Every villain has a plan

— Джерри! Джерри, ну давай же! — Нет… Осмунд медленно терял надежду. Это был второй член команды, которого пришлось откачивать. Первым стал Уэйн, который, как выяснилось, был фанатом «Техасской резни бензопилой». И тот же Уэйн ту же «Техасскую резню бензопилой» до ужаса боялся. А на Приста, который никогда бы не подумал, что это можно совмещать, впервые в жизни предприняла попытку напасть хуйня в кожаной маске и с главным инструментом из того фильма. Попытка, кстати, провалилась, потому что Прист, кроме прочего, впервые в жизни прикончил маньяка такого уровня. Эмоции от этого были соответствующие. Уэйна ему, правда, еще долго пришлось откачивать и убеждать, что Кожаное лицо с бензопилой уже успело познакомиться с его автоматом и понять, что его вонючая, ржавая, доисторическая пила с ним рядом не стояла. Едва успев отойти от этих событий, всей душой надеясь, что на этом фанаты фильмов ужасов в их рядах закончились, Осмунд перешел к Голдриту. Из-за всего дерьма, которое они нашли в голове его ребят и воплотили в жизнь, к Темору невозможно было подступиться. Поэтому пришлось отстреливаться издалека, однако Прист все равно сделал это с особой злостью и изрешетил лицо Голдрита, припоминая ему всю боль, через которую его существование заставило пройти Хьюго. Однако то ли вся копания фриков сидела на стероидах то время, что они не виделись, то ли эти ублюдки специально копили мощь, чтобы сделать сюрприз, только от всех пуль и увечий они избавлялись буквально за пару секунд. Все ребята стреляли в самые уязвимые места, но это не приносило никакого результата. На лице главаря этой шайки все еще была до противного торжествующая и уебская улыбка. В те слова, которые он орал и явно адресовывал Присту, тот предпочитал не вслушиваться. Теперь, раздобыв где-то свое фирменное химическое оружие, он махал им из стороны в сторону и явно веселился от души, даже не прикладывая усилий, чтобы уничтожить всех сразу. Словно хотел растянуть игру, зная, что ему уже была приготовлена шоколадная медаль на красной ленте как победителю. Вся команда, как могла, из последних сил бегала по свободному пространству, стараясь уйти из-под пуль, попутно не забывая отстреливаться от того, что было взято из их отдела страхов. Ни о какой контратаке речи не было. А Прист сидел за одной из машин и тряс Джерри за плечи. — Ребята сейчас там, мы им нужны! Джерри посмотрел на него, как на сумасшедшего, так, словно Осмунд предложил прыгнуть в вулкан. — Вы вообще видели его усы?! Прист постарался ободряюще улыбнуться, однако получилось так, словно он просто пошутил, предложив прыгнуть в вулкан, а Джерри все-таки согласился. — Это обычный таракан, просто большой. — Он огромный, как сраная машина! Ему не терпелось вернуться на поле боя. Потому что прямо сейчас он смотрел на то, как самые стойкие и сильные из всех, с кем он работал, рассыпались на части перед страхом, не справляясь с ним. И за это Прист хотел Голдрита уничтожить. И еще много за что. Только одно обстоятельство грело ему душу и словно помогало дышать, пока он бегал по полю туда-сюда, стреляя и уворачиваясь, — Хьюго был далеко. Он не видел этого, и за это Осмунд был себе благодарен. Эта боль в глазах действительно стоила того. Лучше так, чем если он будет сидеть не перед Джерри и Уэйном, а перед ним и убеждать, что это все нереально, обманывая. Каждый таракан и маньяк были настоящими, причем Темор выглядел так, словно им ничего не стоило тратить столько сил на их создание. В прошлый раз те выдохлись довольно быстро. Джерри, видимо, все еще вспоминал тараканьи усы. Прист предпринял очередную попытку отвлечь его, решая, что если это не прокатит, то он вернется к ребятам один. — Знаю, — он провел рукой по чужому плечу, привлекая внимание, — а еще там Питер, за которым бегает дантист с пилой, Уинстон, который отбивается от своего мертвого отца, дельфины на двух ногах и человек с головой лимона. И я не хочу даже думать, кому из вас принадлежит последний, и я не спрашиваю, почему за столько лет совместной службы я впервые слышу о том, что кто-то из вас боится сраного лимона, именно сейчас. Я просто знаю, что он там и нам нужно с этим разобраться. — Джерри не выглядел ободренным этой новостью, но Прист встряхнул его и посмотрел в глаза жестким взглядом, — ты встанешь, пойдешь туда и убьешь этого ебучего таракана, а потом мы продолжим бой. Давай, Джерри, я верю в тебя. Совсем скоро Гэри принесет капсулу, и все сразу закончится. Примерно то же самое он говорил Уэйну пять минут назад, думая о том, что вот сейчас, с минуты на минуту Гэри действительно принесет капсулу, но тот так и не появился. Он пробовал связаться с ним, но в здании все еще орала сигнализация, и Берд тоже орал, поэтому из всего