Every villain has a plan

По пути до дома Кардинасов они успели послушать еще шесть песен, поэтому, когда точка назначения наконец-то была достигнута, Осмунд смог выдохнуть, причем так тяжело, как, наверное, никогда. Он мог бы, конечно, после первой же композиции вытащить диск, сломать его пополам и выбросить в окно, но почему-то не стал. Прист предпочитал думать, что это было потому, что всякое музыкальное убожество было лучше, чем болтовня Джентли, и хоть в перерывах между песнями, а иногда и не дожидаясь их, тот вставлял свои идиотские комментарии, в которых фигурировало «мистер Фридкин», по большей части тот молчал. А Осмунд после такого трипа длиной в тридцать минут соплей под гитару начал думать, что, может быть, только в теории, даже некоторые сопли заслуживали внимания и могли называться как-то иначе, чем «параша для тупых подростков». Он не хотел думать в таком направлении, но голова его в последнее время вообще редко сходилась с ним во мнении, потому и в этот раз она, выслушав внимательно его позицию, кивнула с серьезным еблом и повернулась к нему задницей, не забывая поднять вверх два средних пальца. Хотя, честно говоря, после того как одна из композиций заела и отказалась покидать сознание, Прист начинал думать, что все ее пальцы были средними. В любом случае, хорошо, что это закончилось. И хоть весь путь до Черного крыла он проехал под звучавшую в мыслях песню с красноречивым названием ‘Love story’, сюрпризы, которые этот день выделил на его долю, кажется, закончились. По крайней мере, в это очень хотелось верить. И в то, что единственное, что осталось несделанным, — это дойти до комнаты Хьюго, убедиться, что тот спал, а затем, пока тот не проснулся, уехать. Это был один из тех планов, несбыточность которых ты понимаешь, не успев даже достроить его до конца, так что Прист в принципе сразу настроился на то, что домой он сегодня снова не попадет. Хорошо все-таки, что он не держал растений, а то за тот период, что он знал Фридкина, они успели бы сдохнуть каждое по три раза. Потому что ни одно растение не могло бы приспособиться к тому, что очередной план Осмунда покинуть Черное крыло и провести ночь дома заканчивался бы противостоянием с чем-то по типу «я просто проконтролирую его состояние и подожду, пока он проснется, а не потому что он мило спит». Ну и, наверное, победителя этого противостояния озвучивать не надо. Но пока он не оказался в комнате Хьюго, можно было немного потешить себя иллюзией, что у него все было под контролем, и представить, будто бы он реально собирался следовать изначальному плану: убедиться, что тот был в порядке, и свалить. Однако скоро такие мысли начали надоедать, потому что, да ладно, кому понравится долгое время внушать себе что-то подобное? Это утомляет, в конце концов. Поэтому школьники и не утруждаются тем, чтобы думать о чем-то по типу «добросовестно сделаю все уроки на неделю вперед» слишком долго, просто не делают их. И тогда Прист начал думать о том, чем теперь кормить кота. Отвращение того к сухому корму стало понятнее, потому что наружу выплыла его настоящая сущность. Значило ли это, что нужно было кормить его человечиной? Видимо нет, иначе, нуждайся Вазовский в чем-то подобном, за ночь, проведенную в Черном крыле, он бы, наверное, нашел какого-нибудь не спавшего сотрудника и прикончил бы вместе с костями. Да, думать о чем-то подобном тоже было не слишком приятно. Но этот момент вскоре потерял значение, потому что Осмунд все-таки должен был когда-нибудь добраться до комнаты Хьюго, и теперь стоял прямо перед дверью, из-за которой не доносилось ни звука. Осторожно приоткрыв ее, он заглянул внутрь и тут же поймал взгляд Гэри, сидевшего на стуле рядом с кроватью. В руках у него было нечто, очень напоминавшее комикс, на чтении которого Прист его, судя по всему, и прервал. О скольких еще схожестях между Бердом и Фридкиным он не знал? Пока Гэри поднимался со стула, чтобы выйти за дверь и все обсудить, Осмунд взглянул на Хьюго. Тот лежал на постели, положив голову на руку, и выглядел спящим. Но, вполне возможно, это был очередной трюк. Прист знал, что он, во-первых, умел хорошо притворяться спящим и, во-вторых, умел хорошо обманывать Гэри. Поэтому было бы неудивительно, окажись так, что на самом деле тот просто лежал с закрытыми глазами. Но была и вероятность, что он на самом деле спал, и она была высокая, учитывая последние события, поэтому выйти в коридор было необходимо, чтобы своим обсуждением не нарушить его сон. — Как он? — спросил Прист, едва они покинули комнату, преисполнившись надеждой, что все было в норме, и никаких сюрпризов от пули, которая навела столько шума, не было. А то, кто знает, может, у того, чем стреляло оружие Темора, были какие-нибудь запоздалые эффекты. С Голдрита сталось бы вплести туда таймер, специально чтобы усыпить бдительность Осмунда, а затем активировать новую волну боли. — Все в порядке, — поспешил успокоить его Гэри, который, даже не прислушиваясь, мог различить в голосе командира нотки беспокойства, — что там произошло? Оба они, несмотря на то, что разговор происходил вне комнаты, почему-то говорили шепотом, и Прист против воли вспомнил, как в их вторую встречу с Хьюго сидел, ждал, пока тот придет в себя, и разговаривал с Гэри, а тот спросил у него, почему он говорил шепотом. Теперь Берд, должно быть, понял. Осмунд тем временем усмехнулся, очень желая во всех подробностях узнать, что происходило в его отсутствие. — Я думал, он сам все расскажет. За секунду глаза Гэри наполнились негодованием, но не слишком сильным, скорее таким, какое, наверное, случалось с теми, кто смотрел фильмы о Гарри Поттере в кинотеатрах, потому что им приходилось ждать по году, пока выйдет новая глава. — Он уснул на середине рассказа! Хотя это и рассказом не назовешь, потому что уже на первых словах он начал засыпать! — Прист очень хотел разделить это негодование от такого коварного поступка Хьюго с Гэри, но ничего не мог с собой поделать и потому тихо засмеялся, опуская голову вниз, чтобы Берд случайно не увидел ту волну нежности, которая, как сам Прист был уверен, наполнила его взгляд. — Там было что-то про пустыню, Темор, его двойника и акулу. Это все звучит безумно интересно, и я хотел бы услышать это все, знаете, последовательно, но уловил только то, что он идиот, потому что это повторялось через каждые два предложения! — На этом историю в принципе можно закончить, так что считай, что суть ты ухватил, — продолжал посмеиваться Осмунд, но, видя, что негодование из глаз Гэри никуда не делось, утихомирил собственное воображение, которое не переставало рисовать картины полуспящего Хьюго, называвшего себя идиотом, и вздохнул, начиная рассказывать, — этот придурок, видимо, решил, что, прочитав пару строчек досье на Темор, узнал все, что нужно было для того, чтобы к херам уничтожить их, и потащился к обрыву. Разумеется, те сразу же его учуяли, и я даже представлять не хочу, что случилось бы, если бы не Кен, который его сдал, и благодаря которому я успел прийти на помощь. Хотя помощи от меня было мало, и сейчас начнется та часть истории, которая должна по идее утешить тебя, потому что она в красках показывает, что небезызвестный мистер Фридкин плевать хотел не только на твои просьбы, но и на мои, причем на мои он плюет с большим энтузиазмом, ведь я тысячу раз говорил ему не лезть в это, и он не послушал, и потом в пустыне, когда Голдрит почуял меня, мне ничего не оставалось кроме как выйти к ним, и я сказал ему уезжать, угадай, что случилось. — Он… не прислушался к вашим словам? — несмело спросил Гэри, потому что видел, как Осмунд начинал переживать эту ситуацию снова, и от этого все отрицательные эмоции отображались на его лице. — Мне немного не импонирует твой выбор слов, но спишем это на то, что ты не хочешь неблагозвучно отзываться о действиях своего друга, — он усмехнулся и продолжил, смотря на то, как Берд то и дело задерживал взгляд на красных пятнах, которыми были покрыты его брюки, и на руках, замечая высохшую кровь под ногтями, — я, в свою очередь, могу себе позволить все самые неблагозвучные выражения, так что, да, он клал на мой приказ с высокой башни и остался. Хорошо хоть не выдал себя чем-нибудь по типу громкого: «Да мистер Прист, как вы еще не поняли, что мне похуй на ваши просьбы?!» До определенного момента он даже прятался за холмом. Затем Голдрит создал его копию и убил. Затем хотел прикончить и меня. Затем Хьюго в него выстрелил, спасая мне жизнь. Предположим, что, если бы не его ебейшее решение отправить к ним в логово, это не потребовалось бы. А теперь уточнение: пока вы гуляли по базе, вам на пути не попадалась оружейная комната? Во взгляде Гэри прослеживались эмоции, говорившие яснее слов, что, да, именно она им и попалась. И он явно не знал до этого момента, что это было плохо. Но Осмунд смотрел на него так, что было понятно: в этой истории это