Every villain has a plan

Просыпался Прист на удивление легко. Ему казалось, что после полубессонной ночи этот процесс должен был быть намного более неприятным, но все подобные убеждения становились все незаметнее и незаметнее, потому что, чем острее он входил в контакт с реальностью, тем отчетливее ощущал присутствие на себе чужого тела. Или как минимум чужой головы, которая спокойно лежала на груди Осмунда и щекотала его мягкими волосами. Которые, стоит отметить, едва он приоткрыл глаза, зашевелились, и вскоре Прист потерял с ними связь. Однако стоило ему сфокусировать взгляд на том, что было перед ним, взгляду открылось лицо Хьюго, сверкавшее своей невозможной улыбкой. Тот, в свою очередь, теперь лежал на его груди, подложив руки под подбородок. Выглядел Фридкин довольно бодрым, что говорило о том, что его пробуждение имело место раньше, чем то же в исполнении Осмунда. В глазах его не находилось ни былой грусти, ни усталости, что Приста, несомненно, порадовало и заставило жалеть о том, что по дому у него не стояли камеры видеонаблюдения. Да, ему бы очень хотелось посмотреть на тот, как Хьюго лежал на нем, даже несмотря на то, что проснулся и больше его ничего в этом положении не держало. Это, наверное, побило бы установленный им же рекорд очаровательности. Тот тем временем, убедившись, что Осмунд выглядел готовым воспринимать речь, набрал побольше воздуха, чем позабавил его, потому что, ну в самом деле, это же получается, что все время сна Фридкин молчал. Если уж Присту случалось ночевать с Гэри, тот наутро отыгрывался за это обстоятельство по полной, так что систему эту он уже выучил и приготовился слушать. — Доброе утро, — радостно начал тот, но так же резко смутился, — как ты спал? Я тебе не сильно мешал тем, что я тут, на тебе…? — Доброе, принцесса, — Осмунд провел рукой по его волосам, не сдерживая улыбку, — ты смеешься, скажи честно? Это была самая охуительная ночь за последнее время, как раз потому что ты «тут, на мне». А ты как? — Чудесно, — Хьюго в ответ на такую реплику улыбнулся так, что сомнений не осталось: тот не врал, и ночь у него прошла именно так, как он говорил, — мне снился забавный сон, в котором мы смотрели «Зачарованную», и ты пел все песни наизусть. Осмунд целую минуту переваривал полученную информацию, еще какое-то время ее представлял. Пожалел об этом, затем набрал воздуха для ответа, выдохнул, ничего не произнеся, переформулировал все в голове и только после всех этих действий произнес: — Малыш? — Да? — Хьюго, казалось, ничего не смущало, он снова лег ему на грудь и улыбался с закрытыми глазами. — Ты это сейчас выдумал? Тот не обращал на затаившего дыхание Приста никакого внимания и только продолжал выглядеть так, будто все еще находился в каком-то чудесном сне. Или в том, который он сам считал чудесным, и в то же время в том, от которого Осмунда бы, в свою очередь, нихерово передергивало. Затем, однако, Хьюго, видимо, сжалился над ним и, поморщившись, словно не желая раскрывать эту правду, выдохнул: — Да. — Слава богу. Раздался тихий смех, затем он затих, и Фридкин поднял голову, продолжая, однако, смеяться глазами. И хоть первые пару секунд он молчал, те же глаза его что-то говорили. — На самом деле, если бы я знал, что с тобой так здорово спать вместе, я бы… — он прервался ненадолго, и в голове его за это время, как в компьютерном коде, произошли тысячи операций, но они ни к чему не привели, потому Хьюго был вынужден спросить, — а ты давно ходишь в тот бар, где мы встретились? Упоминания их знакомства всегда провоцировали Приста на самые разные чувства. Во-первых, заставляли улыбаться, как полнейшего придурка, и во-вторых, чувствовать, как постепенно пересыхало во рту, потому что знакомились они не в библиотеке и не в очереди в магазине, а в толчке бара. Да и занятие их тогда было отлично от того, чем обычно занимаются при знакомстве. Но из этих двух реакций он все же выбрал первую, потому что она была логичнее всего. Что до второй… с ней следовало разбираться по ситуации, наверное. — Ну так, пару лет, — прикинул