Every villain has a plan

Через пять минут, проведенных в уютной тишине, Осмунд начал замечать, что глаза Хьюго от раза к разу закрывались и оставались в таком положение дольше, чем того предполагало обычное моргание. Он не знал, сколько будет действовать этот эффект от противоядия, которое, видимо, продолжало выполнять свою функцию где-то под кожей невидимо для человека, но надеялся, что он будет не перманентным, и Хьюго не будет до конца жизни проваливаться в сон каждые полчаса. Но пока все было в пределах нормы. — Засыпаешь… — произнес он, проводя рукой по спине Фридкина, даже не пытаясь окрасить это слово в вопросительную окраску, просто с легкой улыбкой констатировал факт. — Не хочу, — ответил тот таким голосом, каким стал бы говорить только человек, который очень хотел спать, но сдерживался изо всех сил, стараясь не обращать внимания на то, как чужие руки, окружавшие его, склоняли к этому. Осмунд по жизни любил иметь дело с серьезными, толковыми людьми, но то, что у этого правила была пара исключений, его совсем не расстраивало. Не после того, как Гэри еще несмело, но уже с неподдельной радостью называл его дурацким словом «чувак». Не после этого простого упрямого, сказанного сонным голосом «не хочу». Он усмехнулся: — Неужели? И Хьюго, понимая, видимо, что даже такой вопрос Приста, который не аргументировал, по сути, ничего, все еще звучал намного более аргументировано, чем все его фразы вместе взятые, решил придумать что-то покруче. Когда нужное весомое оправдание пришло в голову, он уткнулся Осмунду в грудь, чтобы на случай, если тому оно покажется не таким уж и весомым, не увидеть насмешки на его лице. — Я так всю жизнь просплю, — по его голосу было понятно, что такая перспектива не показалась бы ему привлекательной и в лучшие времена, а теперь, когда у него было что-то, ради чего хотелось проживать каждый день с первой и до последней секунды, не растрачивая время на сон, он звучал еще более расстроенно. Так, будто бы ему предстояло что-то намного менее приятное, чем пара часов без движения и забот, что-то, что было сейчас совсем не к месту. Он только что обнаружил, что Осмунд относился к нему совсем не так, как он себе представлял, но как Фридкин очень хотел. И теперь, едва все ограничения были сняты и Хьюго мог просто быть рядом, зная, что Прист был не против этого и более того желал того же, он должен был тратить время на что-то настолько примитивное! И откуда у вселенной столько вредности, что она так несправедливо поступала с ним? — Ты проспишь ровно столько, сколько потребует организм, мистер «я люблю преувеличивать». Осмунд тем временем примерно понимал такую природу нежелания Хьюго засыпать. Он наблюдал, с каким упорством Фридкин упирался, и от этого не мог перестать улыбаться. И как тот мог обижаться на то, что Прист отождествлял его с котом? Такое сравнение было самым подходящим, по его мнению, по крайней мере, в тот момент, когда Хьюго лежал у него под боком и отказывался отпускать, игнорируя слипавшиеся глаза. Ему не хотелось подниматься с постели и оставлять там то тепло, которое он чувствовал благодаря жавшемуся рядом Фридкину, но иначе было нельзя, потому что, очевидно, что, как бы тот не упирался, в конце концов должен был сдаться и провалиться в сон. И тогда выбраться из его хватки, не разбудив, будет намного сложнее. А выбираться придется в любом случае, потому что у Приста были дела. К необходимости их выполнять он относился исключительно отрицательно, но уже не с ужасом, смирившись с тем, что от этого зависело если и не благополучие мира, то, как минимум, улыбка одного небезызвестного любителя Капитана Америки. Поэтому, рассудив, что иного выхода не было, Прист мягко отстранил Хьюго, воспользовавшись