Every villain has a plan

Собрались они на удивление быстро. Ну Осмунд этому удивился, по крайней мере, потому что он как минимум три раза предпринимал попытки потянуть время. Понимал, что ведет себя, как идиот, потому что только идиот и трус не может принять то, что идет навстречу, со спокойным лицом. Его лицо оставалось спокойным, однако это не помешало ему начать брызгать в Хьюго водой, пока тот пытался умыться, или зажать его в коридоре, целуя так, что тот просто не мог сопротивляться, или профессионально изобразить, будто он напрочь забыл, куда положил ключи от машины. Фридкин все это терпеливо принимал и даже не выглядел заподозрившим что-то неладное. Он, как и Прист, достойно держал картинку и притворялся. С кем поведешься, как говорится. Однако сам он не старался сделать хоть что-то, что задержало бы их ненадолго дома. Осмунд, в свою очередь, старался выглядеть не слишком этим разочарованным. Ему очень хотелось, чтобы в Хьюго проснулась тяга к ребячеству и он потянул время. Но тот смотрел почти снисходительно, пока цеплялся за чужие плечи, чей обладатель целовал его как в последний раз. И Приста это, без всякого лукавства, очень напрягало. Но он уже дал Кену понять, что разумнее было бы говорить правду, поэтому не волновался особо, зная, что у него появился еще один источник информации о передвижениях Фридкина. Даже кот. Даже кот словно принял его сторону и потому, решив помочь задержаться, заморочился и с абсолютно бесстрастным выражением морды нагадил мимо подстеленной газеты. Хьюго и на него посмотрел снисходительно, вызывая у Осмунда желание приложиться головой о стену. Однако тактика, стоило признать, оказалась действенной, потому что как минимум пять минут они провели, споря, кто это дело будет убирать. Прист аргументировал тем, что кот как бы был его. Хьюго отвечал, что таким Вазовский стал с его подачи. Когда он предложил поделить результат жизнедеятельности пополам, чтобы было честно, Осмунд не выдержал и молча отправился за инвентарем для уборки. В конце концов, они пришли к какому-никакому соглашению. Нет, оно заключалось не в том, чтобы размазать дерьмо на две аккуратные части и собрать. Просто когда Прист собрал все в совочек и собрался избавиться от него, Хьюго забрал совок и с видом чрезвычайно гордым понес сам. Даже ебучее дерьмо он убирал так, словно это было лучшим занятием в его жизни, улыбаясь и смеясь, глядя на нахмуренное лицо Приста и то, как часто тот закатывал глаза. Блядь, если бы только у них было время, он был бы согласен убирать говно кота десять раз на день. Но времени не было, и это было последнее мероприятие такого толка в его жизни. Однако Осмунд все равно посмотрел на Вазовского с благодарностью, потому что тот попытался, и он увидел это. Они за последние сутки вообще приноровились к этому взаимопониманию. Когда в квартире их не держало больше ничего, из нее пришлось закономерно выйти. Затем закономерно спуститься на лифте, закономерно используя поручни в нем не по назначению. Что они могли сделать, если их как будто специально устроили так, чтобы было удобно за них держаться, прижимая другого человека к стене с определенными намерениями? Последняя закономерная вещь случилась между ними уже в машине, а затем все они закончились, потому что целоваться и одновременно рулить — это неудобно и опасно. Сначала Прист, у которого все еще был не закрыт гештальт относительно Хьюго и Тейлор Свифт, поставил тот самый диск, про который в последнее время узнало слишком много людей. Но теперь это, честное слово, было совсем неважно. Нет, если про Осмунда после того, как его не станет, будут говорить, что он жизнь готов был отдать за возможность послушать Тейлор Свифт, это будет, конечно, неприятно. Но он переживет. Ему ведь будет все равно. Музыка, правда, играла недолго. Все время, пока машину наполняли звуки гитарных переборов и сопливых стихов, лицо Хьюго было каким-то напряженным. У Гэри, когда ему включали эту песню, оно было совершенно иное. Как и у Дирка. Кроме того, Осмунд знал, что, когда Фридкину что-то нравилось, выражение у него было другое. Совсем. Он даже не качал головой в ритм, как это делал Дирк. Поэтому Прист решил уточнить, точно ли Хьюго любил Тейлор Свифт, но не успел, так как тот первым потянулся к регулятору громкости и убавил звук до минимума. — Прости, — пробормотал он тут же немного смущенно и продолжил, не давая Осмунду вставить слово и уточнить, за что тот извинялся, — я просто хотел поговорить. Тот потратил пару секунд на то, чтобы выбрать между тем, что конкретно хотел спросить, и, придя к заключению, тяжело вздохнул. Ему очень не хотелось начинать эту тему сначала, но выбора не было. — Надеюсь не о том, о чем мы говорили вчера? — красноречивое молчание и опущенные глаза заставили Приста выдохнуть, стараясь справиться с желанием выразить раздражение каким-то более существенным способом. — Хьюго, я думал, ты уже понял, что… — Я просто хотел попросить рассказать про Ламию! — перебил тот, причем голос его был такой, словно его только что заподозрили в чем-то крайне неприличном. Затем он, однако, стушевался и принялся теребить пальцы, понимая, видимо, что отрицание его было каким-то слишком старательным, — а то, знаешь, не хочу выглядеть глупо. Кен же, наверняка, все прочитал и начнет выпендриваться, что он все знает, а я буду стоять и слушать, как идиот. Осмунду, который уже заготовил полную красок речь, пришлось выдохнуть набранный воздух. Все-таки стремление к знаниям нужно было поощрять. Даже если ты уже приготовился выкатить очередную лекцию о том, что лезть к Темору — это пиздецки непродуманно. Поэтому он немного растерялся, отмечая про себя, что уже второй раз за день Хьюго как-то слишком быстро для себя сдавался и уходил от нежелательной темы. Это могло показаться хорошим знаком, но Прист знал его уже достаточно долго, чтобы понять, что это был нихера не хороший знак. — Ламия? — уточнил он на всякий случай, хоть и