допущение имело не последнюю роль. А учитывая, что большинство допущений были малоприятными, Гэри ждал, что и в этом случае то, что они зашли ненадолго посмотреть на оружия, что-то испортило. Поэтому, отвечая, он не мог заставить голос звучать не так опасливо. — Я не уверен, — он сглотнул, наблюдая за тем, как на губах Приста появлялась какая-то кровожадная улыбка, — точнее, это вполне вероятно, мы ведь, знаете, много где были, база ведь большая, всего не запомнишь… — Окей, видимо, ты, и правда, не в курсе. Что ж, тогда сюрприз, он утащил оттуда гранату и запустил ей прямо в Голдрита. Прикольно, да? Тот, наверное, в бешенстве! — вообще, это обстоятельство было им далеко не на руку, потому что Голдрит в бешенстве был хоть и забавным зрелищем, но только до определенного момента. И когда этот момент наступал, люди понимали, почему это было нихера не смешно, и боялись. Наверное, так он и обзавелся своей нынешней манией величия. — Потом кто-то из них создал какой-то сарай с железными стенами, который наполнялся водой, и, казалось бы, это пророчило нам неминуемую смерть, но мистер Фридкин, видимо, сегодня в ударе. Представь себе просто: я стою по пояс в воде, готовлюсь проститься с жизнью, и тут этот придурок берет в руки кота, говорит: «Это не кот», а потом кидает его к потолку, и тот превращается в акулу. — Вы гоните! — на этом моменте Гэри сорвался с шепота и почти вскрикнул, и тут Осмунд мог его понять. Он, наверное, в тот миг, когда увидел это херово перевоплощение, тоже стоял с широко открытыми глазами, готовый заплатить денег, только бы его кто-нибудь ущипнул и сказал, что это сон. — Я тоже удивился. — произнес он, улыбаясь, потому что снял кота с плеча и словно нечаянно поднес его ближе к лицу Берда, который в ответ на такое действие предусмотрительно отступил на пару шагов назад. — Ну вот, потом акула пробила дыру в стене, мы выбрались и попали, наконец, в машину, уезжая оттуда. — А чья это кровь? По взгляду Приста Гэри понял, что начиналась самая жуткая часть истории. Тот, в свою очередь, знал, что к ней нужно будет подойти, но все равно не смог удержаться и прикрыл глаза, однако так, в темноте, картинка, на которой Хьюго сначала падал, потом выгибался дугой от адской боли, а потом по его лицу текли слезы, становилась еще четче, а в ушах не смолкал его крик. Оставалось лишь надеяться, что со временем воспоминания станут менее детальными. На то, что все забудется, Осмунд даже не рассчитывал. Он вдохнул и выдохнул пару раз, перед тем как начать, чтобы голос не дрожал. Все настроение его рассказа ушло, больше не хотелось с иронией описывать действия Хьюго и их подоплеку, выбирая самые красочные выражения для этого, все, о чем он мечтал, — это поскорее закончить и вернуться в комнату, чтобы убедиться, что все осталось позади, и теперь им ничего не угрожало. И посмотреть на то, как Хьюго спит. Ему хотелось застать этот момент, потому что это зрелище было его главной мотивацией, пока он отвозил Дирка в дом Кардинасов и ехал обратно. — Так вышло, что по пути назад мы остановились. — ту часть, в которой Хьюго почти поцеловал его, Прист решил опустить, — и в какой-то момент он увидел что-то у меня за спиной и резко оттолкнул в сторону. Там был Мэл. Прямо, блядь, у меня за спиной, и я, как последний глухой и слепой идиот, его не заметил. Он собирался выстрелить в меня, это должен был быть я… — Осмунд замолчал на пару секунд, переводя дыхание, потому что осознание того, что, будь он внимательнее, Хьюго не пришлось бы проходить через этот кошмар, заставляло сердце сжиматься, словно в судороге, затем сглотнул ком в горле и продолжил. — Пуля выделяла какой-то химикат, щелочь, видимо, и разъедала его изнутри все то время, пока я пытался ее достать. В какой-то момент он просто потерял сознание от боли, но все обошлось. Я не мог оставить его одного после такого, понимаешь? И самое странное было в том, что он тоже не хотел этого. Поэтому мне пришлось посадить Дирка, блядь, Джентли за руль. Кроме того, он помогал во время операции, хотя мог на просьбу о помощи послать меня по известному направлению. Поэтому он все еще не в своей камере и в ближайшее время там не появится. На этом рассказ в принципе можно было считать законченным. Дальше говорить было не о чем, да Прист и не смог бы, наверное. Это и так было слишком. За этот день он почти потерял Хьюго, смотрел на модель ситуации, где это все-таки случилось, и ему хватило с головой. Проговаривать это еще раз в самых мельчайших подробностях было больше, чем могли вынести его сердце и уставший разум. Но он не зря называл Гэри своим лучшим другом и убедился в правдивости этого утверждения, потому что тот все понимал и не задавал вопросов, что было в его обыкновении. Только смотрел, пытаясь взглядом дать какую-то поддержку, а потом произнес: — Мне очень жаль, что день вышел таким ебанутым, мистер Прист. Он, правда, в порядке, за все время, пока мы шли до комнаты, и потом, до того как он заснул, я не увидел ничего, что свидетельствовало бы о том, что что-то не так. Я поддерживаю ваше решение насчет Икаруса. Ни один отчет начальству или прибавление объектов среди заключенных не стоят того чтобы игнорировать его роль в чем-то настолько важном. Вы пойдете к нему? — Да, — озвучивание этого факта заставило горло Приста немного избавиться от спазма, и теперь голос его звучал ровнее, чем минутой ранее, — спасибо за помощь. Я серьезно. В первый раз, да, ты немного облажался, но я, правда, благодарен, что ты побыл с ним, пока меня не было. — Да если бы вы раньше сказали, сколько у него комиксов, я готов был бы следить за ним сколько угодно! — все-таки Гэри не мог долго говорить тихо, потому что обязательно находилось что-то, вызывавшее у него восторг, прямо как сейчас. Прист немного завидовал его способности так быстро перестраиваться на хорошее, потому что сам он все еще старался отогнать ужасные воспоминания и избавиться от остаточного кома в горле, хотя, смотря на улыбку напротив, получалось лучше, чем могло бы. — Вы были правы, он просто маньяк! Но нет, конечно, я не только из-за комиксов с ним подружился, он же офигенный! — Я передам, — улыбнулся Осмунд и даже удивился, когда это вышло у него так легко, — на сегодня у меня к тебе больше вопросов в принципе нет, так что можешь быть свободен. Спасибо за помощь еще раз, чувак. — Обращайся… — пробормотал тот в ответ как-то отвлеченно, и через секунды три Прист понял, на что был направлен его интерес. — И как только в таком маленьком котенке помещается огромная акула? Вам не страшно его вот так держать? — С одной стороны, если бы он питался человечиной, то я бы узнал о его истинной сущности намного раньше, с другой — он питает отвращение к сухому корму, хотя все коты вроде как едят то, что дают, так что, вполне возможно, такое щадящее отношение у него не ко всем. Пока говорил это, Осмунд вновь снял Вазовского с плеча и поднес чуть ближе к лицу Гэри, словно желая показать это чудо поближе, но на самом деле все его намерения заключались в желании посмотреть на то, как Берд понял его загадочную фразу про то, что кот в принципе готов был сожрать кого угодно из неизвестных ему людей. А учитывая, что Гэри осознавал, что кот был с ним не то чтобы знаком, реакция его была предсказуема, но Прист все равно порадовался тому, как он резко отпрянул и обошел его за метр, идя по противоположной стене коридора. — Ладно, пока, мистер Прист, мне вообще-то давно пора бежать! Тот лишь тихо рассмеялся, обращая взгляд на Вазовского, который, к удивлению, выглядел так, будто разделял его веселье, и ему понравилось пугать громкого человека. — Не скажем ему, да? — подмигнул Осмунд, глядя в зеленые глаза своего сообщника. — Пусть думает, что ты считаешь его потенциальной добычей. «Не скажем», — подумал кот, но вслух ничего не сказал, потому что не умел, а если бы и умел, то все равно промолчал бы, потому что видел, что человек, на чьем плече он сидел, уже с несколько секунд сознанием находился где-то далеко. Или не очень далеко. Буквально в метре, там, где располагалась дверь в комнату. Когда Прист зашел внутрь во второй раз, Хьюго лежал в том же положении, что и в первый. Он, стараясь ступать тихо, направился к стулу, где до этого сидел Гэри с комиксом в руках, попутно оглядывая обстановку, боясь обнаружить то же, что нашел, когда вернулся от Мартина и застал Фридкина копавшимся в старых дискетах. Но, к счастью, все было в порядке: ни дискет, ни папок взгляд Приста не обнаружил даже после повторной тщательной проверки. Это уже радовало, но Осмунд предпочитал не расслабляться и быть начеку, хотя обстановка, честно говоря, располагала к обратному. Потому что он уже усвоил, что Хьюго был способен без всякого оружия его обезоружить. Ему не требовалось прикладывать к этому никаких усилий. Достаточно было просто лежать вот так, с подложенной под голову рукой, чуть подтянув