Осмунд, надеясь, что память не подводила, — а что? — Я бы тогда начал ходить туда намного раньше. Хьюго улыбнулся так, словно только что выиграл какой-то словесный поединок, которые случались между ними довольно часто. Затем, порадовавшись тому, какую красивую подводку он сделал, чтобы выразить свое отношение к их ночи, сел и потянулся к Вазовскому, который то ли дремал, то ли хорошо притворялся. Как бы там ни было, от того, что его взяли на руки и переместили ближе к подушке, кот открыл глаза, но негодования или недовольства не показывал, только с абсолютно спокойным выражением морды поднялся на лапы, подошел поближе к Присту и лег ему прямо под бок. Осмунд постарался не задыхаться от возмущения. Или делать это, по крайней мере, не так очевидно. Он понимал, в конце концов, что к такому пора было привыкнуть, поэтому не стал прогонять Вазовского и только, поглядев на него с некоторое время, надеясь на чужую совесть и убедившись в ее отсутствии, перевел взгляд на довольного своей выходкой Хьюго. — Будешь после этого доказывать, что вы нихера не похожи? — Настроения что-то нет, — Фридкин нагло улыбнулся и прилег рядом. Стоило отметить, что улыбаться он практически не переставал, только посыл этой улыбки иногда менялся вместе с тем, как ему приходилось отвечать на разные реплики Приста, которому, впрочем, и этого было достаточно, потому он не стал сдерживаться и, перекинув руку Хьюго через плечи, прижал его к себе, удивляясь тому, какой неожиданной могла оказаться жизнь. Вот он лежит в одиночестве, мучаясь от бессонницы, и от скуки пересчитывает квадраты на обивке кресла напротив кровати, а вот лежит в окружении двух котов. Вообще-то оба они котами являлись не в полной мере, из-за человеческого и акульего начала, но походили на них весьма сильно. Хотя Осмунду в любом случае не понадобилось бы много причин для того, чтобы, глядя в потолок, произнести, улыбаясь «котенок» так, чтобы было понятно, к кому это было обращено. Однако если он думал, что отсутствие нужды в причинах для таких выражений было присуще лишь ему, то ошибался, потому что Хьюго, не открывая глаз, ответил: «Ты». И это было неплохой тактикой, потому у Приста сразу же как-то отпало желание развивать эту тему. — Рад, что ты счастлив, — сказал он, возвращаясь к тому, с чего они начали, а именно — к мнению о прошедшей ночи. — Даже нож под подушкой не пригодился. — Опять смеешься? В ответ Фридкин красноречиво рассмеялся, подтверждая такое предположение. Осмунд, конечно, немного приврал, когда говорил, что ночь была безупречной. Хоть сейчас ему отчего-то и было чуть легче, он прекрасно помнил, как засыпал под собственные мольбы о прощении. Однако глупо бы получилось, выболтай он сейчас все то, что пытался скрыть. И потому соврал. И ему даже не было горько от этого, потому что врал он за последнее время чрезвычайно много, и ложь эта начала сливаться в одну, расплываясь в сознании, словно масляное пятно посередине океана. — Не знаешь, который час? — спросил он нарочито безразлично, будто не собирался производить в голове вычисления, чтобы проверить, сколько времени у них осталось. Хьюго залез рукой под подушку и достал оттуда телефон, смотрел на него почему-то дольше нужного, затем быстро смахнул что-то с экрана и, произнеся: «Десять», лег обратно. — Дерьмо, я должен был выехать полчаса назад, — чертыхнулся Прист и сделал это еще пару раз мысленно и намного более изощренно, проклиная все на свете, в первую очередь — Голдрита, но, понимая, что кроме этих проклятий ему не было доступно ничего, — Хьюгс, надо вставать. Давай, я заброшу тебя на базу по дороге. Тот поколебался с десять секунд, и у Осмунда защемило сердце, потому что сейчас он собственноручно рушил один из последних их моментов. Хьюго об этом не знал, и оттого было еще хуже. Затем тот, правда, подняв голову и посмотрев на Приста немного выражением очень расстроенного котенка, пробормотал: «Ладно» и принялся вставать. — Эй, — как бы там ни было, уж минуту ебучий Темор мог подождать, и потому Осмунд, решив потратить ее с пользой, подцепил подбородок