его заторможенностью, и поднялся с кровати, с усмешкой наблюдая за потерянным взглядом, обращенным на него. — А ты… — Я буду здесь. В глазах Фридкина Осмунд видел процесс тяжелого принятия решения. Очевидно, он понимал, что сопротивляться было бесполезно, потому что против него теперь играл не только его глупый организм, которому приспичило начать отключаться в такой неподходящий момент, но и Прист, который по-предательски его поддерживал. Разумеется, особой радости это не вызывало, но мысль о том, что тот все равно будет рядом, немного скрашивала обиду Хьюго на несправедливый мир. — Ты не обязан, — пробормотал он на всякий случай, кладя голову на руку, тише обычного, думая, как было бы хорошо, если бы громкость его голоса была прямопропорциональна желанию Осмунда уйти. Тот тем временем подвинул стул, на котором сидел Гэри, чуть ближе к кровати, чтобы без необходимости тянуться касаться чужих пальцев, и усмехнулся, надеясь вогнать Хьюго в сон беседой ни о чем. — Ну как же не обязан, за мной долг, ты все-таки мне жизнь спас. — Какой еще долг, ты в своем уме… Пожалуй, на этом моменте впервые случилось так, что аргументов у Фридкина было больше, чем у Приста. Говори он что угодно, Хьюго не признает, что та секунда, за которую он оттолкнул его с траектории полета пули Мэла, сделала Осмунда его должником. Он прекрасно это понимал, потому что, если бы все было наоборот, он бы тоже утверждал то же самое. И если бы Хьюго начал пытаться отплатить ему за спасенную жизнь, он бы просто поцеловал его, прерывая все попытки. Хорошо, что ситуация работала и в обратную сторону, и ничего не сдерживало его от того, чтобы применить такой метод сейчас. Потому он поднялся, не давая Фридкину времени на понимание происходящего, и, подложив руку ему под шею и чуть приподнимая голову, коснулся его губ, ловя удивленный вздох. Он и не надеялся, что будет следовать своему собственному принципу не давать Темору поводов думать, что Хьюго был важен, в полной мере. И то, чем он занимался теперь, служило этому прямым доказательством. Тот тем временем, потратив на осознание того, что, может, и в этой дурацкой необходимости спать были свои плюсы, пару секунд, потянулся вперед, приподнимаясь на локтях, чтобы углубить поцелуй. Он решил, что свое удивление тем, что Прист поступился принципами, он сможет выразить позже, а не в такой ценный момент, в который единственное, что было ему доступно, — это отдаться ощущениям и забыть о том, что момент скоро должен был кончиться. Что и случилось примерно через пару секунд после того, как Хьюго едва настроился на нужную волну. Он хотел, было, возмутиться таким быстрым окончанием того, что было просто несправедливо оканчивать так быстро, ведь он был совершенно не готов, но в последний момент решил, что было намного разумнее подавить это желание. Дело было в том, что Хьюго понял такой жест неправильно. Но он об этом, конечно, не знал, поэтому, посмотрев на то, как Прист вернулся на стул и закинул ногу на ногу, покачал головой: — Я же сказал, что ты мне ничего не должен. Сперва на лице Осмунда проявилось недоумение, но вскоре оно сменилось улыбкой, полной облегчения. Да уж, им придется поработать над взаимопониманием. — Это не из-за долга, просто не смог удержаться, — и прежде чем Фридкин успел сказать хоть что-то, что сподвигло бы Приста не удержаться еще раз, продолжил, — хотя пару раз мне все-таки придется отойти ненадолго, так что не пугайся, если проснешься, и меня не будет. Я точно не поеду в пустыню бросаться гранатами в Темор. Это больше по твоей части. Во взгляде Хьюго мелькнул стыд от напоминания о собственной глупости и возмущение. Не зная, с чего начать, он нахмурил брови и уронил голову на подушку, стараясь, тем не