колени к себе и хмуря брови. А Прист ведь еще тогда в баре понял, что этим кончится. И подумал тогда со всей наивностью, которая у него была, что он этого не допустит, потому что, ну в самом деле, он не тряпка какая-нибудь, его с такого не вштыривает. И вот, пожалуйста. Видимо, настроение Осмунда, который продолжал стоять, оглядываясь по сторонам, то ли желая найти доказательства тому, что Хьюго снова лез, куда не надо, то ли вспоминая, сколько всего хорошего и плохого произошло в этой комнате за короткий период, было заразным, потому что кот неожиданно мяукнул. Сначала Прист испугался. Это если по-честному, потому что до этого момента животное предпочитало молчать. И именно теперь, когда вскрылась его истинная сущность, он решил начать издавать звуки. И как это нужно было понимать, Осмунд не знал, но надеялся, что это не было сигналом по типу «я собираюсь превратиться, сам знаешь, в кого, и откусить тебе лицо». Потому что тогда у него даже не будет возможности выдвинуть обвинения, ведь, по сути, предупреждение от кота поступило. Да и, возможно, потому что обвинения от людей без лица не примут ни в одном суде. Прошло около минуты с момента, как раздался звук. Кот все еще сидел на плече, когти и зубы его были обычной длины, и на акулу-убийцу он походил не сильнее, чем Прист на танцовщицу балета. Только пялился. Смотрел прямо в глаза, заставляя его чувствовать себя как минимум некомфортно, а как максимум — первосортным идиотом. Ни то, ни другое тому понравиться, конечно, не могло, поэтому он прислушался, удостоверился, что дыхание Хьюго было ровным, и тот спал глубоким сном, и, выбрав самую, по его мнению, адекватную реакцию на такую аномалию, прошептал, нахмурившись: — Что? Помнишь это место? — никакого ответа со стороны кота не последовало, и Осмунд воспринял это как хороший знак, ни капли, однако, не доверяя своей хваленой интуиции. — Да, здесь произошла самая большая ошибка в моей жизни. Осмунд надеялся, что Вазовский не спросит, о какой именно ошибке тот говорил, ведь тогда ему придется либо озвучить снова то, как он наносил Фридкину удар за ударом, не обращая внимания на тихое, умолявшее остановиться «хватит», и чувствовать себя мерзавцем, либо упомянуть о той ошибке, что заключалась в соглашении с созданием на него компромата в виде фотографии. И тогда он все равно будет чувствовать себя мерзавцем, да и кот почувствует это тоже, ведь только мерзавец может сделать что-то низкое и притвориться, будто не помнит об этом. Оставалось надеяться, что Вазовский не спросит. И через пару секунд Прист вспомнил, почему решил недавно, что больше вообще не будет на что-либо надеяться. Потому что тот, кто выслушивал надежды землян и вносил их в список на исполнение, видимо, либо категорически Осмунда не любил, либо был глухой на одно ухо и именно этим ухом был к нему повернут. Такая параллель с ушами пришла ему в голову, потому что кот, сидевший на его плече, снова начал кричать, и звук этот имел к Присту самый прямой доступ. — Хорош орать, ты разбудишь его. Но, куда там, такой, по мнению Осмунда, весомый аргумент как благополучие сна Хьюго для кота, видимо, не имел никакого веса, и тот снова мяукнул еще громче, чем прежде. Поняв, что взывать к чужой совести было бесполезно, он решил попробовать апеллировать к разуму требовавшего непонятно чего животного, предварительно бросив взгляд на Фридкина. Тот за это время успел поменять положение и теперь лежал, обняв подушку и пряча в ней лицо. Это был довольно странный выбор позы для сна, и Прист хотел верить в то, что в нем нельзя было умереть от удушья. — Я не понимаю, чего ты хочешь, — помотал он головой, обращаясь к Вазовскому тоном, в который попытался уместить все свое неодобрение такой кошачьей истерикой, чтобы показать, что вот как дохера спокоен он был, хоть и надеялся в тайне, что такой ровный голос покоробит животное, и то перестанет орать. Однако на такую рассудительную и непоколебимую реакцию, которой обучают всех молодых родителей, кот ответил очередным протяжным мяуканьем, и Осмунд понял, что методика эта была пиздец какая стремная. Если уж с животным она не прокатывала, то что сказал бы на такое орущий ребенок? Наверняка, ничего более вразумительного, чем крик раненного бобра, самонадеянный родитель не услышал бы. — Ты можешь изъясняться нормально? — очередное требовательное «мяу» было доступным ответом, который Приста заверил в том, что, нет, не может. — Тогда ничем не могу помочь. Почему-то в новом крике ему послышалось что-то неприличное. По типу «мяу-у-уебок». Но, может, Осмунду все-таки послышалось. Однако на всякий случай он решил что-нибудь относительно этого предпринять, просто чтобы показать, что коту его возраста должно было быть отвратительно использовать такие выражения. Он был уверен, что такие бойкоты нужно было пресекать, иначе не далеко до того дня, когда Вазовский вернется домой с сигаретой в зубах, просто чтобы показать свой протест и то, какой он дохера крутой бунтарь. — Language! Неожиданно, гораздо раньше, чем кот готов был разразиться новым возмущенным криком в ответ на такое унижение, раздался другой звук. И вообще, то, что он уместился в такой крохотный промежуток, что в комнате стояла тишина, потому что перепалка кота и Приста встала на небольшую паузу, было невероятной удачей для последнего. И досадным упущением для кое-кого третьего, кто до этого момента считался мирно спящим. Ну точнее, притворялся мирно спящим, как Осмунд понял с усмешкой на губах, появившейся оттого, что его вновь так легко обвели вокруг пальца. Звук этот был таким, который раздается в тишине урока с задних парт, когда два главных клоуна придумывают понятный только им двоим прикол и зажимают рты рукой, чтобы не засмеяться на весь класс. И от тишины, которая как будто специально становилась такой густой, что каждый судорожный выдох был оглушительным, им хотелось смеяться еще сильнее. Еще он был похож на то, что издают некоторые люди, когда на них кричат. Или таким, какой может не сдержать Хьюго, когда Прист стоит посреди комнаты и пытается вести с истерившим котом конструктивную беседу, а он притворяется спящим и не хочет себя выдавать и потому старается особо не вслушиваться, но результат этих попыток, понятное дело, невпечатляющий. Даже Вазовский словно на какое-то время решил капитулировать и принять сторону Осмунда, чтобы найти себе единомышленника, с которым они могли бы вместе смотреть на обманщика осуждающим взглядом. Однако тут он просчитался, потому что взгляд Приста был совершенно не осуждающим. Он, может, хотел бы, чтобы что-то такое проскальзывало в его глазах, но, во-первых, он был уверен, что никакого эффекта этим не добьется, и, во-вторых, это было невозможно, потому что все, чего ему хотелось, это рассмеяться и заглянуть в наглые, но все еще прекрасные глаза того, кто в очередной раз, не прикладывая никаких усилий, посмеялся над ним и вывел из равновесия. Хотя о каком равновесии вообще речь, Прист забыл об этом слове ровно в тот момент, когда они встретились, и если и вспоминал, то исключительно с ностальгией. Хьюго, однако, не шевелился и все также прятал лицо в подушке. Ну еще бы, подними он голову, и комната бы тут же наполнилась его смехом, который тот вряд ли смог бы сдерживать еще дольше. Видимо, он надеялся, что Осмунд был глуховат и его небольшого провала выдержки не услышал, и потому продолжал притворяться, будто бы такое положение для сна было случайным, и вообще он сознанием был далеко и от Приста, и от кота, и от их противостояния в форме беседы. И как же Присту хотелось, чтобы Фридкин все-таки не сдержался, поднял голову с подушки и посмотрел на него своим смеющимся взглядом, в котором не было бы ни одного воспоминания о схватке с Темором, только искренняя радость оттого, что он снова обвел его вокруг пальца. Желание это в одно мгновение стало таким сильным, что и сам он не видел смысла сдерживаться дольше, и подошел к кровати, где Хьюго все еще имитировал спящего человека, но отнюдь не убедительно. Он присел рядом так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с подушкой, где прятался Фридкин. — Можешь не стараться, я уже знаю секрет этого фокуса, — произнес Осмунд с усмешкой, наблюдая за тем, как после этой фразы ничего не могло удержать Фридкина, тем более такая ничтожная вещь как подушка, и он беззвучно расхохотался, о чем говорили только вздрагивавшие плечи. Поняв, что дальше притворяться было бессмысленно, тот все же отнял голову от своего убежища и посмотрел на Приста, воспроизводя все его желания относительно наблюдения за взглядом Хьюго, таким живым и не затронутым отражением последних убогих событий. Волосы его были в небольшом беспорядке, остатки сна, которые обычно делали глаза тусклее, не могли перебить то свечение, которое они излучали, оповещая мир о том, что их обладатель от души веселился, и не последнюю роль в этом играл