разговора, сопровождавшегося звуками битвы, Осмунд уловил только раздраженное и отчаянное «ищу!». Он хотел было связаться с Кеном и уточнить, куда конкретно тот ее засунул, но именно в тот момент над головой просвистела пуля Мэла, и Прист занялся им, подумав, что тот выглядит как-то слишком хорошо для своего обычного состояния. С головой, превращенной в фарш после того, как он посмел притронуться к Фридкину, огромный идиот ему нравился больше. Им оставалось только тянуть время, стараясь сделать это с минимальными потерями. Осмунд лихорадочно следил за движениями Джерри, за его взглядом и едва не прислонился головой прямо к земле от облегчения, когда увидел, что тот кивнул, вытер рукавом формы выступивший холодный пот и поднялся на ноги, придерживаясь за оперативно подставленную ладонь командира. И они вернулись назад. Джерри продвинулся к своему таракану, Прист — к чему-то помельче, но серьезнее и гораздо противнее. Голдрит смотрел на него и смеялся, пока тот старался пробить шкуру двуногих дельфинов, пока пытался вырубить человека с лимоном вместо головы, который не хотел вырубаться и только брызгал кислотой в его сторону. Для того чтобы зарезать эту херню пришлось пожертвовать собственным зрением примерно на минуту, которую он провел, отмахиваясь от пуль и страхов вслепую. Осмунд подошел вплотную, усыпляя бдительность монстра, а затем сбил его с ног подсечкой и вонзил нож в шею, которая, к счастью, была человеческой. Страхи закончились в тот момент, когда Джерри, сидя на таракане и крича от ужаса, просунул автомат между пластинами панциря и открыл огонь. Таракан, совершенно такого не ожидая и не чувствуя, что на нем кто-то сидел, кажется, тоже заорал и, полежав немного на земле, испарился. И тут Темору пришлось снова заморочиться, потому что, хоть они и были сильны, на то, чтобы залезть в чужую голову, отыскать там страх и воплотить его в реальность в должном виде, нужно было время. Голдрит даже перестал смеяться, и Прист почувствовал, что за эти секунды стал словно ближе к дзену, или как это называется. Ему просто впервые за время битвы стало пиздецки хорошо. Люди, которые растут в одном доме с младшими детьми, могут понять это чувство, потому что любой младший ребенок когда-то должен появиться на свет, и с тем, что это событие обязательно ему понравится, можно поспорить, потому что некоторые из них орут просто круглосуточно. И вот этот момент, когда крик затихает, и он успокаивается… это своего рода нирвана. То же почувствовал и Осмунд. Но у него не было времени на то, чтобы постоять и насладиться моментом, им можно было только воспользоваться. Поэтому он, не потратив ни секунды, начал бежать в сторону Голдрита, который выглядел так, будто ушел в транс. Однако после первого же удара, в который Прист, не удержавшись, вложил всю ту злость, которая копилась на Темор столько времени, тот очнулся. И Осмунд не остановился на этом. Пусть этот ублюдок выплевывает пули, как будто он стреляет не ими, а жвачками, пусть он сращивает переломанные кости за считанные мгновения, по крайней мере, в эти моменты он не может противостоять. И Прист пользовался ими, как мог. Он вспоминал все, начиная с той ночи в мотеле, когда зашел в ванную комнату и увидел Хьюго, смотрящего на него, как на монстра, сжимая в руке пистолет, вспомнил, как тот умирал у него на руках сначала в первый, а затем в последующий раз, вспомнил каждое слово и каждый напыщенный взгляд чудовища, которое гордилось тем, что делало, той болью, которую приносило, вспомнил все угрозы в свой адрес и в адрес самого дорогого человека на свете. И продолжал наносить удар за ударом. В глаза, в челюсть, под ребра, в горло — везде, куда могли дотянуться руки. Однако Голдрит только улыбался кровавой улыбкой, и, когда Осмунд взял перерыв, чтобы отдышаться, спросил, даже не утруждаясь сплюнуть кровь, потому что раны тут же начали затягиваться. — Что-то хочешь сказать? — глядя на сжатые зубы и чувствуя, как затряслась держащая его за волосы рука, тот засмеялся, — или снова будешь умолять? — Ты не поверишь, то же самое я говорил твоей мамаше буквально вчера. Поблагодарив Мартина за уроки в таком общении, Прист резко вскинул колено, ударяя о него патлатую голову, и, проделав это еще пару раз, отбросил его тело подальше от себя, поднимая автомат, молясь, чтобы сейчас из здания базы вышел Гэри. Но оттуда никто не вышел. Единственным человеком, который появился в поле зрения, был Оскар, который хватался за глаза, тер их и кричал. — Мистер Прист, я ничего не вижу! Голдрит захохотал и посмотрел на бедного парня с презрительной усмешкой. — Ну и команду же ты собрал себе, Осмунд, — сжав зубы от боли, он перевернулся на бок, упираясь руками в песок. Где-то под кожей у него ходили ходуном треснувшие ребра, и