положении до самого приезда в Черное крыло. Но Прист ничего не сказал по этому поводу, потому что был уверен, что услышит что-то типа «нет, меня не рубит, вы уже спрашивали». И потому не стал акцентировать внимание на этом, но все же позволил себе спрятать усмешку у Хьюго в волосах, думая о том, что же тот собирался сказать. — Ну давай. Тот молчал с три секунды, словно собирался с духом, боясь, что его сбросят на пол или как минимум на другое сидение, и Осмунд ждал, потому что был осведомлен, что, как бы Фридкин не опасался реакции на свои слова, он все равно скажет их. — Не ругайте Гэри, ладно? Это не его вина, я наврал ему и заставил поверить, что еду совсем в другое место. Он ничего не знает, и вообще, с ним, правда, было очень круто проводить время, и он отлично справился с вашим заданием следить за мной, просто я придурок, который своими действиями подставил его, да вообще-то не только его, но просто… пожалуйста, мистер Прист. Это все — только моя вина, я прекрасно понимаю, хотя, наверное, вы так не думаете и все равно сделаете с ним что-нибудь, но я просто подумал, что можно попытаться… — Не буду. Эта короткая фраза явно стоила того, чтобы увидеть выражение неверия в глазах поднявшего голову Хьюго, однако, насчет самого смысла сказанного Прист был не уверен. Вообще, Фридкин был прав, Гэри, по сути, был не виноват, если тот, в самом деле, обманул его, но просто сам факт, что, если бы Берд проявил профессиональные навыки и сумел определить блеф, ничего не произошло бы, заставлял забывать о всякой логике и чужой правоте. Но Осмунд знал, что, поступи он так, как очень хотелось, ничего хорошего из этого не выйдет. Хьюго обидится на него, Гэри обидится на Хьюго, и получится весьма неприятная ситуация. Гораздо больше, чем это, Прист хотел, чтобы на лицо к Фридкину вернулась счастливая улыбка, и чтобы его дружба с Гэри не пострадала. В конце концов, чем меньше они будут возвращаться к тому, что произошло, тем скорее это может забыться. Поэтому на недоверчивый взгляд Хьюго, которым тот продолжал на него смотреть, ожидая каких-то доказательств, он улыбнулся, вгоняя того в абсолютный ступор. — Только от тебя потребуется кое-что взамен. — Фридкин выглядел так, словно ждал, пока Осмунд предложит что-то невыполнимое, но все равно был готов пойти на что угодно, чем заставил того тихо засмеяться и запустить пальцы ему в волосы, успокаивая, потому что видел, что тот уже был на низком старте, готовый прямо сейчас бежать исполнять его просьбу. В принципе именно этого Прист и ждал. — Ты прямо сейчас успокоишься и постараешься уснуть. Пойми, наконец, что так нужно, и я это не из вредности говорю. Хьюго еще пару секунд загружал полученную информацию и столько же потратил на то, чтобы поверить, что все могло быть намного хуже. Затем едва не вздрогнул, словно что-то резко пришло ему в голову, и несмело посмотрел на наслаждавшегося реакцией Приста, говоря этим, что сейчас они поменяются местами, и неуверенно себя будет чувствовать Осмунд, и он этому поспособствует. И тот ему верил! Потому что знал, что не ошибется в своих предположениях, и Фридкин с минуты на минуту сделает что-то, а Прист будет сдерживаться изо всех сил, чтобы не покраснеть. И, какой бы ужасной не казалась эта перспектива, он не мог противиться соблазну посмотреть на то, что Хьюго задумал, и выражение глаз того согласно кивало в ответ на такую позицию. В них была робость, но вместе с ней — уверенность в том, что так было правильно, и уже привычное «что-то», которое Осмунд не стал бы именовать, как бы то ни было, просто потому, что это было бы слишком. Однако того и не требовалось, ведь все мысли относительно этого и всего прочего вылетели у Приста из головы ровно в тот момент, когда Хьюго поднял голову, приблизился и быстро и немного неловко клюнул его губами в щеку, затем, не задерживаясь в такой позиции, прошептал «спасибо» и вернулся в то положение, в котором находился все время до этого, кладя голову Осмунду на плечо. И это было замечательно, потому что только так у него не было возможности видеть, как тот все-таки покраснел и закусил губу, чтобы не позволить красноречивой улыбке выползти на лицо. Сам Прист старался не бросать даже мимолетного взгляда в зеркало над панелью управления, потому что не был уверен, что переживет понимающую улыбку Дирка Джентли, который если и не видел всего, то глухим точно не был и мог слышать каждое их слово. Уже через минуту после этого дыхание Фридкина выровнялось, а сам он перестал шевелиться и задавать вопросы и ослабил хватку пальцев на рубашке Приста, который, почувствовав это, смог, наконец, спокойно выдохнуть и откинуть голову назад, позволяя рукам делать все, что вздумается, и периодически гладить волосы и плечи Хьюго, отдаваясь этим ощущениям и теплу, которое продолжало обволакивать машину.