Прист, старавшийся особо не улыбаться, чтобы не показать, что происходящее ему пиздец как нравилось. Ему не хотелось выглядеть, как идиот. Однако вскоре он подумал, что большим идиотом, чем он был, выглядеть было невозможно, потому и отказываться разделить с Хьюго момент его радости было бессмысленно. — Отстой, мистер Прист, — пробормотал тот тем временем полусонным голосом, все еще тихо смеясь. Кот смотрел на него с осуждением, все еще надеясь, что Осмунд примет его осуждающую сторону. Но осуждение Осмунда было исключительно наигранным, и от этого Вазовский испытывал желание закатить глаза, но почему-то этого не делал. Он все-таки был не настолько бессердечным, чтобы рушить этот момент. — Обманываешь? — спросил Прист так, словно был полицейским, который поймал 16-летнего подростка рядом с разукрашенной городской библиотекой с баллончиком краски в руках и спрашивал что-то типа: «Опять?» — Безобидно подшучиваю, — ответил Хьюго так, словно был тем самым подростком, который старался убедить полицейского, что тот нихера не понимал разницу между вандализмом и искусством. — А можно неловкий вопрос? — вообще Осмунд не хотел этого произносить, просто в этот день ему было тяжело сдерживать всякие свои порывы. Однако после заинтересованного кивка, полученного в ответ, отступать было поздно. — У тебя получается называть меня по имени, только когда мы оказываемся в смертельной ловушке? Нет, если тебе неприятно, то это окей, можешь обращаться, как хочешь… — Вообще-то у вас очень красивое имя, — произнес Хьюго с видом эксперта по тому, что могло называться красивым именем, подперев голову рукой, и выглядел так, словно был в порядке, что вообще-то было единственным, что беспокоило Приста. Только это. И, может, то, насколько быстро и заметно могли покраснеть его скулы. Но это, конечно, в последнюю очередь, — просто тяжело, знаете, перестроиться. Но я буду стараться. — Это необязательно… — Я так хочу, Осмунд, — улыбнулся тот, и Прист в очередной раз признал за собой поражение. Давно он не мямлил слова так, будто был застенчивой школьницей. Ему вообще-то хотелось верить, что такого с ним не случалось никогда, иначе он не смог бы спокойно спать, зная, что где-то по свету ходили свидетели этого, однако, знай он их имена, занимались бы они таким недолго. Хотя у любого правила должно быть исключение, подтверждающее его, и если бы такового не нашлось, Осмунд бы переживал. А так все было нормально, вот оно — лежало прямо перед ним и улыбалось нахально и радостно одновременно. И его совсем не хотелось прикончить, ему совсем не хотелось вырвать язык в страхе, что он может кому-нибудь рассказать о том, что Прист умеет краснеть и опускать взгляд вниз, не решаясь увидеть реакцию на свое супер завуалированное желание, чтобы Хьюго почаще называл его по имени. Зато его хотелось спросить, как он себя чувствовал, и не было ли чего-нибудь, что беспокоило бы его. Что Осмунд и сделал, потому что, да, в этот день он не видел смысла сдерживать себя, в чем бы то ни было. — В порядке, — ответил Фридкин и прикусил губу, замявшись на пару секунд, прежде чем продолжить, — вообще я хотел поблагодарить тебя, потому что это твоя заслуга. Если бы не ты, я бы, наверняка… — Если бы не я, всего этого с тобой бы не случилось. — Много чего не случилось бы, если бы не ты. — Хьюго улыбнулся, и это заставило Приста поверить в то, что тот говорил. — И это был бы полный отстой. И потом, в машине… спасибо, что ты был рядом. Мне, правда, стало намного легче только от этого. «Боже, помоги мне не сказать ему все прямо сейчас», — мысленно взмолился Осмунд, потому что чувствовал, что был в шаге от того, чтобы прервать Фридкина и произнести пару фраз, которые, наверняка, внесли бы определенный контекст в их пока еще дружескую беседу. Может, Хьюго, и правда, считал его другом? Наставником? Кем угодно, но только не тем, кем сам Прист считал Фридкина. И пока была хоть самая минимальная вероятность, что все это безумие, заполонившее его разум и сердце, было безответным, тайное должно было оставаться тайным. «Почему это так тяжело?» Это было правдой. То, как Хьюго улыбался, то, какие слова он говорил, смотря Осмунду прямо в глаза, заставляли последнего изо всех сил прикусывать язык, чтобы не сорваться. А тот словно бы и не замечал того, как раскалился воздух вокруг них, словно ему было нормально вдыхать его и чувствовать, как он обжигал легкие. — Знаешь, все это напоминает тот день, когда ты спас меня от Мартина. Ты тогда тоже сидел и ждал, пока я приду в себя. — Только теперь я держу руки при себе. Хьюго, который до этого был погружен в воспоминания об их встрече, на пару секунд словно ушел в них еще дальше, и только улыбка, блуждавшая по его губам, говорила о том, что он помнил, где находился. Он словно смотрел запись того вечера на проигрывателе, и каждая его эмоция говорила лучше слов о том, какую именно сцену он видел. Вот на его лице проскользнула тень фантома удивления, как когда он впервые осознал, что человек, которому он так самозабвенно отсасывал в толчке бара, оказался ни кем иным как мистером Пристом. Затем улыбка его стала чуть смущенной, и Осмунд понял, что он в своих воспоминаниях дошел до того момента, когда оказался без одежды. Об этом говорили и покрасневшие скулы. А после, как итог, лицо его снова украсила улыбка, которая могла значить только то, что Хьюго понравился фильм, который он только что посмотрел. Возможно, потому что он знал, что эта картина была многосерийной. — Ты тогда подумал, что я идиот, — произнес Фридкин таким голосом, словно это было самое светлое воспоминание из всех, которыми он обладал. — Я все еще так думаю, — усмехнулся Прист, однако в усмешке этой было гораздо больше чувств, отличных от тех, что он старался показать, — смелый, сильный идиот, который по какой-то непонятной мне причине спас мою ничтожную жизнь. Это был один из таких клишированных моментов, про которые пишут в книгах, или которые мелькают в кинодрамах, и Осмунд все ждал, пока Хьюго скажет что-нибудь по типу: «В такие моменты в фильмах обычно…» Он не знал, скажи Фридкин эту фразу, закончил бы он ее? Потому что то, чем она должна была по идее завершиться, было очевидно. И Присту было любопытно, кому из них хватит смелости это признать. Может, ему, в чьем взгляде стояли перманентная благодарность за то, что Хьюго вытолкнул его с траектории полета пули, заняв его место, непонимание этого же поступка и все остальные чувства, которых было очень много. Видимо, с людьми часто случалось что-то подобное, раз они придумали слово, в которое можно было запихнуть все эти чувства. Именно оно и стояло у Приста в глазах. Но сказать о нем у него не хватило смелости. Поэтому он выбрал другой вариант, желая получить ответ хотя бы на один вопрос. — Почему, Хьюго? Почему он, зная наверняка, что ничего хорошего ему смотревшее на него оружие в руках Мэла не принесет, выбрал его? Почему он все еще был здесь, несмотря на то, что Осмунд многократно показал, что это было не самой разумной идеей? Почему продолжал смотреть так, как он совершенно не заслуживал, чтобы на него смотрели? И еще множество «почему». И, казалось бы, отвечать на каждое из них было бы долго, раз уж они были в таком колоссальном количестве. Но Хьюго выбрал ответ, удовлетворивший каждый из вопросов Приста, который, говоря откровенно, все уже знал. Но и это знание он тоже ставил под уже озвученное «почему». Причину всех действий Фридкина он понимал, но то, что эта причина была именно этой причиной, объяснить не мог. — Ты знаешь, почему. — кивнул тот тем временем с улыбкой, которая могла бы ознаменовывать поражение, но вопреки этому выглядела скорее спокойной и смирившейся. — Это невозможно… — прошептал он, думая, показалось ли ему, или лицо Фридкина действительно стало ближе. Затем решил просто ради справедливости допустить вариант, что это было оттого, что сам он медленно и почти неосознанно приближался к нему. Осмунд понимал неотвратимость того, что должно было случиться. Боже, он знал об этом с самого начала. И как бы не пытался упираться, за каждым его шагом назад следовали его же два шага вперед. И Хьюго понимал это в той же степени и не сопротивлялся, напротив, с каждым сигналом, который оповещал, что Осмунд медленно сдавался, взгляд его становился все более и более одобрительным. Прямо как сейчас. Спокойный, осознающий, что больше тянуть не было смысла, Фридкин одним этим взглядом словно обещал, что все будет хорошо, и Прист, по натуре скептически относившийся ко всем производным от слова «хорошо», забивая на все свои убеждения, верил ему. И даже когда между их лицами оставалась пара сантиметров, которые имели значение не большее, чем капля в море, он оставался таким, только брови его вскинулись на секунду, а сам он произнес так тихо, что можно было подумать, что это сказал человек в другом конце коридора за дверью: — Мне сказать