услышал Хьюго абсолютно ясно, и, получив кивок, покачал головой, не зная, с чего начать и как быстро переключиться на тему, которая затрагивала исключительно Мону Уайлдер. — Что ж… Честно говоря, я сам не видел ее очень давно. Она эфемерна, это самое главное, ей ничего не стоит превратиться в стул, огромный самолет, муху или пыль. Всем, что есть на этом свете, она может обратиться. Однако человеческие качества, которые развиты у нее сильнее, чем у обычных людей, не покидают ее даже в самом неожиданном обличье, поэтому… — Осмунд? Тот посмотрел в сторону Хьюго и понял, что ничего из последних его слов тот не услышал. Он выглядел так, словно все это время, да и сейчас тоже, был где-то далеко в своих собственных размышлениях. Однако тон его был таким, что Прист и не подумал обижаться или злиться. — Ты же обещаешь вернуться? Осмунд мог видеть, что тот затаил дыхание. Это все было нехорошо. Но что конкретно ускользало от него, он не мог понять, только знал, что оно было где-то на поверхности, сверкая, как круги на воде, своей важностью и неотложностью. Но просить Хьюго показать было бы слишком подозрительно. — Да, — Прист замедлил ход машины, чтобы было не так опасно постоянно отвлекаться от дороги, стараясь взглядом как-то усмотреть, что скрывалось под пеленой легкой грусти на глазах Хьюго, — да, солнце, я ведь уже говорил. Почему ты спрашиваешь? Да, видимо, спроси Осмунд прямо, что Фридкин скрывал, это не привело бы ни к чему, потому что даже такую идею подступиться к сути медленными, короткими шагами тот определил и сразу же тряхнул головой, убирая из взгляда все нотки печали, которые сидели там. В руках они держали маленькие зеркала, что ловили солнечные лучи и сверкали, сигналя о том, что что-то было не так. — Просто так, — быстро проговорил Хьюго, пряча взгляд и переводя его в зеркало над панелью управления, затем оттянул воротник рубашки и поморщился, — у тебя не найдется какого-нибудь шарфа? — Зачем тебе? Фридкин посмотрел на него, желая удостовериться, что тот не шутил. Видя направленный на себя ответный взгляд, полный неподдельного непонимания, он решил, что, даже если Осмунд прикидывался, ему было нихера несложно показать самый заметный синяк на шее, поэтому Хьюго, не меняя выражения лица, оттянул воротник рубашки и еще минуту смотрел на то, как Прист самодовольно усмехался, тоже, пожалуй, забывая ненадолго о всех своих и чужих тайнах. — Не нравится? — произнес он лукаво, наслаждаясь видом. Хьюго действительно принадлежал ему и подтверждение этого, красующееся на его шее, очень импонировало Осмунду. И он знал, что Хьюго относился к этому так же. Пусть сейчас выражение его лица говорило об обратном. Однако это продолжалось недолго: тот вновь глянул в зеркало, долго рассматривал синяк, и вскоре на лице его появилась улыбка. — Вообще-то… — он еще немного помолчал, а затем закусил губу и именно в этот момент посмотрел на Приста, специально, видимо, отвлекая его от дороги этим зрелищем. — Напротив, пожалуй. Можно даже сделать так, чтобы было виднее. На этих словах он, нахально улыбаясь, расстегнул пару пуговиц на рубашке, открывая всю шею и ключицы. Осмунд посмотрел на этот вызов и, принимая его, съехал на обочину, замечая на горизонте здание базы. Ему очень хотелось производить противоположные действия, но он все же переборол себя и даже сумел выглядеть серьезно, пока застегивал пуговицы обратно. — Что? — невинно спросил Хьюго, хлопая глазами в наигранном удивлении, словно не догадывался, что к этому все и шло. — Не хочу, чтобы какой-нибудь Кен и еще сотня агентов пялились на тебя. Прист старался сохранять серьезный тон хотя бы потому, что он в самом деле был серьезен, как никогда. В нем все-таки было нихеровое собственническое начало, однако Хьюго, который наверняка знал это и только потому все это и затеял, желая за счет этого поразвлечься, не выглядел смущенно или расстроенно, что ему не дали покрасоваться своим засосом, напротив, тихо засмеялся, глядя на то, как сосредоточенно Осмунд застегивал его рубашку. Отсмеявшись и пользуясь тем, что они все еще стояли на месте, он потянулся к чужому колену. — Это только ваша прерогатива, мистер Прист. — Продолжай так шептать, и риск, что ты выйдешь из машины позже необходимого, станет невъебически высоким. — Только не это, — пробормотал Хьюго, закусив губу и приближаясь к лицу напротив, продолжая при всем этом нахально улыбаться. Осмунд вообще-то был совершенно не против устроить очередную задержку, особенно если суть ее была именно такой, на которую намекал Фридкин. Но он и так задержался сильнее необходимого. В конце концов, сколько не тяни время перед чем-то, чего ты изо всех сил не желаешь, его всегда будет мало. Можно лишь немного скрасить осознание того, что это практически конец, маленькими задержкам, которых он и так позволил себе слишком много. Поэтому он мог лишь коснуться губ Хьюго, проводя костяшками пальцев по щеке, стараясь не думать о том, что это был почти последний их поцелуй. И если Прист старался не показывать этого, то Фридкин, который словно чувствовал что-то или даже знал что-то, вкладывал в него все то же самое намного более очевидно. Он целовал жадно, срываясь на лихорадочные движения только для того, чтобы после замедлиться, замирая на несколько секунд в одном положении. Осмунд очень хотел спросить о капсуле, потому что чувствовал на каком-то подсознательном уровне, что Хьюго сможет ему ответить, причем не вопросом «что это?» Ему казалось, что тот знал, может быть, даже больше, чем он. Но, во-первых, Прист был чрезвычайно занят и не хотел прерываться, а во-вторых, не знать было намного легче. Однако через минуту-другую он понял, что снова сбивался с графика. Поэтому, оторвавшись от губ Фридкина и быстро чмокнув в лоб, Осмунд отстегнул его ремень безопасности и, дотянувшись до ручки, открыл дверь. — Все, вали отсюда, тебе еще досье читать, чтобы как следует утереть Кену нос. Дойдешь же до ворот сам? Мне