менее, не смотреть на человека напротив. — Вот еще, чего мне бояться? — он все же решил начать с возмущения, и, честно говоря, на этом Хьюго бы и остановился, но совесть это категорически не устраивало, поэтому спустя секунд десять тишины, за которые он так и не поднял взгляд на Осмунда, с улыбкой наблюдавшего за этой сменой приоритетов, с кровати донесся голос, который его обладатель пытался выдать за безразличный, звуча совершенно неубедительно даже по самым низким стандартам. — Нет, если ты должен идти… — Да пошутил я, Хьюго, успокойся. — произнес Прист, сжалившись над ним, затем чуть наклонился вперед, видя, как взгляд Фридкина против воли остановился на нем, и взял его за руку, надеясь, что в комнатах сотрудников Черного крыла не стояли звукозаписывающие устройства, и ни одна живая душа не могла уличить его в способности говорить следующие вещи следующим голосом. — Если бы я хотел уйти, я бы ушел, и дело тут не в долгах. Неважно, спать ты будешь или бодрствовать, кусать меня или тыкать пальцами в ребра, я просто хочу побыть с тобой, вот и все. Осмунд в принципе догадывался, что такой откровенной речью произведет на Хьюго определенный эффект, но он, чисто для записи, произнес ее не с этой целью, а просто чтобы тот понял. Но у Фридкина, как уже неоднократно было сказано, на все были свои законы. Поэтому Прист даже оглянуться не успел, а тот уже обнимал его ладонями за шею, целуя со всей благодарностью, которая у него была. Да, Осмунд осознавал, что ему все-таки придется хотя бы частично поступиться принципами. Он же не дурак. И раз уж так, то к чему сопротивляться? В конце концов, от одного раза ничего не будет. Ничего кроме очередной волны тепла, которая затопила все внутри, и очередной массовой истерии бабочек в животе. И улыбки, которую он почувствовал на своих губах после того, как положил руки на талию ее обладателя, притягивая ближе, и которую он, в свою очередь, вернул, просто чтобы ей одной не было одиноко. — Я был не готов, когда ты не смог удержаться, — проговорил Хьюго, глядя ему прямо, блядь, в глаза своим завораживающим, чуть расфокусированным взглядом, оправдываясь. И Прист, чисто из приличия и чтобы не выдавать собственного удовлетворения от такого решения Фридкина, кивнул с серьезным видом, зная, однако, что Хьюго увидел все, что он истинно чувствовал, у него в глазах. Может, этого было недостаточно, этой серьезности, может, он должен был стараться лучше. И тогда, может, взгляд Хьюго не изменился бы едва заметно, а сам он не стал бы говорить то, что все-таки произнес. — Я очень хочу кое-что сказать. И Осмунд, кажется, понимал, что после таких преобразований в мимике вариантов того, что было у Фридкина на уме в тот момент, не могло быть много. Или могло, просто все они слились в один, который поражал его и заставлял задерживать дыхание в неверии от того, что Хьюго, в самом деле, хотел сказать что-то подобное в его отношении. Это было невероятно, потому что, да, Прист не надеялся на то, что причуды его идиотского сердца смогут добраться до чужого, находившегося сейчас так близко. Он хотел услышать это больше всего на свете. Просто чтобы убедиться, что все это было не сном, чтобы почувствовать вновь сумасшедших бабочек, которые поселились внутри, чтобы испытать после этого не привычное раздражение, а настоящее счастье, на которое он особо за всю свою жизнь не рассчитывал. Однако это стало бы точкой невозврата. Список запрещенных фраз и действий в отношении Хьюго за последние несколько часов значительно уменьшился, но все еще не был пустым. И оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь вместо него Осмунд все-таки увидит пустой лист, и тогда уж он не станет сдерживать ни Хьюго, ни себя, он на весь мир