это вслух? — Не надо… Никогда до этого Осмунд не слышал такого отчаяния в собственном голосе. Не потому что не хотел этого, черт, да он мечтал об этом больше всего на свете! Просто даже в эту секунду он не мог перестать думать о последствиях и о Теморе. Ему казалось, что они следили и все знали. И собирались воспользоваться этим доказательством его слабости. Прист совершенно не хотел думать о шевелюре Голдрита в такой ответственный момент, но ничего не мог поделать. Однако Хьюго, как уже было сказано, мог оказывать на него сильнейшее влияние, не прилагая к этому и капли усилий. Поэтому, когда после того, что последовало дальше, все мысли, как по щелчку, покинули сознание, и, в первую очередь, мысли о страхе перед Темором и их осведомленностью о том, что прямо сейчас происходило в комнате, Осмунд даже не удивился. Одно лишь тихое «окей…» и легкая улыбка смогли положить конец его паранойе, увеличивая скорость, с которой билось сердце, наверное, в целых восемь раз. А затем Хьюго поцеловал его. Прист вздрогнул и резко выдохнул в чужие губы. Нет, он не был кисейной барышней, которая заливалась краской, когда мужчины окидывали ее взглядом, и, если бы кто-то другой признавал за собой право сделать с ним нечто подобное, он бы так не реагировал. Но это был Хьюго, который никаких прав не заявлял, он всего лишь хотел исполнить свое заветное желание, попробовать, вдруг Осмунд ответит? Вдруг ему не показалось? И в то же время этот поцелуй был будто бы прощальным, потому что Фридкин, ощущая, что ответа не было, понимал, что больше ему не позволят ничего подобного. Прист чувствовал его раскаяние в своем поступке, чувствовал, что, несмотря на это, Хьюго не мог остановиться, чувствовал, что пора было заставить голову работать и сделать хоть что-нибудь, чтобы тот понял, что его бездействие было не от нежелания. Он просто не мог поверить в то, что это происходило. Сердце стучало, как заведенное, и стук этот резонировал прямо в мозг, руки цеплялись за свисавшие простыни, он сходил с ума от такой близости и от того, что Хьюго делал с ним. Тот целовал мягко, стараясь передать не страсть и не похоть, а все самые невинные чувства: извинение, неуверенность в своем действии, но огромное желание не прекращать и такая искренняя радость, что он наконец-то сделал это, чтобы уже никогда не забыть об их первом и скорее всего последнем поцелуе. И даже последствия вероятного гнева Приста за такую вольность не испортили бы эту память. А к последствиям он уже готовился, потому что чувствовал, что губы, которые он целовал, были холодные и словно онемевшие. Сейчас, еще всего пару секунд и он остановится… ожидаемо, пара секунд превратилась в десяток, и каждую его часть Фридкин надеялся изо всех сил, что ему ответят, но, так и не разобрав хоть малейшего движения со стороны Осмунда, отстранился, опуская глаза и не зная, что сказать. На что он рассчитывал? Прист ему сразу сказал, что целуют тех, кого любят, и если уж ему показалось всего на пару секунд, что, возможно, тот мог… нет, даже звучит смешно и нелепо. Это просто лишний раз подтверждало, что он идиот, каких поискать, и только что грандиозно все испортил. Ведь Хьюго не забыл эту фразу и именно ей руководствовался, когда решился на такое действие. И он был уверен, что Осмунд тоже про нее помнил и теперь понял все и вот-вот должен был посмеяться над ним или оттолкнуть. А Прист тем временем проклинал себя за медлительность, за тупость, глупость и прочие не слишком благородные качества. Прямо за секунду до того, как все прекратилось, он заставил-таки голову включиться и, едва поверив до конца, что это было по-настоящему, хотел отмереть и обнять Хьюго, поцеловать наконец в ответ, сделать хоть что-нибудь, что показало бы, что, да, он хотел этого, хотел безумно, до дрожи в пальцах и до боли в сердце! Просто, как обычно, затупил и предпочел думать до последнего, что это был обман. А теперь был вынужден смотреть в эти прекрасные глаза и, видя в них скрываемую боль, понимать, что причиной был он сам. — Я так и думал… — тихо прошептал Хьюго, отползая на центр кровати, так как до этого он чуть свисал с нее, чтобы было удобнее претворять в жизнь свой идиотский, заведомо провальный план. — Простите, мистер Прист, я в очередной раз ошибся. Больше такого не повторится, я обещаю. О Присте ходили всякие слухи, порой несуразные настолько, что хоть в редакцию газеты для раздела анекдотов отправляй. Возможно, потому что он производил впечатление, словно был создан из железа. Жестокость, беспощадность, пренебрежение обычными человеческими чувствами — все это характеризовало его в глазах других как человека неживого. Как робота. Но все это была полная херня. Прист был не железным. И чувства были ему не чужды. По крайней мере, в этот момент, когда самый важный человек, на любовь которого он и не рассчитывал, которую он не заслуживал, уходил от него. Нет, косвенно, конечно, было бы странно, если бы Хьюго вышел из комнаты. Просто Осмунд видел, что, получив такой результат в ответ на такое трогательное, искреннее действие, тот решил для себя, что больше ничего подобного пробовать не будет. Даже сейчас Хьюго не настаивал, понимал, что Прист не мог себе этого позволить, и не противился его выбору. В отличие от самого Приста. Он тоже понимал все, в том числе то, что это была отличная возможностью оттолкнуть Фридкина. Но он устал. Очень устал отталкивать того, кто лежал на подушке, смотрел в потолок, не произнося ни слова, и, судя по всему, корил себя за несдержанность, кого хотелось прижать к себе и не отпускать, кому хотелось признаться во всем, используя самые глупые и сопливые слова, на которые Осмунд был способен. Обычно, ощущая усталость, Прист называл себя тряпкой и продолжал работать. Но всем своим существом он чувствовал, что этот случай нихера не подходил под такую установку. — Хьюго… — Нет, правда, я больше не позволю себе ничего такого, и вообще, если вы хотите, чтобы я ушел, я… Договорить он, к счастью, не успел, фраза закончилась резким вздохом удивления, потому что он почувствовал, что его, лежавшего на кровати, аккуратно взяли за талию и приподняли корпус так, что теперь он находился в сидячем положении. Он не успел заметить, как Прист оказался не на полу, а сидел рядом с ним, напротив, как лицо его оказалось в нескольких сантиметрах от его собственного. Не успел заметить, как его бережно погладили по предплечьям, прежде чем взять за них и притянуть к себе. Ничего этого Хьюго заметить не успел, только где-то на краю сознания фейерверками взрывалась мысль, что Осмунд его целовал. Так же медленно и осторожно, словно спрашивая, было ли ему позволено после своей недавней реакции делать нечто подобное. Теперь его губы казались совсем не холодными и безжизненными, как раньше, теплые и такие идеальные, они осторожными движениями словно просили прощения за обман. За то, что их обладатель заставил Хьюго поверить, что он был ему не нужен. И если последние пару минут Фридкин именно этой уверенности и придерживался, то теперь начинал допускать возможность того, что этот день, несмотря на все предшествующие события, был одним из лучших в его жизни. Хьюго, видимо, был в сильном потрясении от такого поступка Осмунда, потому что, пребывая в таких пространственных размышлениях и заново осмысливая случившееся, он, кажется, забыл, где находился и в каком конкретно положении, потому что губы его были неподвижными, а пальцы вцепились в футболку Приста и не разжимались, словно их обладатель боялся, что, отпусти он руки, и все закончится. Да, видимо, перед тем как так беспардонно врываться в меланхолию Фридкина, нужно было хотя бы мало-мальски объясниться. Это будет не лишним, иначе они будут тупить по очереди до самого вечера. Осмунд в последний раз коснулся почти невесомо его губ, затем отстранился и заглянул в глаза, которые до этого были закрыты, а теперь смотрели в ответ с выражением непонимающим, но надеявшимся на правдивость своих самых смелых предположений. Хьюго помотал головой, тяжело дыша и стараясь между этими вдохами и выдохами умещать слова так, чтобы не звучать, как будто отдел в его мозге, отвечавший за речь, работал со сбоями. За изменениями в его взгляде наблюдал Осмунд. Да уж, неудачный он выбрал момент для того, чтобы ввести Хьюго в заблуждение. Обычно это было забавно, но не тогда, когда больше всего на свете хотелось, чтобы они оба поняли друг друга и то, что прямо сейчас между ними не стояло ни одного самого ничтожного препятствия. И пока Фридкин приходил в себя, подбирая слова, Прист старался подбодрить его и потому, а может, потому что по-другому не получалось, смотрел с нежностью, продолжая успокаивающе проводить по предплечьям. Это было так аномально для него, это все, но Осмунд уже давно, пожалуй, решил, что его неспроста тянуло к аномальному, а такая аномалия и вовсе нравилась ему сильнее других. — Вы