Фридкина, вынуждая посмотреть в глаза, — только не грусти, хорошо? Я знаю, что ты все еще злишься, что я не беру тебя с собой, но я просто… — Не можешь иначе, — кивнул Хьюго, опуская глаза, — знаю. Прист немного замялся. Знает? Вот так просто? Как-то это не сочеталось с фразами «я буду сражаться с тобой, даже если ты прикуешь меня к батарее, и мне придется отрезать себе ногу, чтобы освободиться, прямо как в первой части «Пилы». Он был уверен, что Фридкин выразился тогда как-то по-другому, но суть была такой же, это точно. Взгляд его почему-то сфокусировался на качавшейся за окном сосне, словно пытаясь убедить его, что он о чем-то забыл. Хьюго тряхнул головой и улыбнулся, поднимая глаза. Что-то было не так. — Но вообще-то… я проснулся на полчаса раньше, чем ты, и думал о всяком, пока пялился на то, как мило ты спал, и хотел сказать, что я тебе доверяю. Если ты говоришь, что так будет лучше, значит, так и есть. Я верю, — он пронзительно посмотрел ему в глаза, где Осмунд пытался разглядеть какой-то намек, который там, несомненно, был, но суть его от этого понятней не делалась, — что ты знаешь, что делаешь. Прист пытался изо всех сил. Но то ли Хьюго за эту ночь превратился в какого-то ебучего профессионала по скрыванию эмоций, то ли он потерял хватку, однако он не мог понять, что было не так. Такое смирение с тайнами и ограничениями очень напрягало и свидетельствовало либо о том, что у Фридкина также были свои тайны, либо о чуде. Осмунд провел рукой по его волосам, стараясь уличить во лжи, но, не преуспев, понадеялся на второе. Это его немного успокоило, и он списал все на закономерную паранойю. Оставалось только проявить хоть какую-то реакцию, что было еще одним испытанием, потому что Прист боялся ошибиться. Однако у него всегда был беспроигрышный вариант, который подходил почти ко всем ситуациям, потому он прибегнул к нему и теперь, целуя Хьюго, старался этим действием сказать хоть что-то правдивое, а именно то, что вчера вырвалось у него во время танца. Что поделать, если эта фраза была одной из немногих, которые не были ложью? — Пялился на меня? — спросил он, проводя большим пальцем по чужим влажным губам, чуть насмешливо улыбаясь. Фридкин задумался на секунду, затем поднял два пальца в знаке, который люди изображают, когда хотят акцентировать внимание на том, что говорят о чем-то маленьком. — Немножко. — выражение его лица тем временем поменялось на серьезное, словно от следующего ответа Приста зависело очень многое. — Ты же вернешься на базу после всех своих секретных дел? Он не смог сказать «нет». Правдой было то, что он в самом деле собирался вернуться. Все равно база будет лежать на траектории пути к пустыне, что мешает остановиться в ней ненадолго и просто посмотреть в последний раз на того, кого собирался оставить? Обнять его еще хоть раз, увидеть эту улыбку человека, который не подозревает, что это конец. Это будет справедливо, если перед тем, как несправедливо умереть, Осмунд позволит себе все это. — Да, — он постарался улыбнуться как можно естественнее, — конечно. Хьюго удовлетворенно кивнул, тоже улыбаясь естественно. Или тоже пытаясь. Прист не успел разглядеть, как следует, потому что тот опустил глаза на кота, а затем и вовсе начал подниматься с кровати. — Ладно, все, встаю, — произнес Фридкин с огромной долей нежелания выполнять сказанное, хмуря брови от этой противной необходимости. — Погоди, — неожиданно даже для самого себя окликнул его Осмунд, придерживая за локоть, — я думаю, от пяти минут ничего не случится. А ты? — Аналогично, — кивнул Хьюго после некоторой задумчивости. Прист улыбнулся, радуясь, что в голову к нему пришла такая неожиданная и потрясающая идея. Уж она-то, пожалуй, должна была заставить их забыть ненадолго обо всех неприятных вещах. Да и, подумав немного, он пришел к выводу, что это было правильно. В самом деле, нельзя же провести всего одну ночь без каких-то мразотных ограничений по типу «я не могу его целовать» и сразу после этого отправиться в путешествие в один конец? Это было бы не просто несправедливо, а