он отвлекал Приста, стараясь вывести на эмоции, чтобы за это время реанимироваться, — один трясется при виде таракана, а другой боится темноты. Выбор, наверное, был небольшой, да? А что же другие? Пока тот кудахтал, Прист смотрел назад через плечо и, только убедившись, что Оскара отвели в безопасное место, перевел взгляд на поднимавшегося на ноги Голдрита, который выглядел уже вполне обычно: посвежевшим и обдолбанным. Объяснить его тупой смех иначе Осмунд бы не смог. Хотя можно было попытаться. И не ошибиться, потому что в следующее мгновение он почувствовал, что в своей собственной голове больше был не один. Ноги подкосились, а перед глазами почернело. И только озлобленный голос подсказывал, что будет перед ними, когда он откроет их. — А другие боятся тебя. И потом он увидел Хьюго. Хьюго, в свою очередь, видел Приста, который смотрел прямо на него. Единственное, Хьюго был совсем в другой стороне. Он спрятался за машиной, за которой сидел один из ребят из команды, но тот только смотрел перед собой и не моргал, а по лицу текли слезы. Кажется, тот не видел вообще ничего. Осмунд смотрел на площадку рядом со входом в Черное крыло, в место у высокого забора, смотрел, не отрываясь и, к ужасу Фридкина, начиная идти прямо туда. А человек, который там стоял, начал от него отдаляться. В нем Хьюго узнал себя. Так и получалось: Прист смотрел на него, он — на Приста, но зрительного контакта между ними не было. Глядя на то, как Голдрит усмехался, а Осмунд медленно шагал по направлению к нему, Хьюго, на чьем лице был написан настоящий ужас, у того Хьюго, который был настоящим, затряслись руки и сжались зубы. Он готов был положить этому конец прямо сейчас. Капсула жгла кожу под рубашкой, Фридкин боялся, что сейчас он неловко повернется и нажмет телом на одну из двух кнопок, а делать этого было совершенно точно нельзя. Вокруг не должно быть людей, потому что утягивать кого-либо за собой он не планировал. Не зная, как поступить и как проникнуть в Черное крыло незамеченным, он колебался, впиваясь ногтями в кожу ладоней, потому что видел, как Прист протягивал к нему руку точно так же, как человек протягивает ладонь к животному, чтобы показать добрые намерения. Только в жесте Осмунда было на порядок больше отчаяния. А его собственная копия, упершись спиной в забор, начала по нему сползать, закрывая лицо руками. Сзади к ним подбирался главарь Темора, поднимая уже знакомое оружие. Возможно, Хьюго не выдержал бы и вышел из своего убежища, помешал бы Голдриту смотреть представление, сделал бы хоть что-то, если бы его не отвлек шум сзади. Он обернулся и в неверии закрыл рот рукой, чтобы не выдать себя рваным вздохом, который грозился вырваться наружу. — Хьюго, тебе не нужно бояться. Я знаю, что все, что я сказал, было ужасно, и не представляю, как ты себе чувствовал, но это не было правдой. Я говорил, что это нереально, и причинял тебе боль, знаю. Но только потому что мне пришлось. Ничего не помогало. Хьюго все еще упирался спиной в стену за ним и явно жалел, что она там была, и он не мог отойти еще дальше. Руками он пытался заслониться от Приста так, словно тот предпринимал попытки дотронуться, но Осмунд лишь стоял с протянутой рукой и тихо говорил, пытаясь забрать страх, внушенный им же. Сердце сжималось от этого зрелища. На лице Фридкина было то же выражение, что и в комнате в первые минуты после того, как Прист его избил. Об этом своем поступке он мечтал забыть больше всего, вернуть время назад и сделать что угодно, но только не это. И теперь Осмунд изо всех сил пытался исправить ошибку, даже не задумываясь о том, откуда Хьюго здесь взялся. Тот тем временем всхлипнул, явно не слыша его слов. — Хватит, пожалуйста… Прист почувствовал, что руки затряслись так, будто он был чем-то болен и страдал от тремора. Горло сжалось в спазме, но он все равно продолжал пытаться и разговаривать с ним, не обращая внимания на то, что голос дрожал сильнее, чем тело. — Малыш, прошу, прости меня… я повторяю это из раза в раз, но мне так жаль. Хьюго опустил руки, и Осмунд подумал, что у него получилось. Так он думал ровно до того момента, пока на чужом лице не появилась ненависть. Слезы продолжали течь из глаз Фридкина, но сам он выпрямил спину и даже сделал маленький шаг навстречу. Ярость исходила от него в такой концентрации, что, казалось, оседала на плечах. — Я ненавижу тебя. Такого голоса Прист еще не слышал. Нет, слышал, конечно, желающих сказать ему подобное было много, но только не от его мальчика, который мог злиться, мог обижаться или повышать голос, но только не смотреть так, будто перед ним стоял самый ужасный человек на свете, всеми деяниями которого было зло. Хьюго был на это неспособен. Такие эмоции были ему просто не присущи. И в тот момент Прист впервые