сказали, что целуют тех, кого… — Я прекрасно помню, что сказал. — кивнул он с легкой улыбкой, наблюдая за тем, как неверие постепенно ускользало из глаз напротив, и провел рукой по его растрепавшимся волосам. — Не слишком красивое признание, да? Тот выдохнул, и на губах его наконец расцвела та улыбка, которую Прист хотел увидеть и которая прогнала прочь все его сомнения в правильности происходящего. Осталось только оно. То, что искрами кружило вокруг них в том бункере, освещая темноту пространства, то, что обволакивало теплом в машине, грея не хуже обогревателя, то, что теперь выходило золотыми нитями из их сердец, прочно переплетаясь друг с другом. То, что сидело в глазах Хьюго и неистово светило, то, что, Осмунд был уверен, находилось в его собственных. Фридкин тем временем понял, что можно было отмереть. Можно было все что угодно, он мог найти рукам любое применение, больше не нужно было сдерживать желания тактильно выразить все, что чувствовал, и так как возможность касаться Приста была тем, о чем он мечтал уже очень давно, Хьюго решил начать пользоваться ей немедленно. Он немного поменял положение, садясь удобнее, положил руку ему на плечо, провел вверх по шее и остановился на щеке, большим пальцем поглаживая скулу. — Это самое потрясающее признание, которое вообще может быть. Осмунд хоть и не был фанатом физики, но знал, что в обычных условиях солнечный свет увидеть было невозможно. И, сидя рядом с его источником, он понимал, что все ученые мира, похоже, серьезно проебались, потому что то, что излучали глаза Хьюго, когда он говорил и когда касался его, ничем другим быть просто не могло. И мысль о том, что он мог быть причиной чего-то настолько прекрасного как этот свет совершенно не хотела укладываться у Приста в голове. Но как же он благодарен был за возможность быть этой причиной! — Я могу лучше, честное слово, — произнес и поморщился, валяя дурака. — Лучше быть не может, — заключил Хьюго и тихо рассмеялся. — Тогда можно я наконец поцелую тебя нормально? — спросил Прист, тыльной стороной ладони оглаживая его скулу, не веря в то, что действительно был в шаге от того, чтобы сделать то, о чем мечтал уже херову тучу времени. Лицо Хьюго в который раз за этот день стало ближе, но теперь оба были уверены, что ни одна паскуда, будь то кот, пробивший стену в бункере, или мэл с его пушкой, или затупивший Прист, или затупивший Хьюго, не помешают им. — Как же давно я ждал этого вопроса… И таким зачарованным был взгляд Фридкина, таким живым было долгое желание в его голосе, так близко был он сам, что между мыслями по типу «неужели это происходит», «я не верю, что это происходит», «боже, это реально происходит» и действием Осмунд выбрал действие, и это был самый пиздецки правильный и неоспоримый выбор в его жизни. Их губы соединились меньше чем через секунду после фразы Хьюго. Мягкими осторожными движениями каждый подтверждал истинность своего признания и добавлял к нему сверху то, что ни один из них не решился бы пока что сказать вслух. Всю благодарность, нежность и обещание счастливого конца. Руки блуждали по лицам и плечам так, словно впервые в жизни касались их, когда в легких кончался воздух, они делали перерыв на пару глубоких вздохов, а после, не сговариваясь, возобновляли соприкосновение. И даже, наверное, сам Голдрит не стал бы смеяться над тем, что они никак не могли закончить, продолжая цепляться друг за друга. Слишком долго это желание не находило выхода, и теперь, когда это наконец произошло… и Хьюго, и Осмунд безмолвно сошлись на том, что имели полное право наверстать то, что упустили за время, которое потратили на «Темор где-то поблизости», «я ему не нужен», «они не должны узнать» и так далее. И даже после того как упущенное было наверстано и даже наверстано с лихвой, остановиться было трудно. Однако еще через пять минут движений губ и рук, которые то касались так осторожно и невесомо, словно имели дело с чем-то, состоявшим из пепла, что мог рассеяться от легкого прикосновения, то сменялись почти лихорадочными, Прист почувствовал, что нужно было остановиться, потому что он не планировал в ближайшее время сходить с ума, а именно такой исход ему и пророчили действия человека напротив. Чувствуя, с какой неохотой Хьюго последовал его примеру, он в качестве альтернативы обнял его лицо ладонями и прислонился губами ко лбу на пару секунд, затем отстранился, хоть и не слишком значительно, и попытался заглянуть в его глаза, чтобы увидеть там эмоции после поцелуя и, если повезет, прочитать хотя бы отрывочно мысли. Фридкин тем временем ненамеренно пресек эти попытки, прикрывая глаза и улыбаясь расслабленно и, кажется, счастливо. — Это было… — Круто, — закончил Прист за него, надеясь, что Хьюго не сломает ему челюсть, — Дисней не врал. — Осмунд, хоть одно слово про принцессу… Тот усмехнулся, так категорично и одновременно обреченно прозвучала эта глухая фраза, донесшаяся откуда-то снизу, потому что Фридкин уткнулся лбом ему в плечо и мысленно, видимо, переживал все, что произошло в последние десять минут, снова. — И что ты мне сделаешь? Ответа не было около десяти секунд, и Прист думал, что это объяснялось его очередной победой в словесном поединке, в котором он по обыкновению отстаивал свою симпатию к слову «принцесса», и Хьюго нечем было крыть. Но он не знал, что тот просто рассчитывал, как бы подобраться еще ближе к его плечу, чтобы укусить. — Воу, ладно, не хочешь «принцесса», могу придумать что-нибудь другое! — Осмунд тихо рассмеялся, потирая пострадавшее плечо, до которого Фридкин все-таки сумел добраться. Хьюго взял его за руку и убрал ее от плеча, затем наклонился и, быстро поцеловав область укуса, положил на него подбородок, руками обнимая за талию. То, каким обреченным голосом были произнесены его следующие слова, совершенно не сочеталось с его действиями, и выглядело это до того очаровательно, что Прист хоть и принял решение прислушаться и прекратить отождествлять Хьюго с главными героями Диснея, все же рассудил, что иногда можно было снова вставать на эту тропу и жертвовать благополучием собственного плеча, просто ради того чтобы чувствовать, как к нему, несмотря на негодование, льнули, в отчаянной искренности не желая отпускать. — У меня вообще-то имя есть… Аргумент этот показался бы весомым кому угодно, но только не Присту, потому что собственную позицию тот аргументировать вообще не считал нужным, ему просто нравилось называть Хьюго принцессой, вот и все. Он мог бы сказать что-нибудь, что заставило бы Фридкина сомневаться, что у него было имя, и что Осмунду было до этого дело, и сказал бы это обязательно, если бы не протяжный звук, разнесшийся по комнате, нарушивший их уютную, деленную на двоих тишину. Видимо, даже у такого терпеливого и принимавшего со спокойствием удава все, что выпадало на его долю, кота был свой предел. Ему очень не хотелось разрушать ту минуту, в которую два человека, приютившие его, перестали в кои-то веки ломаться и метаться в экзистенциальном кризисе и начали, наконец, облизывать друг другу лица. Такого странного человеческого занятия и того, что прелестного в этом находили люди, кот не понимал, но видел и чувствовал, что для этих двоих придурков это было очень важным. И потому молчал, сдерживаясь изо всех сил и надеясь, что те, в конце концов, пересмотрят приоритеты хоть немного и отвлекутся от того, что у котов называлось умыванием, вспоминая про то, что он тоже был здесь, и у него было срочное дело. Но терпение Вазовского таяло, как апрельский снег, а люди продолжали свои действия и не обращали на него внимания. Ну конечно, у них ведь дела поважнее, чем у какого-то кота, который вообще-то считал, что для умывания достаточно было одного, своего собственного языка. У него, например, никогда не возникало желания подойти к сородичу и предложить взаимный обмен слюнями. Да уж, и как бы на него посмотрели, отважься он на что-то подобное! Но благо таких побуждений у него не было. Зато было другое, очень сильное, которое в какой-то момент стало сильным настолько, что долгое и протяжное мяуканье вырвалось против воли. И, хвала небесам, тот, который чаще всего водил машину и позволял сквозь ругательства садиться к нему на колени, посмотрел в его сторону. Но по его взгляду Вазовский понял, что радоваться было рано, потому что тот явно не владел кошачьим даже на самом низком уровне, и посмотрел на того, который так мастерски чесал за ушами, и с которым они вместе копались в коробке со странными штуками, которую у них, правда, потом отобрали. — Может, ты переведешь, что он хочет? — мученически спросил Прист, надеясь изо всех сил на проницательность Хьюго, которая распространялась на всех живых существ без исключения, потому что он, если кому интересно, и сам прекрасно знал, что, если бы в школе преподавали кошачий, он бы заваливал каждый экзамен. Кот продолжал наблюдать. Второй человек около трех