здесь поворачивать. Хьюго кивнул немного рассеянно, однако уже через пару секунд непонятно каким образом сидел у Приста на коленях, обнимая за шею и целуя, вынуждая того обнять его за талию и, так уж и быть, ответить. — Я с твоей стороны выйду, это ничего? — возможно, «это ничего?» было не так уж необходимо, учитывая, что вопрос Фридкин задал уже на середине действия. Но Осмунду не жалко. Эта дверь ничем не хуже, чем та, через которую он предложил выйти Хьюго изначально. — Будь осторожен, окей? — тихо произнес тот, стараясь в эту короткую фразы уложить все свои мольбы, и вопросы, и еще кое-что, однако, подумав, решил, что для кое-чего теперь была отдельная формулировка. — и Хьюго… код 9, так ты вчера говорил, да? Ответом ему стала сияющая улыбка человека, продолжавшего сидеть на его бедрах и кончиками пальцев изучать его лицо. — Код 9, — прошептал тот зачарованно и счастливо, оттого что Прист использовал придуманную им фразу, — я буду осторожен. Только и ты тоже, ладно? Осмунд кивнул, с сожалением замечая, что Хьюго все-таки закончил то, что начал, и сполз с его коленей. Уже стоя на улице, он смотрел на него около десяти секунд, общаясь на своем излюбленном языке взглядов. Но Прист ничего не понял, потому что был в таком очень плох. Или просто не хотел понимать того, что Хьюго старался так отчаянно ему передать. Определить было тяжело, но, к счастью, тот избавил его от этой необходимости, произнося: — Ладно, до связи. — взгляд его стал серьезным, совсем не таким, каким был еще пару минут назад, когда они целовались, или каким был час назад, когда они на пару убирали кошачье дерьмо. Хьюго точно что-то знал. Иначе стал бы он в третий раз брать с Осмунда обещание? — Имей в виду, я жду тебя. Произнеся это, он закрыл дверь машины, направляясь к базе. Прист потратил пару минут на то, чтобы успокоиться, надеясь, что Хьюго не станет оглядываться. Возможно, он совершил большую ошибку, не спросив у него, что происходит. Впрочем, вряд ли тот ответил бы. Эту тактику игнорирования вопроса Осмунд знал хорошо, потому что сам за последние сутки использовал ее с десяток раз. Он выдохнул и завел двигатель. Что ж, по крайней мере, у него есть информатор в лице Кена. Значит, пока он будет отсутствовать, ничего не случится. Затем он вернется и, если Хьюго надумает делать что-то, чего делать не должен был ни при каких условиях, предостережет его от этого. А затем опасность уйдет, потому что все будет кончено. Ровная дорога, скорость и то, что у Приста была возможность эти две вещи соединить в одну, к удивлению, успокаивали. Теперь ему не надо было притворяться, внушая и Хьюго, и самому себе, что все было и будет дохера хорошо. Теперь он мог вдоволь пострадать вслух, рассказывая о том, какой сраной сукой была жизнь, коту. Но ничего такого почему-то не хотелось. Хотя Вазовский бы, наверное, понял его мысль. У него все-таки перманентно был такой вид, словно та же жизнь его неприятно помотала и любые изречения относительно ее подлости его не впечатлили бы. Однако отношение Осмунда к ситуации от этого не поменялось. Он чувствовал усталость и желание поскорее с этим закончить. Предполагаемый финал его, конечно, радовал мало, но если уж он необратим, то к чему изводить себя мыслями об этой неизбежности? Поэтому Прист по возможности не занимался этим. У него все-таки были дела поважнее. Не последнее место на таблице приоритетов, например, занимало нынешнее состояние капсулы. Оно по предположениям самым реалистичным должно было оказаться плачевным. Капсула представляла собой… капсулу. На взгляд Осмунда, по крайней мере, который с высокими технологиями, что к тому же были созданы с расчетом на объектов Черного крыла, был не то чтобы дружен. Они были друг для друга двумя людьми, которых поставили в одну команду и которые самой лютой ненавистью ненавидели командную работу. Поэтому в механизм действия капсулы он предпочитал не вникать. Достаточно было знания о том, что она была способна обеспечить Голдриту каникулы в неприятном месте, как в прошлый раз, или смерть, как в этот. И все бы ничего. Казалось бы, нажать на кнопку — это не так уж и сложно. Это было легче, чем обезвредить Барт, заставить Джентли замолчать, разбудить Молоха или образумить хоть на пару минут Мартина. Но ничего из этого не стоило бы жизни. Хотя насчет Барт Прист был не уверен. И все-таки это было вероятным событием, а в случае Темора — обязательным. Как это дерьмо работало, он не знал, но последовательность собственных действий и результат были им усвоены еще в прошлый раз. Нажать на одну кнопку — объект будет поглощен. Нажать на другую — капсула самоуничтожится вместе с ними. И в качестве неприятного бонуса, того, кто нажал кнопку, будет ждать та же судьба. Потому что сделать это дистанционно было невозможно, а такое тесное взаимодействие с этим механизмом, каким бы не было его действие, гарантировало, что живым из этой затеи не выйти. Видимо, для того чтобы убить Голдрита, нужно было приложить нихеровую силу, с которой человеческое сердце не могло справиться. Да, этот мудак и здесь сумел выйти победителем. Отправить на это любого из своих ребят Прист бы не согласился. В прошлый раз об этом не шло и речи. Они были в очевидном проигрыше, вокруг полыхало пламя, стреляли лазерные лучи, и присутствовали еще многие вещи, выдернутые из отдела страхов всей его команды, которая, как оказалось, единогласно любила фантастику и потому боялась довольно экзотических и чрезвычайно убийственных вещей. Черт, он все еще помнил, как перед ними, словно из ниоткуда, появился гигантский паук, плюющийся кислотой, и как Гэри после этого посмотрел на него так, что стало понятно — этот был его. Пожалуй, та битва была одной из причин, по которым они переквалифицировались в любители Диснея. Там подобных персонажей было в разы меньше. В любом случае, в один момент капсула оказалась у Приста в руках. Глядя на торжествующего Голдрита и его ручных придурков, он делал