будет готов закричать то, что хотел произнести Фридкин. Но только после конца их войны с Темором. Если он пройдет точку невозврата до этого, а затем случится что-то непоправимое… даже думать не хотелось о таком исходе. И Хьюго, кажется, увидел все его мысли у него в глазах, потому что его собственный взгляд превратился из полного надежды в понимающий и, может, даже смирившийся. Он кивнул и отступил на шаг назад, а затем и вовсе вернулся на кровать, опускаясь на подушку и в очередной раз кладя на руку голову, которая все никак не могла уснуть. — Но ты не одобришь, да? Тот кивнул, практически не имея сил на то, чтобы смотреть на потускневший взгляд, тусклость которого была полностью оправданна. Потому что у них даже не было плана, у них не было стратегии, не было верного способа победить Темор, не было гарантии. Прист, в свою очередь, не был уверен даже в том, что у них хотя бы был шанс. Способов, до противного простых, было два: хороший и плохой. В хороший он не верил. Но Хьюго не должен был знать ни о том, ни о другом. Он должен был верить. Даже если сам Осмунд не мог заставить себя почувствовать надежду, обречь на такое самого важного во всей его сраной жизни человека он не мог. И хоть это было тяжело, он постарался принять расслабленный и уверенный вид, изменить взгляд на тот, который обещал счастливый конец. Прямо как в Диснее. Затем взял Фридкина за руку и переплел их пальцы. Ему нужно было найти в себе хоть каплю веры, отыскать в душе, которая этого чувства, быть может, никогда и не знала, только чтобы через это прикосновение передать все найденное уже засыпавшему Хьюго, чтобы оно проникло в его сон и немного преобразило его теплыми лучами света. — Все будет хорошо, солнце, — второй рукой он почти неосознанно водил по чужим волосам, заставляя и себя поверить в свои же слова, — в конце концов, все обязательно будет хорошо. Просидев так около пяти минут и убедившись, что Хьюго спал, Осмунд осторожно выпустил его руку из своей и откинулся на спинку стула. Затем его взгляд упал на лежавшую около кровати книгу толщиной около двух сантиметров, отчего он против воли улыбнулся. Он вспомнил, как утром после ночи, часть которой была проведена в мотеле, обнаружил ее. Это было странное утро. С одной стороны, — сюрприз! — Голдрит снова был на ногах. С другой — сам Прист тогда лежал с Хьюго совсем близко. И пусть он еще не понимал и наполовину, как же серьезно влип, уже в тот момент чувствовал, что, да, пиздец, это было приятно. И казалось бы, еще страннее то утро быть не могло, но такое положение вещей держалось ровно до того момента, как он увидел книгу. — Питер Пэн? — спросил он тогда с улыбкой, наблюдая, как щеки Хьюго стремительно покраснели, а сам он быстрее нужного поднялся с кровати, поправляя одежду. — Пытаюсь читать. — И как успехи? — Вторая, — тот словно бы ненарочно отвернулся от Осмунда и словно бы ненарочно прошептал это число, вместо того чтобы говорить в полный голос. — Глава? — Страница. Усмехнувшись еще раз воспоминаниям, Прист открыл книгу примерно на середине. «Они оставались в неведении. Может, так было и лучше. Они прожили, по крайней мере, еще один счастливый час». Надо же было взгляду упасть именно на эту строчку. Осмунд не верил в подобные вещи. Не верил, что можно открыть книгу на рандомной странице, прочитать первую попавшуюся на глаза фразу, и это обязательно будет что-то значить. Потому он перелистнул ее на пару десятков листов назад. «Иметь веру — это почти то же самое, что иметь крылья». Он вздохнул. Затем посмотрел на Хьюго. Тот спал, по-настоящему спал, а не притворялся, и, кажется, сон его был спокоен и ничем не омрачен. Прист вернулся на первую страницу и, вздохнув на всякий случай еще раз, начал читать.