несправедливо в кубе. Поэтому Осмунд, порадовавшись еще раз собственной идее, улыбнулся и кивнул на соседнюю подушку. — Супер. Тогда ложись. Хьюго нахмурил брови, не понимая, что тот задумал, но все же выполнил указание и лег, однако такое выражение быстро поменялось после того, как он ощутил, что с него сбросили одеяло, оставляя без какого-либо прикрытия. Этой ночью у них как бы… не было желания надевать на себя хоть что-то, поэтому да, от Приста требовалось только отстранить одеяло от его должностных обязанностей и приступить к выполнению своего плана, который начинался, разумеется, с прикосновения к чужим губам. Хьюго хоть и не понимал пока что, к чему все это было, тут же ответил, потому что ему не нужно было для этого много причин. И хоть уже через минуту он сообразил, что происходило, потому что руки Осмунда весьма красноречиво об этом говорили, блуждая по его телу, все равно не мог не спросить, просто чтобы послушать, что тот ответит на это. — Что ты делаешь? — произнес он, улыбаясь и неровно дыша, так близко они были друг к другу. Прист отстранился и усмехнулся, сгибая ноги Хьюго в коленях и разводя в стороны, чувствуя, как его штырило со взгляда напротив, который следил за каждым движением и чей обладатель, прекрасно зная ответ на свой вопрос, продолжать ждать, хоть и в небольшом нетерпении, часто и тяжело дыша. — Собираюсь учить кота танцевать чечетку, конечно, а ты о чем подумал? — спросил, в свою очередь, Осмунд, устроившись между его бедер и целуя куда-то в район солнечного сплетения. — Пожалуй… — Хьюго задрожал, чувствуя, как чужие губы то поднимались выше, то, напротив, опускались, касаясь участка кожи над тазобедренной костью, но все же нашел в себе силы продолжить, чтобы не давать Присту больше поводов для веселья, — как я уже сказал, ты знаешь, что делаешь, я доверяю тебе и все такое… Несмотря на то, что сам чувствовал сухость во рту такую, словно намеренно лишал себя воды пару недель, Осмунд тихо засмеялся куда-то в район шеи Фридкина, ощущая у себя в волосах его пальцы. — Такой себе ответ, расплывчатый. Если бы у Хьюго в тот момент лучше работала голова, он бы обязательно придумал какой-нибудь достойный ответ, а если бы с этим не вышло, сказал бы, что Прист совершенно нечестно над ним за это посмеивался. Но он понимал, что, начни он сейчас возмущаться тому, что над ним издевались подобным образом, а именно — доводили до состояния какого-то дурмана и при этом так улыбались реакции на это, словно сидели на представлении в цирке, это могло плохо кончиться, ведь сейчас Осмунд мог делать с ним все, что хотел. А Хьюго даже с закрытыми глазами понимал, что единственным, чего тот хотел, было помучить его подольше. Поэтому он решил, что, ладно, он будет играть по чужим правилам для собственной безопасности. — Засчитаешь за правильный? — выдохнул он, чувствуя продолжавшуюся атаку на шею, жалея, что в Черном крыле было не принято носить шарфы. Нет, серьезно, Кен ведь его засмеет. Гэри его засмеет. И все потому, что эта глупая организация придумала свой глупый черный дресс-код, который не включал шарфы! Однако Хьюго решил, что прямо сейчас это мало его волновало. Особенно после этого невыносимо медленного, насмехающегося, прекрасного «так и быть», которое донеслось со стороны Приста или со стороны колена Фридкина, тот не понял. Потому что расстояние между его коленом и Пристом, который с шеи переключился на него, было критически маленьким. Хьюго вообще-то плохо слышал звуки, раздававшиеся вокруг, но собственный тихий стон различить сумел, как и следовавшую за ним усмешку. Да пожалуйста, впрочем, если Осмунд так хочет посмеяться над ним, он не станет возражать. В конце концов, кто он такой? Хотя… если бы Фридкин сказал, что у него были на это силы и желание, он бы соврал. А так как вранье — это по сути своей плохо, а Хьюго всегда старался поступать наоборот, он не стал прибегать к этому. Только по этой причине он промолчал. И Прист, который губами блуждал где-то по внутренней стороне бедра, был здесь вообще не причем. И если все время до этого