выбор. Было бы так просто нажать на обе кнопки и закончить с этим. Но Осмунд испугался. Да впрочем, нет, не испугался, но просто умирать ради какого-то вонючего объекта, по его мнению, было чересчур. Потому он нажал лишь на одну и таким образом заточил Темор на неопределенное время. Тогда ему было насрать — на два дня или на два года, потому что за спиной были раненые ребята, впереди — уебская улыбка Голдрита, а по сторонам — самые разные машины для убийств. Порадовавшись тому, как вышеупомянутая улыбка медленно померкла, но менее уебской не стала, он отбросил капсулу в ближайшую пещеру и решил, что все было кончено. Да, у него были мысли отправить ее на дно океана или в самый глубокий на свете колодец. Но ничего подобного по близости не было и, в конце концов, смотря правде в глаза, стоит признать, что, выберись Темор, такая мелочь как дно океана не остановила бы их. И теперь он рулил прямо навстречу своему прошлому, самому темному пятну из всех, что были на его истории. Теперь у него было больше мотивации умереть, потому что было, ради кого. Вот уж этого Прист от себя не ожидал. Но поделать с этим ничего уже не мог. И к тому же… так как у него было время подумать о многом, он подумал о том, что сделал бы, если бы знал, как все сложится. Пошел бы он в таком случае в тот бар тем вечером? Стал бы он рисковать и приближаться к Хьюго так сильно? Осмунд посмотрел на дремавшего на соседнем сидении кота, вспомнил все, через что они прошли за эти несколько дней. Подумал еще немного, все-таки времени у него было достаточно, и решил, что да. Стал бы. — Сегодня даже без посягательств на мои колени? Или эта акция действительна, только когда в машине присутствуют посторонние? — спросил он, просто чтобы разрядить обстановку и выбесить Вазовского, мешая спать. — Я так и думал, юноша. Кот смерил его раздраженным взглядом, приоткрыв один глаз, затем вздохнул так, что шерсть приподнялась, и, тяжело поднявшись, словно на плечах его, если они, конечно, есть у котов, лежала тяжесть всего мира, забрался на колени Приста и плюхнулся, сворачиваясь клубочком. Как лучше было это понимать, Осмунд не знал, но был уверен, что этот жест, возможно, в самый первый раз носил дружелюбный характер. Поэтому он улыбнулся незаметно, надеясь, что кот этого не увидел, и вновь обратил внимание на дорогу, смотря на то, как трава по ее краям начинала редеть, переходя в сухие маленькие кусты. Уже через полчаса он стоял посреди пустыни. У Голдрита, видимо, был свой пунктик на песок и засуху, раз всякое место, где он отмечался, именно таким и было. Вообще Прист рассчитывал добраться намного позже, а теперь особо не верил глазам, видя, что с Хьюго он расстался каких-то два часа назад. Возможно, следовало ехать медленнее. А то как-то неважно он чувствовал себя здесь. Впрочем… быстрее начнешь, быстрее закончишь, вроде так говорят. Поэтому он не стал расстраиваться и отправился в сторону пещеры, стараясь не оглядываться по сторонам, потому что ему казалось, что отовсюду на него смотрели фантомы. Кот тоже не ободрял. Только сидел на плече и вызывал желание сделать замечание относительно когтей. А Осмунд ведь предлагал ему подождать в машине, но тот посмотрел так, что он почувствовал себя кем-то очень недалеким, и, как следствие, сидел теперь на его плече, ставя, видимо, своей целью проверить футболку, а затем и кожу Приста, на прочность. В пещере, ожидаемо, было прохладно. Обстановка также была не слишком воодушевляющей: где-то висела паутина, под ногами валялись осколки камней. Все это шуршало, лезло в лицо и словно норовило заставить покинуть неприятное место. Будто бы эта пещера понабралась от Голдрита той мразотности, пока он сидел в ней, и, что немало важно, особой нелюбовью к Осмунду также поделился с ней он. Но так как все эти размышления смахивали на шизофренические, и ему в принципе было насрать на то, что думала о нем какая-то пещера, Прист принялся продвигаться вглубь, надеясь все-таки, что она не перейдет на рукоприкладство, но голову на всякий случай пригнул, советуя и Вазовскому поступить так же. И вот через пару метров он заметил слабый отблеск. Подойдя ближе, Осмунд убедился — это была она — непрочная идиотская паскуда лежала на земле и сияла своим металлическим блеском, хвастаясь тем, что с ее подачи в жизни Приста сейчас происходил полный пиздец. Он наклонился за ней и, едва прикоснулся, вспомнил, как она тяготила руку еще тогда, в первый раз. Буквально на пару секунд все вокруг стало объято пламенем, но Осмунду этой секунды хватило с головой. Потому он сжал ее покрепче и отправился назад. В пещере было прохладно, но эта дрянь жгла руку так, будто ее пекло на солнце не меньше трех часов. Однако на вид она была более-менее целой, что не могло не радовать. Потому что искать в Черном крыле специалиста по таким вопросам и делать это так, чтобы об этом не узнал глава Черного крыла, по мнению Приста, было сомнительным удовольствием. Хоть он таким ни разу не занимался, начинать как-то не хотелось. Поэтому, наполнившись самыми искренними надеждами, он погрузил капсулу и кота в машину, сел за руль, подождал, пока Вазовский на просьбу пристегнуть ремень безопасности повернется к нему задницей, и отправился в обратный путь. В дороге было скучно. Сперва Прист, уже привыкший к этому, начал думать про Темор и все, чем ему грозило их уничтожение. На половине пути он, правда, решил остановиться. Конечно, все эти мысли посещали его голову без разрешения как такового, однако он решил постараться избавиться от них, потому что они, ко всем своим недостаткам, нихерово угнетали. Все размышления и печаль Осмунда разделял кот. А может, ему было насрать, и он думал о чем-то своем, но выражение морды у него было в любом случае красноречиво удрученным. Прист поглядел на него с несколько секунд и делал бы это дольше, если бы не вел машину. Дело в том, что смотреть на то, как Вазовский пытался его взгляд игнорировать, хоть и замечал