задумался о том, почему Голдрит узнал о том, что Фридкин был здесь, быстрее него. В ту же секунду его словно окатило водой, потому что он понял, что наступил на те же грабли. Пошел на поводу у своего противника и подарил ему возможность посмотреть на это представление его слабости. Осмунд хотел повернуться к нему и продолжить бить по лицу и таскать за волосы, делать что угодно, чтобы показать, что тот не имел никакого ебучего права притрагиваться к Хьюго, пускай и косвенно. И первую часть своего плана он даже осуществил, повернулся, однако в тот момент почувствовал, что из груди выбило весь воздух. Не справляясь, Прист опустился на одно колено, прижимая руку к солнечному сплетению, стараясь вдохнуть, но легкие предательски отказывались, оставляя его наедине с нехваткой кислорода. Сверху раздался мерзотный смех. — Да, в самом деле, Осмунд, хватит, даже мне уже надоело это слушать. Он хотел податься вперед и сбить ублюдка с ног, встать и атаковать, отобрать оружие, которым тот приложил Приста в грудь, и выстрелить в него. Но мозг был, очевидно, не на его стороне и потому начал паниковать, так как он все еще не мог набрать воздух. А когда тебе хочется дышать, но ты не можешь, паника — это самая естественная реакция. И ей все равно, даже если она не к месту, и ты шлешь ее на сто дроченых хуев, она сделает по-своему и заполнит сознание. Голдрит продолжал. Он так любил говорить. И теперь, когда у него появилась возможность делать это без риска быть приложенным носом о колено, он хотел взять от нее все. — Знаешь, я ожидал какого-то драйва, чувства триумфа, что это будет… — он начал махать рукой в воздухе, стараясь подобрать слово. Безвкусный бирюзовый пиджак затрясся прямо у Осмунда перед лицом, — интересно. Но тут так тоскливо. Страхи твоей, кхм, команды… группу первоклассников было бы тяжелее напугать! — все это он говорил, наклонившись над Пристом, а в голосе его звучала настоящая претензия, до того он был разочарован. — И ты… мне достаточно просто показать тебе его. Он перевел оружие на копию Хьюго и выстрелил. И Прист, даже понимая, что это была копия, все равно попытался встать и на согнутых ногах пойти к его телу, хватая воздух маленькими глотками, которых было недостаточно, но ему было насрать. В глазах потемнело от нехватки кислорода и от боли, которая пронзила все его существо от вида, который он уже видел в пустыне. Хьюго вновь пытался разорвать кожу от боли и трясся крупной дрожью. — Нет… Сделав целых два шага по направлению к нему, чувствуя, что по лицу текли непрошенные слезы, Осмунд прикрыл глаза, не переставая переставлять ноги, а когда открыл их, лежал где-то около забора, снова хватаясь за грудь. Голдрит, который отбросил его туда, вышагивал прямо перед ним, размахивая своим ебучим автоматом. Прист уже не пытался дышать, не думал о том, куда пропал Гэри и собирался ли выйти из здания вообще. Он просто хотел получить хоть одну гарантию, что Фридкин был далеко. Ему было насрать, что он выглядит жалко, что Голдрит над ним смеется, все, что имело значение, — это Хьюго и ребята, которые продолжали сражаться без него. Тот, в свою очередь, наконец перестал маячить перед глазами и остановился, выдыхая так, словно последние три часа его заставили пересчитывать песок по крупицам. — Все это, конечно, захватывающе, — он лениво обернулся и посмотрел туда, где его ручные псы, смеясь, стреляли по ребятам Приста, посмотрел на него самого и оперся об оружие на манер трости, — но это ведь просто игра. Может, пора перейти к чему-то посерьезнее? Сразу скажешь мне, где он, или попробуешь потянуть время? Судя по безумной улыбке, Голдрит рассчитывал на второй вариант. Что ж, тут Осмунд мог его порадовать, поэтому не стал с этим тянуть и изо всех оставшихся сил сделал голос непринужденным. — Если ты про свою нормальную прическу, то не старайся, я без понятия, где ты ее потерял. Или это новая укладка? Черт, прости, я не имел в виду, что она безвкусная и убогая, и ты похож на курицу, которую поймала и пожевала собака, просто… Он бы продолжил говорить о том, что было у Голдрита на голове, но тот явно был в курсе, поэтому избавил Приста от необходимости продолжать и пнул ногой в челюсть. Он засмеялся и сплюнул кровь, отмечая, что еще утром смеяться было не больно. А теперь казалось, что внутри его легких кто-то сидел, смеялся над главарем Темора вместе с ним и этим вызывал очень неприятные ощущения. Не то чтобы Прист смеялся очень заразительно, это больше было похоже на хрип. Так смеялся бы человек, который скурил уже миллион сигарет, затягивался миллион первой, и кто-то рассказал шутку. Но Голдрит почему-то подхватил его веселье. Ясно, что такому фрику, каким тот был, для веселья много поводов было не нужно, но теперь у него было вполне неплохое