Фридкин еще мог воспроизводить в голове все эти мысли и пытаться защитить свое достоинство, то теперь он мог лишь стараться дышать. Каждый вздох словно застревал в горле, поэтому, да, занятие это было не из простых. А уж после того, как Осмунд прошелся языком по всей длине и соединил губы на головке, Хьюго перестал следить даже за тем, чтобы хоть иногда набирать в легкие воздух, потому что этот процесс протекал как-то без его вмешательства. И он мог только слушать протяжные звуки, доносившиеся из собственного горла. В голове был сплошной туман, в глазах — темнота, так как они зажмурились сами по себе еще минуту назад, когда Прист опустился вниз и исчез из поля зрения. Пытаться смотреть на него теперь Хьюго не решался, потому что был не уверен, что после такого зрелища выдержки его хватит надолго. Внизу живота приятно тянуло, и новые вспышки этого чувства проходили через все тело каждый раз, когда Осмунд брал особенно глубоко, заставляя до треска сжимать пальцами простыни. У Хьюго никогда не было солнечного удара, и он также никогда не пробовал даже самых легких запрещенных препаратов, но то, что с ним происходило… да, это было похоже на самый безумный трип из всех возможных. И хоть оставаться где-то в пределах реальности было исключительно тяжело, он чувствовал, что американские горки приближались к вершине. Он как-то в детстве катался на американских горках и хорошо запомнил, как медленно те ехали вверх и как стремительно срывались вниз. Боже, о чем он вообще думает? Прист тем временем словно не замечал того, что с ним творилось. Ну, Хьюго так казалось. На самом деле, прояви он большую внимательность, увидел бы, что не только его руки тряслись от напряжения и тот сдерживался изо всех сил. Однако не останавливался и продолжал доводить до исступления, а через какое-то время, чувствуя, что его усилия были не напрасны и имели самые очевидные последствия, чуть отстранился так, чтобы его губы все еще касались члена, и прошептал, не сводя глаз с его лица: — Давай, детка. Ты так близко. Хьюго в ответ на такое отпустил шумный всхлип и, как только Осмунд вновь начал распоряжаться ртом не так, как было принято в каком-нибудь высоком обществе, вцепился пальцами в его волосы, притягивая ближе, и тихо захныкал, вскидывая бедра вверх. Он ничего не имел возможности сделать с этим, потому что Прист, в конце концов, оказался прав. Он был близко. Спустя полминуты Хьюго услышал, как зазвенело в ушах. Это было странно. Странно, что он хоть что-то услышал после той волны, которая накрыла его с головой, заставляя выгнуться на постели и, наверное, закричать в голос. Глаза все еще были закрыты и, пожалуй, к лучшему, потому что видеть то, как Осмунд похабно облизывал губы, было бы в его состоянии слишком. Поэтому разум Фридкина, понимая, что теперь все управление было свалено на него, решил отключить все каналы связи с реальностью и просто подождать, пока Прист окажется с ним на одном уровне и обнимет со спины, прижимая к себе и убирая волосы со лба. Соображать Хьюго начал еще через пару минут, когда основная гуща темноты рассеялась и осталась только малая ее часть, однако и та распространилась по пространству и оттого была почти незаметной. Ему было так хорошо лежать в этой неге в окружении чужих рук, даривших ощущение покоя и безопасности. И до чего же не хотелось вставать. — Спасибо, — пробормотал Хьюго, желая выразить свою благодарность относительно последних событий, но неожиданно даже для самого себя продолжил фразу, — за то, что подошел ко мне тогда. — Ты про что? Все мысли Фридкина по поводу нежелания менять положение находили ответ в душе Осмунда, но он очень старался не поддаваться соблазну и не закрывать глаза. Даже собственное возбуждение чуть померкло, так хорошо было лежать вот так — без забот и тревог о будущем. Просто наслаждаясь этим тихим моментом, в середине которого Хьюго обронил эту странную фразу. Однако вскоре Прист сообразил, о чем тот говорил. — Бар, грязный сортир, — начал перечислять тот, обнимая чужую руку так, будто она была плюшевым медведем, — пьяные