его, вне всяких сомнений, было забавно. — Почему у тебя вечно такое лицо, словно тебя скрестили не с акулой, а с моим школьным учителем истории? — не выдержал Осмунд, усмехаясь. И почему раньше это сравнение не пришло ему в голову? Оно казалось не просто удачным, а таким, какое невозможно переплюнуть. — Тот тоже вечно ходил с таким выражением, будто ему везде мерещился запах дерьма. Возможно, кстати, так и было, он всегда слыл тем еще параноиком. Кот ничего не ответил. В глубине души Прист все еще надеялся, что когда-нибудь тот заговорит. Ему просто хотелось, чтобы его теория относительно способности Вазовского говорить подтвердилась. Он бы в первую очередь научил его называть Хьюго принцессой. Неожиданно в голову ворвалась идея. Они ведь были похожи — он и кот — разделяли большинство взглядов на мир. А Осмунд был в том настроении, в котором было бы уместно его позлить. — Знаешь, что я делаю, когда Гэри грустно? Ну конечно знаешь, — кивнул он сам себе, наслаждаясь тем, как морда кота приняла испуганное выражение, — признавайся, включить тебе Тейлор Свифт? Вазовский заглянул ему в глаза, делая вид, будто только что осознал, что говорили с ним, чтобы списать свою былую молчаливость на незнание, а не грубость. Но было поздно, Прист чувствовал, что не остановится. Они действительно были очень похожи. И кот знал, что конкретно ему предлагали, потому что неоднократно становился свидетелем того, как Осмунд крыл творчество Тейлор самыми отборными выражениями. — Окей, только ради тебя. «Только ради него», — напомнил он себе, чтобы как-нибудь случайно не допустить мысль, что он был не против снова услышать ту идиотскую песню. — И не говори потом, что я плохо с тобой обращаюсь. Именно это кот и сказал бы, будь у него возможность. Черт, он бы даже запарился и обратился в специальное общество защиты котов, потому что основания у него были серьезные. Прист тем временем поставил диск и выбрал наугад песню. В конце концов, разве не может он позволить себе что-нибудь безумное настолько в последний день на земле? Taylor Swift - We Are Never Ever Getting Back Together Дисковод зажужжал, и в следующую секунду из него стали разноситься звуки гитарного перебора. Эта песня была бодрой и даже, пожалуй, веселой. — Круто, да? — усмехнулся Осмунд, глядя на прижавшего к голове уши кота, довольный своей выходкой. Вообще суть песни была грустной. Ну, история ее прослушивания, по крайней мере. Они слушали ее, конечно, множество раз, наверное, даже больше миллиона. Но только единожды текст сочетался с ситуацией в реальности. Гэри тогда повздорил с Моникой. Точнее будет сказать, что Моника повздорила с Гэри, потому как назвала его придурком, который ничего не мог воспринимать всерьез. Прист не то чтобы был хорошо с ней знаком, но он знал, по крайней мере, что Гэри был клевым и добрым. И если какая-то сучка этого не заметила, что им оставалось? Только поставить песню по типу этой. И слать Монику куда подальше. Гэри тогда пришел в себя довольно быстро под воздействием мелодии, от которой Приста передергивало. Хотелось открыть окно, высунуть голову наружу и закрыть его. Да, знал бы Гэри тогда, что ждет его дальше… знал бы Осмунд… впрочем, скажи ему кто-нибудь, что он будет считать Мартина лучшим вариантом для друга, чем была Моника, он бы скорее всего не справился с управлением и убил бы их, врезавшись в неудачно подвернувшееся дерево. Он ведь обещал ему поймать Инкубус. Технически, он пообещал это Хьюго, а тот, в свою очередь, пообещал Гэри, но суть не менялась: теперь Прист не сможет сделать этого в любом случае. Он много чего не сможет сделать вообще-то. И этого, пожалуй, никто не поймет. Ни Гэри, ни Хьюго, ни остальная команда. Они будут в ярости. И никак им не объяснишь, что другого выхода нет. Осмунд так отчаянно надеялся, пока ехал в машине, а где-то на заднем фоне голос Тейлор Свифт разрывал динамики. На то, что у всех этих людей хватит сил его простить. Теперь слушать песню спокойно не получалось. Даже обреченное выражение морды Вазовского больше не веселило. Музыка напоминала о Гэри, а дальше мысли складывались в цепочку неутешительных картинок с изображением последствий его решения. Он потянулся к нужной кнопке и приостановил песню, поймав благодарный взгляд кота. Сразу стало как-то тоскливо. Точнее еще тоскливее, чем было, а это была уже опасная черта, потому Осмунд, чтобы как-то уравновесить баланс, щелкнул на другую кнопку, переключаясь на радио. Из всех волн ловила лишь та, на которой играла песня с красноречивым названием «Our time is running out». Прист подавил желание как следует чертыхнуться. Они все сговорились что ли? На кнопку выключения звука он нажал так, будто причина всех его проблем крылась именно в этой маленькой паскуде. Хотя машина была невиновата. Он вообще-то очень ее любил, несмотря на то, что ничего необычного в ней не было, и они успели привыкнуть друг к другу и сработаться. Именно из-за этой взаимной привязанности и было так тяжело думать о том, что и с ней придется расстаться. Осмунд немного приоткрыл окно, вдыхая чистый горячий воздух, в котором витали запахи полевых трав, солнца и дорожной пыли. До чего же здорово. Стало немного легче. Кот щурился от яркого света, дорога все еще была ровной, по бокам ее была пустота полей, заполненная яркими цветами, качавшимися на длинных стеблях под легким дуновением ветра, живущими в своем мире, который люди, должно быть, считали утопическим: никакой боли, ненависти, крови и несправедливости. И, несмотря на спокойствие, чего-то все же не хватало. Не понимая, чего именно, Прист взял в руку рацию, крутя ее в пальцах без всякого умысла, просто чтобы голова сосредоточилась на размышлениях, и они к чему-нибудь привели. Вскоре он понял, что уже с некоторое время нажимал кнопку связи, настроившись на определенную волну. Еще полминуты ему потребовалось, чтобы понять, с кем пальцы неосознанно, без всякого разрешения предприняли попытки соединить