объяснение. Он хохотал и вечно, словно неосознанно, поправлял волосы. И Прист уже хотел указать на это и раскаяться за то, что задел его по больному месту, сообщить, что прическа не такая и ужасная, но Голдрит резко затих. Осмунд затих тоже. Не потому что тот служил примером, просто у него были дела поважнее. Он смотрел на пятно на своем плече, которое становилось все больше и окрашивало его рубашку в бордовый. Затем пятно начало дымиться, и Прист почувствовал адскую боль. Этот ублюдок выстрелил в него. Это было то, чего Осмунд еще не испытывал. Ему казалось, что рука плавится изнутри, что кто-то пытается ее отпилить, что кровь вскипела и вот-вот должна была прожечь кожу. В первые секунды он даже не кричал, хотя справедливо будет заметить, что и после их конца он не начал, чтобы не доставлять кое-кому патлатому удовольствия. Прист закусил губу и ощутил, что по подбородку что-то потекло, а во рту появился вкус железа. Боль от прокушенной губы не шла ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал. Теперь Осмунд понимал желание Хьюго разорвать на себе кожу и достать сочащуюся химикатом пулю. Он боролся с этим же. Но, так как перед ним стоял напыщенный индюк, он мог только приложить руку к ранению, сжать зубы и сморгнуть влагу, наполнившую глаза. — Можешь упрямиться, сколько хочешь, — Голдрит снова поправил волосы и, смотря на результат своей работы, улыбнулся, — у тебя еще много конечностей, которые можно прострелить. — Только не кисть, — выдохнул Прист, борясь с желанием закричать. Он думал о том, каким сильным был Хьюго. Если бы Осмунду сказали сейчас, что эту хуйню придется еще и доставать, он бы, наверное, предпочел отключиться и снять с себя ответственность. Голдрит уперся руками в колени и посмотрел на него, как на глупого ребенка. — Зачем она тебе? Любовные письма ты писать теперь все равно не сможешь. Ведь совсем скоро их будет некому получать. Ответ на этот вопрос был чрезвычайно прост, и Прист долго ждал возможности на него ответить, поэтому, решив, что заставлять собеседника ждать будет невежливо, он незамедлительно поднял средний палец своей теперь единственной рабочей руки. Голдрит вздохнул так, словно на земле произошел апокалипсис, только люди превратились не в зомби, а в идиотов, и он жил в этом мире уже порядочное количество времени. Красноречиво подняв перед собой оружие, он предпринял еще одну попытку, выглядя так, словно она была уже тысячной по счету. — И снова: где он? Осмунд тихо засмеялся. Этот придурок может делать с ним, что хочет, но он никогда не узнает, где находится Хьюго, и уж точно никогда не попадет в это место. Он посмотрел на него, как на идиота, стараясь повторить его выражение лица, которое могло быть присуще только лауреату нобелевской премии, которого посадили в одну комнату с отстающими учениками пятого класса. — Далеко отсюда. Можешь весь земной шар перевернуть, и все равно, — он остановился на пару секунд, потому что действие пули не ослабевало, а лишь усиливалось, и говорить без стонов боли становилось почти невозможно, — у тебя с большей вероятностью получится отсосать самому себе, не сломав ребра, чем его найти. Хотя, зная твое самомнение, ты, наверное, часто такое практикуешь. Никому не доверяешь так, как себе, да? Или желающих немного? Я не осуждаю… Голдрит, рыча, приставил к его голове автомат. Рука его ходила ходуном, и был риск, что от этой тряски он даже с такого расстояния промахнется. Однако через пару секунд он взял себя в руки и натянул на лицо приветливую улыбку. Ну или он считал ее приветливой, Осмунд не знал, но, наверное, именно такой она должна была получиться, а то, что это выражение выглядело, будто бы кто-то прямо в тот момент засовывал Голдриту в задницу бейсбольную биту… это было простительно. — Не хочешь, как хочешь. Сперва я залезу в твою голову и узнаю все, что нужно, а потом использую ее по другому назначению. Ты можешь смеяться надо мной, пытаться отвлечь, но ничего из этого не умаляет того факта, — он чуть приблизился, чтобы можно было использовать свой злодейский шепот и при этом быть услышанным, — что ты умрешь, зная, что это в любом случае произойдет и с ним. Голдрит выпучил глаза, как делал всегда, собираясь залезть кому-то в сознание. Если бы Прист увидел его где-нибудь в метро, то сразу подумал бы, что он шарлатан, потому что выглядело это комично, нелепо и не по-настоящему. Но, к сожалению, внешний облик был единственным, что роднило Голдрита с шарлатанами, поэтому Осмунд только закрыл глаза, понимая, что это ему не поможет, но все же изо всех сил стараясь помешать тому залезть в его голову и узнать, где был Хьюго. Может быть, хотя бы так у него получится его защитить. Даже звуки боя словно померкли, остались только тишина и темнота, в которой Прист