***

Прошло около часа. Осмунд не стал признаваться в этом даже самому себе, что уж говорить о ком-то третьем, но, кажется, он немного увлекся мысленными путешествиями по Кенсингтонскому саду. Он подумал, что будет нечестно, если он прочитает книгу до конца, в то время как Хьюго все еще будет на второй странице, затем выдумал на всякий случай еще пару хлипких оправданий и прочитал еще три главы. Время близилось к семи часам вечера. Хьюго все еще спал и даже не менял положения. Решив, что делать закладку для книги будет слишком, Прист подумал, что запомнит, на какой странице остановился, и без нее. Затем поднялся и бросил, наверное, двадцатый взгляд на Фридкина за последние полчаса, бросил первый за все время нахождения в комнате взгляд на плед, который сегодня многократно выручал их, сложил результаты наблюдений в голове и, взяв то, что последним попало под них, накрыл им Хьюго до плеч, после чего проверил наличие телефона в кармане и, убедившись в том, что тот все еще был при нем, вышел в коридор. До комнаты Кена он шел, оглядываясь через каждые несколько метров, словно каждый проходивший мимо сотрудник мог знать, куда он направлялся и с какой целью. Он понимал глупость такой паранойи, но ничего не мог с собой поделать, слишком высок был риск. Добравшись до пункта назначения, он, постучавшись перед этим, вошел внутрь. Знакомство их с Адамсом началось не слишком гладко, по мнению последнего, и вполне приемлемо, по мнению Осмунда, который, едва закрыв за собой дверь и представившись, начал объяснять Кену, почему его решение прикрыть Хьюго и соврать, что тот в момент проведения операции по поимке Икаруса находился рядом, было неудачным. Испуганный взгляд его не впечатлил, только заставил жалеть о том, что сил был не много. Было бы намного забавнее наблюдать за реакцией Адамса, если бы Прист не сдерживался в выражениях и был полон энтузиазма. Но, так как последние пару часов прошли в довольно расслабленном темпе, все, на что он был способен, — это описать восьмой круг ада по Данте, на котором мучались обманщики, с намеком на то, что подобное он мог устроить для Кена на земле. И после этого силы его совсем кончились, поэтому, рассудив, что нужная реакция была достигнута, он кивнул и, оглядевшись по сторонам еще пару раз, спросил, есть ли у Адамса принтер. Следующие пятнадцать минут Кен сидел, отвернувшись к стене, заранее получив от Осмунда предупреждение, что, повернись он и посмотри на монитор компьютера, все закончится быстро. Прист и сам старался туда не смотреть, только слушал жужжание принтера и молился, чтобы тот активнее наносил чернила на бумагу. Закончив, он посмотрел на результат. Ну и ужас. Однако мысль о том, что кое-кто будет об «ужасе» другого мнения, заставила губы расплыться в улыбке. И даже настроение будто бы стало чуть лучше, поэтому Осмунд поблагодарил Кена и попрощался с ним довольно веселым голосом. Видимо, веселый голос звучал как-то иначе в понимании Адамса, потому что ответное «пока, мистер Прист», донесшееся с его стороны, звучало так, будто в нем тот завуалировал вздох облегчения. Но Осмунд не обратил на это внимания, потому что его мысли были заняты совсем другими вещами, и если раньше он жалел, что в Черном крыле не было объектов, способных их прочитать, то теперь молился, чтобы за этот короткий промежуток времени они не появились. В таких опасениях он дошел до комнаты Хьюго, осторожно приоткрыл дверь и тихо вернулся на свое место около кровати. Даже за те двадцать минут, что он отсутствовал, Фридкин не поменял положения и потому продолжал выглядеть так же мило, как и когда Прист покинул комнату. «Выглядит, прямо как…», — подумал Осмунд и, не став продолжать эту мысль, усмехнулся, упрашивая эту усмешку не перейти в смех. Ему в голову пришла замечательная идея. Он был не уверен, что Хьюго отнесется к ней точно так же, но решил, что игра стоила свеч, поэтому вырвал из ближайшего блокнота чистый лист и взял с тумбочки карандаш. Оставалось лишь надеяться, что пальцы все еще помнили, как это делается. «Он будет в ярости», — весело подумал Прист и, посчитав это главным мотиватором к действию, приступил к работе.