его. Это было неожиданно, потому что Осмунд вообще-то не собирался делать ничего подобного, однако останавливаться не стал и лишь быстро принялся соображать, чем свой звонок оправдать. Как оказалось, на это у него было около двух секунд, а дальше шипение прекратилось, что свидетельствовало об установившейся связи. Из вариантов, которыми можно было начать разговор, он выбрал самый привычный: — Хэй, принцесса. Из рации вновь последовало шипение и шорох, будто кто-то торопливо прятал ее в карман. Он подумал, что соединение разорвалось, но через полминуты ожидания понял, что это было не так, чему и усмехнулся. — Нет, это не… боже… — раздалось сдавленно из рации, затем послышался хлопок, быстрые шаги и тяжелый вздох. — ты это специально? — Специально что? — не понял Осмунд, как и то, почему голос Хьюго был таким обреченным. У него вообще-то и в мыслях не было как-то обидеть его. — Это же… — раздался еще один вздох, и Прист, даже не видя Фридкина, понял, что тот устало потирал переносицу, — я был с Кеном в одной комнате, рация зашипела, и я, уверенный, что ты помнишь наш разговор о всяких «принцессах» и знаешь, что я не один, не будешь… Осмунд изо всех сил сдерживал усмешку. Черт, вполне возможно, знай он о том, что Кен рядом, все равно поступил бы так. Однако это было неподходящее время для приступа мудачества, поэтому он умолчал об этом и перевел дыхание, концентрируясь на том, что Хьюго был расстроен, и чужой смех ему не помог бы. — А теперь ты один? — Да, — вздохнул тот, голос его не изменился и веселым точно не стал, что заставило Приста поскорее перейти к той части, где он по идее должен был извиниться, — теперь один. — Черт, солнце, прости, я не хотел тебя обидеть или вогнать в неудобное положение. Честно говоря, я даже не понял, как набрал тебя. Просто в один момент рация уже была у меня в руках, а на другом конце был ты, и я совершенно позабыл, что ты на громкой связи и что ты супер-босс. — он немного грустно усмехнулся, понимая теперь причину своего действия, не видя смысла ее скрывать. — наверное, мне просто хотелось услышать твой голос. В ответ раздавалась тишина, и Осмунд успел пожалеть, что вообще заговорил об этом. Вполне возможно, что звучало это глупо. Вообще-то такие признания относились к разряду запрещенных и чрезвычайно сопливых, но он просто подумал, что… наверное, это было тем, что говорят, когда хотят сказать кому-то, что он важен. И что это может быть мило. Хьюго ведь нравились милые вещи. Хотя, вероятно, это было не совсем правдой, раз уж тот продолжал тяжело молчать, заставляя Приста жалеть, что вокруг не было ни одного моста, с которого он мог бы спрыгнуть. Если бы Осмунд был с Хьюго в одной комнате, он бы знал, что тот стоял, прислонившись лбом к двери, закусывая губу и улыбаясь так, что сводило скулы. Но он не знал и потому старался как можно скорее придумать способ завершить звонок, который напоминал о том, какой он был идиот. Но Фридкин, видимо, понял, как все выглядело и звучало, и потому, спохватившись, хотел было начать объяснять расстроившемуся, наверняка, Присту, что он не злился, что все это было неожиданно, только и всего, но его перебили до того, как он успел начать. — Слушай, если тебе так сильно это не нравится, я могу перестать, — не выдержал тот, понимая, что глупо было запарывать впечатление от последнего дня использованием дурацких прозвищ, — я просто думал, что, может, в глубине души тебе приятно, когда я зову тебя по-всякому, да и во всех фильмах, — он запнулся, понимая, что взял эту фразу из лексикона Хьюго, — во всех фильмах это считается… — Милым, — закончил тот за него, и теперь в голосе его слышалась улыбка, вгонявшая Осмунда в легкое недоумение, — ты прав, это действительно приятно, и на самом деле каждый раз, когда ты используешь что-то такое в качестве обращения, у меня словно… пчелы внутри, и все такое, и становится тепло, и еще… — он вновь замялся, теряясь в выборе слов, которые можно было использовать для описания своих чувств. У него вообще-то всегда было плохо с литературой и всеми этими эпитетами, но Хьюго надеялся, что Прист его понимал, — это так глупо… я даже не знаю, почему среагировал так на твой звонок, Кен ведь, наверняка, все понял еще вчера, когда ты пообещал убить его, прикрой он меня еще хоть раз. — выпалил Хьюго на одном дыхании, затем набрал в легкие воздуха, восстанавливая баланс, и продолжил уже медленнее, — прости, я немного не в себе. Мы искали Ламию, и я, наверное, повел себя не очень профессионально, и она… я, в общем, напугал ее, и она напала, но все уже в порядке, я… точнее Кен поговорил с ней, и оказалось… — Напала? — тут же перебил Прист, еще не зная подробностей, но уже представляя, как расправится с этой гадкой девчонкой, которая явно была не в курсе, к кому полезла. — Нет! — поспешно выпалил Хьюго, реакция которого получилась такой же быстрой, как и у Осмунда, так как он сразу догадался, что тот уже продумывал в голове план уничтожения Моны, — то есть, да, но я сам виноват, повел себя, как придурок. Кто еще тянется к пистолету, когда нужно проявить спокойствие и рациональное мышление? Прист тихо выдохнул, немного расслабляясь. Раз голос Хьюго был не таким, как у человека, который испытывает физическую боль, можно было переживать не так сильно и отложить убийство Ламии на более позднее время. Впрочем, негативные чувства в его голосе все же присутствовали. Распознать их характер более глубинно было проще простого, потому что Осмунд уже много раз слышал, как Хьюго говорил о собственных решениях, считая их и себя соответственно глупыми. И, как бы он не притворялся, все эти много раз, с самого начала, ему эти интонации не нравились. — Забей. Ты же не то чтобы очень долго на этой должности. — Прист говорил ободряюще, слушая тишину на другом конце, надеясь, что все его попытки Хьюго улавливал и соответственно ободрялся. — знал бы ты, сколько раз мне приходилось давать по рукам своим за