был один. Как ему казалось. Неожиданно раздался выстрел. Причем такой, словно стреляли из пушки, которая бывает на кораблях у пиратов. Или не только у пиратов, а у любых мореплавателей, неважно, такой звук напрягал в любом случае. Осмунд почувствовал страшный жар перед лицом, а затем даже сквозь сомкнутые веки увидел свет. Он был уверен, что это не пираты. И оказался прав. Проникновения в сознание не было, это он мог сказать наверняка, Голдрит молчал, а у него было такое чувство, будто он сидел у костра. Такие странности напрягали Приста, но это могла быть просто очередная уловка, поэтому он решил предостеречься и не открывать глаза. Где-то вдалеке ему послышалось собственное имя. Затем он будто бы почувствовал, как кто-то прикоснулся к неповрежденному плечу. Он непроизвольно дернулся и посмотрел перед собой. И ему показалось, что перед глазами был Хьюго, а у него в руках — огромная базука. Когда тот потянул его наверх и потащил за собой с выражением крайнего испуга на лице, Осмунд подумал, что для иллюзии это было как-то слишком уж реально. Тогда он перевел взгляд в сторону, где валялось в огне то, что еще минуту назад было Голдритом, стояло перед ним, изображало из себя повелителя мира и кудахтало о чем-то злодейском, тряся перед лицом своей химической херней. И в тот момент он понял, что все было правдой. Что Хьюго настолько не желал подчиняться его приказам, что нашел выход из блядского другого измерения и вернулся сюда. Возможно, просто по приколу или назло, чтобы показать Присту, что он дохера самостоятельный и знает, что делает. Но в тот момент Присту было насрать. Он не надеялся на то, что увидит его еще хоть раз в жизни, и вот Фридкин уже тащит его в сторону машины, они прячутся за ней, он смотрит на пулевое отверстие в плече Осмунда, а тот старается не улыбаться, забивая к хуям на жуткую боль и все, что их окружало. Настрой Хьюго, однако, был не таким позитивным. Он в панике отбросил базуку и Прист увидел, как дрожали его руки. Он хотел бы сказать что-нибудь ободряющее или извиниться за все прошлые слова, хотел бы обнять, что есть силы, и сказать, как он любит его. Но всем этим планам помешала боль, которая в секунду стала намного острее, и он, не сдержавшись, застонал, сжав зубы. Благо рядом не было Голдрита, перед которым нельзя было показывать слабость, поэтому Осмунд схватился за плечо, пресекая контакт раны и Хьюго, понимая, что у них явно не было совместного будущего. — Черт, прости… — прошептал тот, не обращая внимания на то, что голос сел. Прист лежал, прислонившись спиной к двери машины, и у него не было ничего, что могло бы помочь. Только руки, которые постарались что-то предпринять, приподнять рукав рубашки, чтобы оценить масштаб повреждений, но в итоге сделали только хуже. Хьюго чувствовал, как дрожало все тело. Он прекрасно помнил все ощущения от точно такой же пули и теперь, зная, что Осмунд ощущал то же самое, понимал, что его трясло. Он словно переживал это снова. Нужно было достать пулю, нужно было противоядие, нужно было вернуться к тому ублюдку, который это сотворил, и уничтожить его. Все это нужно было сделать, но Хьюго сидел и глотал слезы и панику, понимая, что время шло, а он еще ничего не предпринял. К его удивлению, Прист выглядел так, словно просто присел отдохнуть после долгого бега. Он тяжело дышал, но смотрел прямо ему в глаза, не теряя рассудка. — Хьюго, что ты здесь делаешь? Ты был в другом чертовом измерении. — Откуда ты… — Фридкин сперва не понял, что обращались к нему, а потом не понял, как Осмунд узнал про Вендимор, но в следующее мгновение его осенило, он посмотрел тому в глаза и помотал головой, словно не веря, не осмеливаясь верить, — это был ты. Ты выстрелил в того типа с ножницами в камере Инкубуса! Этот вопрос, видимо, показался Присту риторическим, или он просто не пожелал отвечать, но молчание его было довольно красноречивым. И Хьюго даже забыл о том, что хотел назвать его идиотом. Значит, все слова действительно не были правдой. Осмунд его спас. Снова. И теперь самым верным решением было отречься от чувств, которые затопили грудную клетку и принялись там кипеть, и постараться сделать то же самое. Теперь он должен был спасти Приста, который, видимо, считал, что не отвечать на вопросы может только он, а на его вопросы отвечать должны обязательно. — Какая сила нужна, чтобы заставить тебя делать то, что говорят? Хьюго увидел, как тот поднял на него покрасневшие глаза и чуть улыбнулся, насколько позволяла боль, пульсирующая в плече. Прист тем временем хотел было поинтересоваться, не горит ли оно, потому как ощущения были именно такие, но Фридкин, которого неожиданно обволокло злобой, пресек это. Этот придурок улыбался! Он прогнал его, оказался в том положении, в каком был сейчас, и