секунд даже не поворачивал голову в его сторону, смотря на первого и улыбаясь так, словно тот только что сказал что-то очень значимое, а не задал простой и, по мнению Вазовского, тупой вопрос. Он вообще часто замечал, что те люди смотрели друг на друга с таким выражением без всякой на то причины. Все-таки они были очень странные. Хьюго тем временем оглядел кота, затем повернулся куда-то в сторону двери и вернул взгляд на Осмунда, смотря с подозрением. — Давно ты его кормил? — Утром, — ответил тот после некоторой паузы, потому что, ну в самом деле, у него был просто пиздец какой богатый на события день, и корить себя за то, что из памяти вылетела такая малая деталь, он просто не мог! По взгляду, который бросил на него Фридкин, и который уже с целый час бросал на него кот, Прист понял, что сделал что-то не так, и вариантов того, где именно он в очередной раз проебался, было вообще-то немного, поэтому он вздохнул тяжело, признавая свою непродуманность и безответственность, и поднялся с кровати. И уже за это только Вазовский готов был благодарить его на коленях, если бы мог в принципе принять такое неудобное положение. Когда он услышал тот звук, с которым корм падал в металлическую миску, то совсем забыл и об устройстве собственных конечностей, и о чувстве благодарности и со скоростью до этого для себя неизведанной помчался к миске. Прист, глядя на то, как кот жадно принялся заглатывать квадратики сухого корма, снова вздохнул и с улыбкой, служившей невербальным вариантом фразы «я идиот», посмотрел на Хьюго, покачав головой. — Я буду очень плохим отцом. — Думаю, нельзя судить о чем-то подобном в условиях этого дня, — заверил его тот, доверительно глядя то на Приста, то на кота, хотя в поле зрения попадала только кошачья задница, которой Вазовский повернулся к ним, — все-таки, учитывая то, сколько физической и эмоциональной энергии было потрачено сегодня, такое упущение простительно. Прислушавшись к своей совести и не почувствовав никакого ее шевеления, Осмунд кивнул и вновь оказался на кровати рядом с Хьюго. Пару минут они провели в тишине, нарушаемой лишь звуками агрессивного поедания корма котом. Прист напомнил себе сделать пометку о том, чтобы купить ему нормальной еды. В то утро после первой встречи с Темором ему было как-то не до того, и он даже не помнил, в каком конкретно уголке базы отыскал нечто пригодное для употребления животным. И хоть ему и сейчас было совсем не до того, Осмунд, видя, что даже такой очевидно низкокачественный продукт Вазовский поглощал с поразительной скоростью, решил все-таки запариться и выделить время на поиск чего-то более стоящего. Мысли о всяких пометках и напоминаниях себе, а также молчание Хьюго заставили вспомнить, на чем их разговор был прерван. — Кстати насчет твоего имени… я буду иметь в виду, — ответом ему был благодарный взгляд, но Прист усмехнулся, потому что он еще не договорил, — но, может, хотя бы раз в пару дней… — Осмунд, я сверну тебе шею. Он надеялся, что все его восхищение не было таким заметным, каким ощущалось. Нет, вообще Прист был не против того, чтобы Хьюго увидел, он готов был выразить все это еще и словесно, только слов у него было немного. Только Фридкин мог без страха заимствовать его фразы и обращать их к нему, и, пускай они звучали, может, и не так категорично, как когда сам Осмунд оперировал ими, все равно такая маленькая деталь заставляла смотреть на этого поразительного человека и думать, чем он заслужил его любовь. — Поэтому я не хочу, чтобы ты лез к ним, — сказал он так, чтобы появился намек на серьезность, только для того чтобы потом, после взгляда Фридкина, обращенного на него во внимании и готовности выслушать все переживания Осмунда относительно борьбы с Темором, добавить, — как я буду жить, зная, что больше никто не будет обещать мне такой неприятной смерти, выглядя при этом, как милый котенок? — Да как ты достал! У Хьюго, очевидно, тоже был свой предел. У всех он был вообще-то, и его выражался в том, что он мог терпеть только строго отведенное количество кличек и имен, которыми называл его Прист. И суточная норма этого дня явно была превышена как минимум вдвое, поэтому он под смех Осмунда, а после и под свой собственный принялся тыкать пальцами ему в ребра в желании отомстить за свое оскорбленное достоинство, которое по большому секрету вообще-то не слишком-то было оскорблено, потому что котенок, по мнению Фридкина, был очень милым. И то, что Прист считал его самого милым в той же степени, очень грело душу и заставляло, пусть и под тыканье в ребра, но все-таки смеяться от счастья. Через минуту такой борьбы, из которой Осмунд, к сожалению противника, вышел победителем, Хьюго оказался лежать на спине, а его руки, которые продолжали норовить достать до Приста, были сцеплены захватом над головой. Тот нависал над ним, стараясь кидать на чужие влажные губы не больше одного взгляда в четверть минуты, хоть это и было пиздецки тяжело, потому что их обладатель как назло облизывал их раза в два чаще. — Окей, я понял тебя, никаких принцесс, котят и прочего, и вообще, наверное, лучше соблюдать официоз, ты же все-таки мой босс, так что я признаю, что с моей стороны было непозволительно фамильярно использовать такие губительные для вашего достоинства выражения, мистер Фридкин. — Спасибо, мистер Прист, очень любезно с вашей стороны, и стоит заметить, что момент для того, чтобы сказать подобное, вы выбрали превосходный. Осмунд усмехнулся, почти полностью игнорируя закушенную губу Хьюго, думая, однако, сделал ли тот это ненарочно или пытался сжульничать и, прекрасно зная, как это повлияет на Приста, занять выигрышную позицию, отвлекая его внимание. — Хотите сказать, что мне следовало бы отпустить вас, мистер Фридкин? — Я не настаиваю, мистер Прист. — Не забывайте, что у вас есть полномочия, мистер Фридкин, можете отдать приказ. — Да Осмунд, ну все, уже не прикольно! — Хьюго весело рассмеялся, и Осмунд подумал, что хотел бы слышать этот звук каждый день. Но пока что нужно было сосредоточиться на игре. — Уверены, мистер Фридкин? По-моему все еще прикольно. — Боже, ладно, пусть будет котенок, или принцесса, или что там тебе больше нравится! — сдался тот, не переставая смеяться, извиваясь на постели и пытаясь высвободить руки из крепкой хватки, которая, впрочем, вскоре после этой капитуляции ослабла сама, а потом и вовсе ушла, потому что Прист перестал нависать над ним и сел рядом на кровать, утирая слезы смеха, который наконец смог позволить себе после такого отчаянного соглашения Хьюго на все глупые клички. Конечно, он не собирался использовать нечто подобное по отношению к нему регулярно. Честно говоря, представляя то, что некоторые люди, и вправду, забывают имена друг друга, оперируя такими сопливыми, по его мнению, словами, Осмунд чувствовал, как его начинало подташнивать. Просто так здорово было смотреть на то, как Хьюго в своем шуточном негодовании смеялся, на то, как в такие моменты искрили его глаза, что Прист позволил себе эту маленькую ложь и заставил Фридкина думать, что он был фанатом подобных обращений. Возможно, если бы не заевшая в голове песня Тейлор Свифт, он занимался бы таким с меньшим энтузиазмом. Успокоившись и убедившись, что Хьюго успокоился тоже, он посмотрел на него, стараясь показать, что, да, все это было безумно забавно и весело, но следующие его слова имели значение гораздо большее, чем устроенная ими небольшая война, самым страшным оружием которой было тыканье пальцев в ребра. — Я ведь серьезно, Хьюго. Надеюсь, ты понимаешь теперь в полной мере, почему я не хотел и не хочу, чтобы ты с ними связывался? — Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я, несмотря на это, продолжаю связываться с ними? Хьюго хоть и продолжал легко улыбаться, не имея возможности так быстро перестроиться с веселья на нечто более значимое, все же звучал серьезно, да и взгляд его говорил о том, что он не шутил. Да уж, круто получилось. Они оба не хотели подвергать друг друга опасности, и прийти к какому-то компромиссу в этом вопросе не представлялось возможным. Осмунд не перестанет держать Фридкина на расстоянии от Темора в страхе, что они заберут его. Тот, в свою очередь, не перестанет лезть в самое пекло, не желая оставлять Приста с ними один на один. Хоть мысли эти и были невеселыми, как и всякие мысли, касавшиеся неразрешимых проблем, Осмунд усмехнулся. — Звучит как джек-пот. У него не было сил на обдумывание дальнейших действий, плана по уничтожению Голдрита и его псов, не было сил на споры с Хьюго о том, что он не хочет подпускать его к этому. В тот момент ему казалось, что у него не было сил ни на что кроме простого нахождения рядом. Возможно, Фридкин увидел это, может, просто догадался, может, чувствовал то же самое, но, когда он подвинулся освобождая половину кровати, Осмунд не стал даже думать о том, чтобы отказаться. Он, пожалуй, начинал переосмысливать