несдержанность, когда их только присоединили ко мне. — затем уже против воли голос его сделался обеспокоенным, ну и в конце концов следовало бы проявить какое-то участие относительно инцидента с нападением Моны. — ты в порядке? Она тебя не ранила? — Осмунд не знал, достаточно ли участия было проявлено с его стороны, потому просто на всякий случай решил еще сильнее показать, что ему было не все равно, — хочешь, я убью ее? — Осмунд, нет. Тот усмехнулся категоричности, прозвучавшей с другого конца рации. Да, все-таки Хьюго действительно не находил действия Черного крыла правильными. Оставалось только гадать, куда это его, в конце концов, приведет. — Просто пытаюсь быть милым. Прист вообще-то уже выучил, что употребление слова «мило» обеспечивало ему практически полную безнаказанность. «- Не называй меня принцессой. — Просто пытаюсь быть милым» «- Поставь меня на пол. — Просто пытаюсь быть милым» «- Не беспокойся за меня. — Просто пытаюсь быть…» — Все хорошо, не беспокойся, — тихо засмеялся Хьюго, прерывая поток мыслей Приста и подтверждая его теорию о том, что даже самый воинственный настрой можно было сбить одним словом, — так вот, ты же не дослушал! Именно Мона помогла Дирку исчезнуть в ту ночь, и она сказала, что ей об этом сказал голос в голове, и она должна была сказать, что Дирк должен найти мальчика. Представляешь?! Видимо, такой объем информации после полного ее отсутствия приводил Фридкина в восторг, даже несмотря на изменившееся отношение к Черному крылу. Осмунд слышал, как тот звучал то громче, то тише, что свидетельствовало о ходьбе по комнате туда-сюда. Но как бы он не был рад за своего супер-босса, воспринимать его доклад в таком темпе был не готов. — Слушай, давай я приеду, и ты мне на пальцах все покажешь? Я в толк не возьму, кто и что кому сказал. — Так ты приедешь? — тут же отозвался Хьюго, звуча так же, как и утром, когда Присту показалось, что что-то было не так. Голос его был таким, словно он созванивался с синоптиком и уточнял, собирался ли пойти дождь, глядя на чистое небо. И если в первый раз Осмунд решил проигнорировать такой тон и не наводить лишних справок, вызывая ими лишние подозрения, то теперь не мог удержаться. Что-то очень похожее на то, что обычно называют плохим предчувствием, сидело в груди и сигналило так, будто он заснул на светофоре, а позади находилась сотня машин с людьми внутри, которые очень куда-то спешили. — Я же обещал, — произнес он непонимающе, словно один он во всем мире чего-то очень важного не понимал и радоваться такому обстоятельству точно не мог, — Хьюго, ты спрашиваешь об этом уже… — Извини, кажется, мне пора бежать. Я слышу, как Кен зовет, наверное, что-то срочное. Будь осторожен и… — в трубке раздалась тишина, за которую Прист хотел успеть сказать, что никакой Кен Хьюго не звал, но тишина как назло получилась слишком завораживающей, она стала теми тремя секундами, за которые все напряжение рассеялось, будто ничего не происходило. А Осмунд по такому очень соскучился. — здорово все-таки, что ты позвонил. Прист хотел сказать, что он просто пытался быть милым. Но как-то слишком тяжело представлялась такая простая фраза в голове. Поэтому он сглотнул, чтобы не звучать слишком красноречиво подозрительно. — Смотри, Хьюго, я хорошо помню одну сказку, где у деревянного мальчика каждый раз, когда он лгал, вырастал нос. Твой нос мне нравится, поэтому я хочу быть уверенным, что он не вырастет к тому моменту, как я вернусь. — Пиноккио? — Без разницы. Главное — это мораль, а именно то, что не стоит пиздеть. Но тот словно не замечал его волнений. — Только нос нравится? — наигранно расстроенно произнес Фридкин, выходя из комнаты в коридор, о чем говорило ставшее более сильным эхо. — И все остальное, — усмехнулся Прист, но собрался, чтобы не казаться несерьезным, — буду через полчаса. И, не дожидаясь ответа, разорвал соединение, чтобы вот так вот сообщить Хьюго, что с ним лучше не шутить. И чтобы он немного расстроился, если такое положение дел вообще могло его расстроить. Потому что Осмунд все-таки придерживался принципа «глаз за глаз». Примерно через пять минут езды, которая уже не вызывала такого чувства спокойствия и обособленности от всяких там Голдритов и прочего, у Осмунда зазвонил телефон. Ему это не понравилось по нескольким причинам. Во-первых, гражданский номер, а звонили именно на него, был строго засекречен, и знали о нем лишь самые приближенные люди. Прист вообще пользовался телефоном крайне редко. В последнее время их взаимодействие, правда, участилось. Последнее время — это начиная с того момента, когда он сфотографировал Хьюго с котом на плече. Но об этом, как Осмунд надеялся, не знал даже сам Хьюго, не говоря уже о ком-то третьем. И вообще это было не важно! Люди сидят в телефонах часами, а он — всего-то пару минут в день. Ну примерно, точно он не считал, потому что… это все глупость какая-то. Ну и во-вторых, как оказалось, неожиданно кому-нибудь звонить нравилось Присту больше, чем когда ему неожиданно кто-нибудь звонил. Все это очень раздражало, но проигнорировать сигнал он не мог, потому что как минимум нужно было узнать, кто пытался с ним связаться, а точнее — кто хотел связаться с ним настолько сильно, что раздобыл где-то номер, который раздобыть было нельзя. Осмунд поднял трубку, испытывая интерес, раздражение и легкое волнение вместе — в такой день все странные вещи казались страннее обычного и вызывали множество подозрений. Однако начинать разговор он не собирался из принципа, подумав, что если кому-то так этого хотелось, то кто-то должен взять ведущую роль на себя. И все-таки, несмотря на готовность ко всему, как только в телефоне раздался голос, Прист пожалел, что вообще когда-то давно прогнулся под этот мир и приобрел его. — Здравствуй, Осмунд. Испытывая жгучее желание послать собеседника на сто дроченых хуев, он кое-как его переборол, понимая, что тот не стал бы звонить просто так хотя бы потому, что точно не был фанаткой