обмудки… — И умирающий от жажды Хьюго Фридкин, накачивавшийся водой из-под крана. — усмехнулся Осмунд, вспоминая все от начала до конца, не веря, что встреча в баре довела их до того положения, в котором они находились теперь. — Хотя, кажется, я начинаю понимать тебя. Спрятав у Хьюго в волосах быстрый поцелуй, он поднялся с кровати, предварительно накрыв его одеялом, и под непонимающий взгляд скрылся за дверью. Да, оказывается, такой род деятельности, как отсосать кому-то, — это вызывающее довольно серьезную жажду занятие. Знай он об этом раньше, поставил бы на тумбочку рядом с кроватью стакан с водой. Знай он об этом еще раньше, взял бы с собой в тот грязный сортир ту бутылку воды, которую потом, после встречи с пьяными обмудками вручил Хьюго, стоя рядом с машиной, крутя в пальцах ключи, а потом — пялясь на его фотографию и понимая, что это был полный пиздец. Под воспоминания Прист добрался до кухни и налил в стакан воды, осушил его, повторил эту же операцию только без последнего пункта и понес полный стакан обратно в спальню, где протянул его Фридкину. Тот посмотрел с глубокой благодарностью и тут же начал пить большими глотками. — Да тише ты, не торопись, — усмехнулся Осмунд, глядя на это и не веря в то, что ситуация была так похожа на их первую встречу. Закончив, Хьюго потянулся и поставил стакан на тумбочку, где он по идее должен был стоять с самого начал, окажись Прист чуть продуманнее. Тот тем временем сел рядом и потянул одеяло на себя. Еще пару минут они боролись за него, затем, сойдясь на ничьей, оказались лежать друг напротив друга, все еще тихо посмеиваясь после окончания очередной войны. — Плохое впечатление я произвел, да? — тихо спросил Хьюго, улыбаясь, все еще вспоминая тот вечер. Ему, видимо, тоже было непросто поверить в то, что все так сложилось. В жизни постоянно такое случается. Как только думаешь, что она тебя уже не удивит, она обязательно находит способ это сделать. И вот лежишь рядом с любовью всей своей жизни под одеялом, которое вы все-таки смогли поделить, улыбаешься, вспоминаешь все, что этому предшествовало, начиная с быстрого секса в толчке бара, и думаешь, как до этого дошло. Осмунд тем временем вскинул брови, стараясь понять очередное заключение, к которому Хьюго пришел. — Сам же знаешь, что это не так, зачем спрашиваешь? — Интересно увидеть тот вечер твоими глазами. — Ну что ж… — Прист усмехнулся, в самом деле прогоняя все картинки недельной давности в голове, вспоминая все в самых мельчайших подробностях, — начну с того, что ты не прав, первое впечатление было превосходным. — Почему? — Хьюго ничего не смог с собой поделать и потому заулыбался, понимая, что в его словах был подвох, однако спрятан он был под очень милой формулировкой. Осмунд помолчал немного, создавая интригу, предвкушая реакцию на свою следующую фразу. Она была правдивой и оттого еще более забавной, учитывая то, что повлекла за собой. — Потому что у тебя клевая задница, а именно на это я и смотрел в первую очередь, — наслаждаясь звуком чужого смеха, Прист позволил тихую усмешку и себе, путаясь пальцами в волосах Хьюго, который предпочитал смеяться, уткнувшись ему в плечо, — потом упомянутый кран с водой. Ну точнее я до тебя доебался, а ты посмотрел на меня, и я подумал: «Пиздец, он выглядит, как ангел». Дальше рассказывать? Он даже не удивился, почувствовав на губах поцелуй, потому только улыбнулся и ответил, считая, что это был подходящий момент для небольшой паузы. Просто чтобы с ее помощью передать какие-то определенные слова. Но подобрать их в такой сумасшедшей ситуации было трудно, поэтому все эти поцелуи и объятия имели место чисто из практических побуждений. Только и всего. — Сам догадаюсь, — произнес Хьюго таким голосом, словно собирался повредничать, но улыбка говорила все за него. Прист тем временем прикрыл глаза, вспоминая. Затем, поймав за хвост нужный отрывок их прошлой беседы, постарался сделать лицо как можно более серьезным и, не поднимая век, сказал, стараясь уговорить голос не сорваться от сдерживаемого смеха. — «Очень грязный