продолжал гнуть свое! — Да пошел ты к черту, я все сделал так, как ты сказал! — воскликнул он и, чувствуя, как злость придала трезвости мышлению, поднялся на ноги, открывая багажник машины и швыряя вещи в разные стороны, принялся искать аптечку. Опустившись коленями прямо на песок, Хьюго яростно скинул крышку с маленькой коробки и запустил руку внутрь, все еще яростно ища ножницы. Затем так же яростно посмотрел на Осмунда и поймал его вопросительный взгляд. Ну конечно, теперь он не понимает! — Я тебе не поверил, чертов идиот. Он надеялся, что сознание Приста помутнилось не настолько, чтобы он забыл о своих словах, обернутых в обещание того, что больше он не причинит ему боли, а если и поступит так, то она не будет намеренной. И что Хьюго не должен ему верить. Он не знал, вспомнил тот или нет. Будучи слишком занятым тем, чтобы аккуратно разрезать рубашку и причинить как можно меньше боли, Фридкин вообще ни на что не обращал внимания. Одной рукой он орудовал ножницами, другой — натягивал ткань, чтобы она лучше поддавалась, и ей же гладил неповрежденную кожу, стараясь забрать хоть часть ужасных ощущений, прекрасно помня, что именно прикосновения Осмунда помогли ему продержаться до конца в тот день, когда в него выстрелил Мэл. — То есть если я сейчас скажу, что там, в комнате я не произнес ни слова правды, ты не удивишься? Хьюго не удивится, он будет в бешенстве. Он уже был в бешенстве, потому что, даже находясь на грани жизни и смерти без надежды на противоядие, Прист имел смелость шутить. Назвать его оптимистичным человеком Фридкин бы, пожалуй, не смог, поэтому такое веселье и безразличие к собственной судьбе его напрягло. Он помотал головой, отбрасывая ножницы и окровавленную рубашку в сторону, смотря на пулевое отверстие, продолжавшее дымиться, и Осмунда, взгляд которого был не слишком ясным, чувствуя, что на него снова накатывала паника. — Нет, лучше скажи, что мне делать. Хьюго мысленно чертыхнулся, услышав в собственном голосе отчаяние и дрожь. Он должен был говорить ободряюще, сказать, что все будет хорошо, придать уверенности, но вместо этого этим вновь занимался Прист. До определенного момента, потому что после этого момента тот начал говорить вещи, которые были ободряющими только в его понимании. Может, это была просто шутка, а у Хьюго не было чувства юмора, но после того, как Осмунд махнул рукой и произнес следующую фразу, у него похолодели ладони, а в горле встал ком. — Оставь это, — тот немного подтянулся на одной руке и сел удобнее, сжав зубы как можно более незаметно, — скоро Гэри принесет капсулу, и все закончится. — Об этом мне прекрасно известно. Посмотрев на лицо Фридкина и услышав его поломанный голос, Прист почувствовал себя так же разбито. Он снова делал это, снова причинял ему боль. Потому что Хьюго знал. Он знал о капсуле и о двух кнопках, знал, к чему приведет нажатие на одну и на другую, знал, что Осмунд врал ему насчет счастливого конца все это время, и знал, что скорее сделает это сам, чем позволит ему. Глядя в прекрасные глаза напротив, видя на них пелену влаги, чувствуя, с какой осторожностью пальцы Хьюго гладили неповрежденную кожу, Прист хотел было закусить губу, чтобы сдержаться, но в итоге голос разума или чего-то другого перекрыл этот порыв, и у него вырвалось охрененно благоразумное: — Хьюго, я все равно умру. Осмунд больше не пытался что-то скрыть. Может, он устал от лжи, может, понимал, что это было бесполезно, может, ему хотелось, чтобы Хьюго по обыкновению ткнул ему в ребра пальцем в порыве негодования. Он знал, что тот чувствовал, видел, как после этой фразы Фридкин набрал воздух и рвано выдохнул, как взгляд его на секунду стал туманным и неясным, а сам он пошатнулся и едва не упал, но вовремя поставил руку на песок в качестве опоры. Прист просто мыслил рационально. Рациональнее всего будет нормально попрощаться и дождаться Гэри, а затем покончить с этим. По его мнению. Но, так как они с Хьюго в принципе часто не сходились на чем-то одном, его понятие рациональности и в этот раз отличалось от того же в понимании Осмунда. Тот сжал зубы, и на секунду ему показалось, что Хьюго его ударит, но вместо этого тот положил ладонь ему на щеку и, большим пальцем проведя по скуле, произнес сломанным голосом, в котором теплился маленький лучик надежды. — Я спросил, что мне делать. Прист взял его за ладонь и, поднеся к губам, легко поцеловал, а затем перевел взгляд в сторону. Сказать это, глядя ему в глаза, еще раз он не сможет. — Уходи. — Кроме этого. — Прости меня за всю ту боль, которую тебе пришлось пережить по моей вине. — Прощаю, кроме этого. Осмунд тихо засмеялся, хотя это больше походило на скрип машины, которую забыли в гараже на двадцать лет, а потом решили завести. Он поднял глаза, встречаясь