фразу, которая говорила что-то о том, что счастье было в мелочах. Потому что, честное слово, ему было достаточно просто лежать на мягкой постели практически без движений, смотреть на Хьюго, на то, что глаза его были живыми, а сам он дышал, достаточно было того, что больше не нужно было бояться сказать лишнего, и что теперь можно было спокойно касаться его, выражая этими касаниями именно то, что истинно было на душе. Чувствовать, что его касались, на него смотрели с теми же мыслями. Этого было достаточно. Хьюго водил кончиками пальцев по его скулам, переходил на лоб, оглаживал брови и веки, и это было одно из лучших ощущений в жизни Приста, пока он не увидел взгляд, остановленный на его губах. Нетрудно было догадаться о том, что за этим последует. — Можно? Хьюго уже не раз задавал ему этот вопрос до этого момента и всегда получал отрицательный ответ. И теперь, слыша в его голосе веру в то, что теперь-то все точно должно было быть по-другому, надежду на это же и желание, Осмунд вновь почувствовал уже привычную боль от того, что обязан был отказать. Как можно мягче он коснулся его щеки и покачал головой, наблюдая, как в чужом взгляде появлялись недоумение, печаль и разочарование. — Прости меня. — начал он, надеясь, что к его словам прислушаются, моля Хьюго о понимании и чувствуя уже знакомую боль в сердце, оттого что причиной этой грусти был он сам. — У нас еще есть шанс, что главным предметом их интереса будешь не ты. И пока они где-то рядом, пока есть хоть малейшая вероятность, что они еще не поняли, насколько ты важен, делать что-то, доказывающее это, крайне опасно. Я не могу так рисковать. Только не тобой. Глаза Хьюго, без сомнений, отражали то, что Прист чувствовал сам. В первую очередь, обиду на эту несправедливость и на весь мир за то, что он не мог позволить им просто быть рядом без оглядки назад, где за спиной могла притаиться патлатая голова Голдрита. Осмунд уже привык к этому чувству, все-таки он знал Темор дольше, а вот Хьюго в силу своей импульсивности смириться так просто не мог. У него во взгляде Прист видел множество вариантов и расчетов, тот пытался найти выход из безвыходной ситуации, прямо как тогда, в бункере, когда ощупывал стены в поисках замка, которого не было. Только теперь кот вряд ли смог бы им хоть чем-то помочь. И Хьюго понимал это. И от этого понимания глаза его наполнялись таким отчаянием, что Прист буквально физически ощущал на себе, как оно царапало грудь Фридкина изнутри. Он сам чувствовал себя не лучше. Просто уже давно научил слезы стекать по изнанке тела. Но человек, который лежал так близко и во всех красках представлял самые страшные исходы, не имея сил остановиться, не умел такого. И Осмунд чувствовал, что был просто обязан вытащить его из этих размышлений, сделать хоть что-то, что облегчило бы это знание того, что они проигрывали Темору. Не в силах дольше смотреть на внутренние метания Хьюго, зная, что все они были заведомо бесполезны и лишь огорчали этой бесполезностью его мальчика, Прист обнял его за плечи, притягивая ближе к себе, а тот будто ждал чего-то подобного, потому что тут же отозвался на прикосновение и сам подполз еще ближе, кладя голову на чужую грудь и перекидывая через Приста руку. Тот водил руками по спине, которая с каждой секундой становилась менее напряженной, стараясь такими монотонными движениями отозвать все переживания и подарить ощущение настоящего. — Осмунд, как их уничтожить? Именно этого вопроса он ждал и боялся больше всего. Именно об этом он запретил Гэри даже заикаться. И об этом он собирался соврать прямо сейчас, потому что Хьюго ни при каких обстоятельствах не должен был узнать. Все файлы и досье о Теморе, встреча с ними же — ничего не шло в сравнение с этой информацией по уровню секретности. Поэтому все, что мог позволить себе Прист, — это сказать нечто, отдающее хоть самой малой надеждой, но не раскрывавшее его главного секрета. — Я найду способ. — он подцепил его подбородок и заглянул в глаза человека, готового сражаться с ним плечом к плечу против любых монстров, но которого он допустить к этому не мог, и провел большими пальцами по его скулам, делая целью каждого движения стирание хоть доли тревоги и грусти. — Обещаю, слышишь? — Я не хочу, чтобы ты справлялся с ними один, — Хьюго замотал головой, потому что знал, что его слова никак не повлияют на решение Приста, и впадал от этого в еще большее отчаянии, — да, знаю, у тебя есть команда супер подготовленных ниндзя, но, пожалуйста, — он вновь уткнулся ему в грудь, не справляясь с эмоциями, и Осмунд сам прикрыл глаза, хоть и понимал, что это не поможет ему сбежать от разрывавшей тоски, вызванной сорвавшимся голосом, — позволь мне помочь. Хоть чем-нибудь, не могу же я быть полностью бесполезным. — Хьюго, перестань. Даже мысли не допускай о том, что ты бесполезен. Если бы ситуация была хоть немного иная, если бы они не были так сильны, если бы всю свою силу они не стремились в гневе направить на тебя, я бы позволил. Но мы имеем то, что имеем, и перевес далеко не в нашу пользу. И в таких обстоятельствах, прости меня, но нет. Пойми, пожалуйста, что ты не слаб и не беспомощен, дело во мне, — проговаривая эти слова, Осмунд посчитал нужным прижать его к себе чуть ближе, потому что чувствовал, что это было необходимо ему самому, чтобы не зацикливаться на смысле фразы, которая последовала дальше, — и в том, что я слишком сильно боюсь потерять тебя. Мне просто нужно, чтобы ты немного подождал и доверился мне. Хорошо? Снизу раздался тихий, изо всех сил сдерживаемый всхлип. И это было удивительно, потому что никогда в жизни никто не волновался о Присте так сильно. Благодарность судьбе за то, что она послала ему такого человека, и за то, что он каким-то образом полюбил его — того, кого принято было считать монстром, нежность, которая пересекала все границы, на которые Осмунду с недавнего времени было насрать, отчаяние от безвыходности ситуации — все это затопило его сердце. Он был не в силах что-либо говорить, мог только гладить Хьюго по спине и зарываться пальцами в мягкие волосы, пытаясь передать хоть толику уверенности в том, что все будет хорошо, хоть у самого Приста этой уверенности не хватало даже на себя, что делало тот факт, что Хьюго резко перестал всхлипывать, еще удивительнее. Осмунд, было, подумал, что что-то не так, что все стало только хуже, и он нихера не помог, а лишь все испортил, но опровержение всем этим догадкам поступило довольно скоро. Фридкин поднял голову с его груди и посмотрел на него влажными глазами, около десяти секунд думал над тем, произносить то, что крутилось на языке, или нет, и затем, все же сделав перед этим глубокий вдох, дабы успокоить дыхание, спросил: — И потом можно будет целоваться сколько угодно? От такой почти по-детски искренней надежды у Приста одновременно и защемило сердце и появилась улыбка на губах, ничем неудержимая. Только Хьюго, только он один мог выбрать подобный вопрос, и Осмунд не судил его за это, потому что именно это было нужно им обоим — хоть какая-то словесная, ничем не подтвержденная гарантия того, что в будущем они смогут целоваться, когда и сколько захотят. Что у них будет будущее. И Прист поверил. Он должен был передать это чувство Фридкину, но не успел оглянуться, а сам уже тихо смеялся, пряча улыбку у него в волосах, представляя их жизнь после конца Темора и чувствуя себя от этих воображаемых картин намного лучше. Когда и губы Хьюго тронула несмелая, почти незаметная улыбка, он не удержался и притянул его к себе, крепко обнимая, не представляя, что вообще был способен на такие светлые чувства. — Боже, Хьюго, ты невероятный, — с ощущением того, как чужие руки так же крепко обняли его в ответ, уверенность в хорошем исходе выросла еще на пару делений, — сколько угодно, все верно. — И я смогу… быть с тобой? — он замялся на секунду, но прежде чем Осмунд успел хоть набрать воздух для ответа, принялся тараторить, вызывая этим еще более широкую и счастливую улыбку человека напротив, который не представлял, чем он, хладнокровный убийца, который за всю жизнь не сделал ничего хорошего, заслужил это чудо. — Ну в смысле, если ты захочешь, конечно, если нет, то это ничего! В который раз тихо рассмеявшись, Прист отнял его голову от себя и взял лицо в ладони. Все это время он боялся, что Хьюго прочитает в его глазах то, чего знать был не должен, а сейчас все, на что он надеялся, это то, что его взгляд был достаточно красноречивым и выражал все, абсолютно каждую его эмоцию, которую вызывал в нем этот человек. — Малыш… — никогда еще говорить правду не было так приятно, и Осмунд ценил это, пока наблюдал за положительными изменениями в чужом взгляде, — я буду самым счастливым человеком на свете, если все так и случится. И та улыбка, которую он получил в ответ, явно подтверждала, что это был самый потрясающий прецедент честности и искренности в жизни Приста.