Приста, скорее наоборот. И это значило, что нужно было дослушать его мысль хотя бы до середины. Молясь, чтобы середина наступила как можно скорее, Осмунд тяжело вздохнул. — Ты уж прости, но если бы ты предложил обменяться номерами, я бы не согласился. Так откуда он у тебя? Камон, даже когда Хьюго предложил обменяться номерами, Прист не согласился. Хоть и, положа руку на сердце, хотел. Но ситуация, конечно, была другая. Он бы за все блага мира не дал Голдриту способ связаться с ним. Тот тем временем корчил из себя мученика, не переставая вздыхать. — Ох, в самом деле? Из всех вопросов ты выбрал именно этот? — голос у него был такой, будто это Прист позвонил ему в очень неподходящий момент и предлагал купить какой-нибудь уникальный пылесос, который мог сосать и пыль, и плохие мысли, и шумных соседей, и… — я могу пребывать в чужом сознании хоть сутки напролет, и ты серьезно.? Я разочарован… — Мне, пожалуй, все равно. Ты просто так, поболтать, или по делу? — Осмунд все еще пытался по возможности укоротить продолжительность разговора. — Если первое, то извини, я немного занят. Перезвони через… — Можешь ты заткнуться хоть на минуту? Я пытаюсь донести важную информацию, — прорычал Голдрит, подтверждая, что тактика работала. Оставалось немного, Прист сможет довести его, и тот повесит трубку. Поэтому он продолжил идти по давно вытоптанной тропинке и бесить Голдрита всеми способами из своего арсенала. — Ты со всеми такой приветливый, или мне повезло больше других? Слыша сдавленное рычание, Осмунд искренне поблагодарил Гэри за уроки. Подумать только, столько лет вместе, и вот он уже в точности копирует Берда и не затыкается, находя новые и новые слова для собеседника. С кем поведешься, как говорится. Однако, вопреки надеждам Приста, у Голдрита тоже был свой козырь в рукаве. Причем именно тот, которого он боялся больше всего. — Мы идем в Черное крыло, — поняв, что только что впервые сказал что-то действенное, он преисполнился новой уверенности в своих силах и усмехнулся, переходя на свою излюбленную индюшачью манеру, — это должен был быть сюрприз, но я подумал, что эффектнее будет, если я дам знать об этом пораньше. — Что ты от меня ждешь? Какой-то красочной реакции? Буду вынужден разочаровать, если ты хочешь отправиться туда, откуда вышел, я сам тебе ворота открою. Ну и еще раз уверую в твою тупость. Несмотря на, казалось бы, спокойный голос совершенно не шокированного человека, внутри у Осмунда царил хаос. Все серверы мозга всполошились настолько, что перед глазами поплыло, сигнализация плохого предчувствия орала в голове теперь в сто раз громче, чем прежде, подтверждая, что интуиция его не ошибалась с самого утра. Отлично просто. Хьюго что-то скрывал, Голдрит планировал нанести визит, а Прист ехал по чертовой дороге за городом, с котом на соседнем сидении и старался заставить голос не дрожать, потому что причина, по которой Темор решил отправиться в Черное крыло, была очевиднее некуда. Оставалось только ждать, пока она подтвердится. В том, что это произойдет, Осмунд был уверен, потому что тешить свое самолюбие было у Голдрита в крови. — Тебе не надо ничего говорить, — произнес тот в самой пафосной манере из всех, которыми обладал, стараясь нагнести обстановку, — я и так чувствую твой страх. — У тебя там антенна какая-то, что ты через телефон все чувствуешь? Какого радиуса? — Мы прикончим его, Осмунд, — весь пафос и наигранность исчезли из его голоса, оставляя чистую злобу, которая желчью сочилась по его губам, в чем можно было быть уверенным, — его, а затем всех твоих друзей в черных масках, затем… я подумал, что нечего размениваться на мелочь. Я ведь хочу уничтожить тебя наверняка, — он гадко усмехнулся, растягивая момент ликования, и, закончив с театральной паузой, продолжил, — поэтому мы разрушим все. Целое здание со всеми агентами внутри мы сравняем с землей. И затем, — он даже задержал дыхание от восхищения картиной, представшей перед глазами, — ты окажешься в твоей самой страшной иллюзии. Той самой, куда я люблю отправлять тебя. Будет ли у тебя еще хоть что-то, за что ты сможешь цепляться в своей жалкой жизни? Или надеешься на капсулу? Думаешь, я в самом деле не догадался дисфункционировать ее? Ты будешь разочарован. — Через сколько тебя ждать? Все то время, пока Голдрит кудахтал на свою любимую тему завоевания мира, Прист старался дышать так тихо, как только мог, чтобы не услаждать чужой слух выражением своей паники. Он успеет. Оставалось лишь поверить в это и заставить поверить Голдрита. По сути, так даже удобнее. Ему не придется искать их, они придут сами, а он будет ждать. Да, надо будет потянуть время, чтобы справиться с неполадками в капсуле, которые, как сам Осмунд надеялся изо всех сил, были поправимы. Но он справится. А Голдрит в самом деле будто все чувствовал. Голос его был таким, словно все это представляло собой детскую забаву или игру. Что-нибудь типа тех автоматов в торговых залах, которые разводят на деньги. Только у Голдрита было неограниченное количество попыток, а у Приста — всего одна. — Если скажу, будет неинтересно… — Просто думаю, успеет ли закипеть чайник, — пробормотал Осмунд почти убедительно безразлично, вдавливая педаль газа в пол, — сейчас ты должен засмеяться злодейским смехом, если что. Хотя, может, не стоит, он в твоем исполнении всегда походил на агонию умирающей совы. — Ох, Осмунд… — пропел тот, срываясь на рычание, которое исходило из груди, где сидело его безграничное оскорбленное эго, — это такое клише… где ты этого понабрался? Тот усмехнулся, на секунду переносясь мыслями совсем в другое место. Закусил губу, не позволяя себе остаться там подольше. — Я просто фанат Диснея, — произнес Прист тише обычного и сбросил вызов, бросая взгляд на обеспокоенного кота, который снова игнорировал ремни безопасности, и затем обратил внимание на дорогу, отмечая, что и деревья, и цветы замелькали за окнами еще быстрее, сливаясь в одну неразличимую полосу.