***

— Мистер Прист… Через полчаса, которые прошли гораздо более мучительно, чем предполагалось, потому что пальцы, несмотря на все надежды и мольбы Осмунда, слушались плохо и вспоминали все забытое с трудом, в комнату заглянул Гэри и шепотом позвал его, за что Прист был благодарен. С него сталось бы ворваться внутрь так, будто бы комната Хьюго была карманной версией фестиваля в Рио. С барабанами и маракасами. Однако ни у одного человека, добровольно пришедшего на фестиваль в Рио, не было бы такого испуганного взгляда. Присмотревшись, он заметил в нем так же толику печали. Он постарался весь свой вопрос выразить глазами, чтобы уменьшить по максимуму вероятность того, что Хьюго услышит и вскачет с постели. — Вы должны кое-что увидеть. Поняв, что дело, видимо, было безотлагательным, Осмунд вздохнул и, предварительно достав из кармана то, что сделал в комнате Кена, положил это рядом с бумажкой, которой был занят все последнее время. Он надеялся, что за время его отсутствия Фридкин не надумает просыпаться, потому что ему, честно говоря, очень хотелось посмотреть на его реакцию относительно обеих вещей, оставленных им. Представив ее в голове, улыбнувшись этому и бросив на Хьюго последний взгляд, Прист вышел из комнаты, постаравшись оставить в ней всю теплоту, всех бабочек и прочее сопливое дерьмо. Однако надежды Осмунда на то, что Хьюго не надумает просыпаться, пока его нет, не оправдались. Возможно, это было оттого, что звук закрывавшейся двери проник в его сон и встревожил. Нет, звук был тихим, и нет, Хьюго не прислушивался. Но, может, кто-то, недолюбливавший Приста, специально устроил все так, чтобы тому было не суждено увидеть реакцию на небольшую шалость, которая ждала своего часа на тумбочке около кровати. Как бы там ни было, стоит отметить, что в своих предположениях о реакции Фридкина Осмунд ошибся примерно на семьдесят пять процентов. Тот, едва войдя во взаимодействие с реальностью, тут же понял, что чего-то не хватало. Теперь ему казалось, что, даже будучи спящим, он чувствовал чужое присутствие, а теперь ощущал его сильнейшую нехватку. Сперва Хьюго хотел расстроиться. Затем подумал, что у Приста и без него дохера дел, и тот просто расставил приоритеты. После этого расстроиться захотелось еще сильнее, но он постарался сдержаться, и это было правильно. Ведь вскоре его взгляд упал на тумбочку. Первой на глаза попалась она. Взяв в руки небольшой бумажный прямоугольник, он долго смотрел на него, все никак не отводя взгляд. Сколько он пролежал, гипнотизируя материальное подтверждение того, что Осмунд согласился сфотографироваться с котом на плече, сказать сложно. Но это было оправданной тратой времени, по мнению Хьюго и любого здравомыслящего человека, потому что, даже получив обещание Приста, он до конца не верил, что ради него, ради самого обычного Хьюго Фридкина кто-то жестокий и хладнокровный мог поступиться железными принципами и распечатать ему фотографию. Просто потому что знал, что Хьюго хотел этого чрезвычайно сильно. Стоит ли говорить, что все подобные логические умозаключения вызывали у него улыбку все время, пока он пялился на снимок? В груди словно поселился рой пчел, сердце стучало где-то в животе, и через каждые десять секунд он закусывал губу, стараясь сдержать все вышеперечисленные чувства. Этой реакции Прист и ждал. Что касается другого предмета, оставленного им… сперва Фридкин даже не заметил его, подумав, что эту бумажку он сам положил на тумбочку, предварительно написав на ней что-то глупое. Но, может, в этот раз кто-то, недолюбливавший Приста, все-таки решил по какой-то причине уступить. И потому послал в мозг Хьюго сигнал о том, что этот листок немедленно нужно было взять и развернуть. Он примерно представлял все намерения Осмунда, которые тот вложил в создание этого. Да, наверняка, среди них было желание немного подразнить и вызвать чувство, которое, по мнению Фридкина, выглядело, как чистое негодование, а, по мнению Осмунда, — как нечто очаровательное в своей неподдельности. И Хьюго сперва именно это и почувствовал, сразу говоря себе, что для приличия нужно было продержаться хотя бы пару минут, не примешивая к этому негодованию всего прочего. Он не знал, что Прист умел рисовать. Не знал, что умел рисовать милых котов и что справлялся с этим так хорошо. Однако в том, что тот был способен рядом с подобной уничижительной для достоинства картинкой написать «ты» и пририсовать маленькую стрелку, Фридкин не сомневался ни секунды. Котик получился очень милым. И на этом моменте Хьюго решил, что негодования было, пожалуй, достаточно, и можно было просто лежать, пялиться на рисунок и улыбаться. С одной стороны, он сам считал, что выглядел глупо, хоть его и не заботил такой ничтожный факт, пока он держал в руках это нечто, с другой… даже кто-то, недолюбливавший Приста и пославший на его долю все испытания сегодняшнего дня, смотрел на это и недолюбливал его уже как будто бы чуть меньше.