пол». — Я был пьян! Фридкин тут же начал защищаться, как делал всегда, когда речь заходила о его словах, которые Осмунд находил смешными, или действиях, которые Осмунд находил очаровательными. Пальцы его снова начали искать способ ткнуть в чужие ребра, но Приста это веселило еще сильнее. — И мое любимое: «Вас не затруднит?» — Да Осмунд! Под смех, который вообще-то находил совершенно не оскорбительным и даже очень приятным слуху, Хьюго все-таки отвернулся к нему спиной, притворяясь человеком, которому только что профессионально разбили сердце. Он вынужден был признаться самому себе, что день, когда они встретились в Черном крыле, был потрясающим, потому что Фридкин тогда ни черта не помнил с прошлой ночи и был лишен удовольствия иметь в памяти фразы, которые сейчас цитировал Осмунд с таким энтузиазмом. А теперь они звучали в голове, и это было ужасно стыдно и глупо. Обычно, когда Хьюго делал что-то глупое и над ним смеялись, он чувствовал себя в высшей степени паршиво, но, когда это делал Прист, ему было, пожалуй, все равно. Он понимал, что тот не со зла, и в реакции его было больше умиления, чем насмешки. А делать что-то милое — это не страшно. Особенно когда милым это признает человек, который к этому слову относится с большой неприязнью. Однако прогнозы Хьюго на капитуляцию Осмунда сбылись довольно скоро, и он почувствовал, что его вновь обняли со спины, продолжая, однако, посмеиваться на ухо. Сохраняя сердитое выражение лица, тот, в свою очередь, развернулся к нему и обнял поперек груди, пряча на ней голову. — Мог бы еще тогда понять, что я плохой человек. — С чего бы тебе быть плохим? — буркнул Хьюго, не желая так быстро сдаваться и забывать про это представление с ним в главной роли. — Принудил несчастного мальчика к непристойностям, — Прист провел рукой по его спине, испытывая желание и улыбнуться, и закусить до боли губу, — не подозревая, что совсем скоро он станет моим. Фридкин тут же поднял голову, заглядывая ему в глаза. Ну конечно, он помнил их разговор в комнате Черного крыла. Осмунд тогда вернулся от Мартина, оставил Хьюго все эти синяки, затем они потрахались, и он, не удержавшись, обронил в его отношении притяжательное местоимение, быстро принимая безразличный вид, притворяясь, будто бы это вышло случайно. И теперь у него была возможность сделать все правильно. И если бы он не собирался ей воспользоваться, то не стал бы и начинать весь этот разговор, ключевым моментом которого было это тихое уверенное «мой». — Правда? — спросил Хьюго неверяще, забывая про все обиды и просто больше всего на свете желая услышать положительный ответ. И Прист, который пообещал себе больше не разочаровывать человека напротив, знал, что противиться этому не сможет. У него, в конце концов, было припасено одно огромное разочарование с таймером на сегодняшний вечер, значит, количество мелких косяков нужно было сократить, чтобы оно осталось единственным. Чтобы в апофеозе этого разочарования Хьюго вспомнил об их маленьком значимом моменте, когда Осмунд так легко, как будто это было чем-то сверхочевидным, признался, что считал его своим. Он поцеловал его, и, несмотря на то, что способностей, как у объектов Черного крыла, у Приста не было, время от этого его действия словно замедлялось, растягивалось, как растаявший мармелад, что было им вообще-то на руку, потому что оно подходило к концу. И никакая сила, никакое, даже самое сильное желание не могли его остановить. — Разумеется, — прошептал Осмунд в чужие губы, и хоть счастливая, незатемненная ничем улыбка напротив совсем к этому не располагала, продолжил, чувствуя, как свербело на душе, — теперь, наверное, можем идти? Но он, думая, что это расстроит Хьюго или испортит ему настроение, серьезно просчитался. Это Прист понял сразу после того, как Фридкин, сев ему на бедра, наклонился ближе к его лицу и прошептал что-то вроде: «Конечно, только буквально пять минут». Дословно это было или нет, Осмунд сказать бы не смог. В следующие пять минут он вообще ничего не смог бы сказать внятно, что было, впрочем, вполне ожидаемо.