со взглядом, из которого стекали боль и отчаяние. Хотя, может, это было просто лицо Хьюго, по которому катились слезы. Но он не мог предпринять ничего, чтобы остановить их, только стереть, на какое-то мгновение поднеся руку и почти тут же роняя ее на землю от новой волны боли, едва успев убрать одну каплю. — Я не знаю, что еще тебе сказать, — покачал головой Прист, прокручивая в голове все их моменты, потому что время было на исходе, — я не знаю, почему ты все еще здесь. Хьюго измученно засмеялся, шмыгая носом и утирая глаза, затем поднял на него взгляд, которым впору было смотреть на глупого ученика, что не мог запомнить элементарные вещи и этим уже не раздражал, а смешил. — Я уже столько раз тебе объяснял, — тот покачал головой, тоже, видимо, прокручивая в голове их моменты, — потому что я готов пойти за тобой куда угодно. А ты, придурок, этого так и не понял. Осмунд усмехнулся. Это «придурок» разлило в сердце такую теплоту, что сборщик мусора спрятал тряпку, которой должен был вытереть ее, за спину и ушел в зону для курения на перерыв. — Это прощение? — спросил Прист так, будто Хьюго только что рассказал какую-то шутку, и он хотел поддержать такой темп беседы, но на самом деле ему просто очень хотелось получить ответ на этот вопрос. Фридкин задумался на мгновение, а затем, коварно улыбнувшись на секунду, принял мученическое выражение лица и, старательно копируя интонацию Осмунда, произнес: — Если мы выживем, я наору на тебя в машине, а если нет, то прощаю. Спойлер! — он поднял вверх указательный палец и серьезно посмотрел на Приста, который не сдержал смех от этого маленького представления, в котором Хьюго процитировал его фразу, сказанную в той пещере, куда он их загнал своим непродуманным решением поехать в логово Темора, — я обязательно наору на тебя в машине. Осмунд резко перестал улыбаться. Хьюго действительно верил в то, что мог его спасти. И он знал, что как только тот поймет, что это не так, то почувствует очередную боль, причем, как бы это не было лестно для Приста, она будет самой серьезной и сильной из всех, что он причинял ему. Поэтому он хотел бы внести некую ясность, понимая, однако, что даже если фраза «Хьюго, я все равно умру» не была воспринята Фридкиным, то на что-либо другое не стоило рассчитывать. — Я не знаю, что делать. Ребята не справляются, и Гэри куда-то пропал. Он ищет капсулу в Черном крыле уже двадцать минут, хотя она должна быть у Кена. Несмотря на скептический настрой относительно того, что это пояснение вызовет у Хьюго какие-то эмоции и не будет проигнорировано, Осмунд с удивлением отметил, что тот напрягся. Всего на секунду, прежде чем снова принять обычный вид, но он успел заметить. Фридкин почти незаметно вздрогнул и обернулся на здание базы, а потом чуть нервно улыбнулся, хотя по всем расчетам улыбаться не должен был. Как и говорить что-то вроде: — Давай так: я пойду и помогу ему найти ее, а кое-кто другой поможет ребятам продержаться? Прист хотел было спросить, почему Хьюго улыбался, потому что почувствовал связь между собственными подозрениями о том, что Фридкин что-то скрывал, и этой покорностью. Но не успел, потому что против воли у него вырвалось кое-что совсем другое. — О ком ты? — он покачал головой, не понимая. Хьюго улыбнулся еще шире, только теперь это выглядело естественно, словно он имел за спиной какую-то тайну и, зная, какой эффект она возымеет, хотел придержать ее при себе еще немного и в то же время разрывался от желания рассказать. Он уже набрал воздух для ответа, сияя своими невозможными глазами, которые впервые показывали уверенность своего обладателя в том, что все будет хорошо. Осмунд даже засмотрелся на это. Давно он не видел Хьюго счастливым. С прошлого вечера примерно, но это был очень серьезный промежуток времени, и любой человек, который знал Фридкина хорошо, подтвердил бы это. Тот, в свою очередь, почти начал рассказ, но неожиданно был остановлен базукой. Точнее тем, что совсем недавно было базукой, лежало на земле и не подавало никаких признаков жизни или наличия аномальных способностей. Уже через секунду вместо огромного оружия перед ними сидела Ламия и улыбалась так, что слепило глаза. Хьюго чуть вздрогнул после ее появления, но, поняв, что опасности не было, рассмеялся и, подмигнув ей, перевел взгляд на Приста, который, видимо, единственный не был членом клуба людей, у которых автоматически отключалась способность чему-то удивляться. И он чувствовал некую обособленность от них, особенно учитывая то, что оба сидели перед ним, смотрели на него и улыбались. Прист боялся спрашивать что-либо и потому был чрезвычайно благодарен Фридкину за то, что тот взял слово на себя. Он наклонился вперед и доверительно прошептал: — Подстраховка. Не успел Осмунд опозориться, создавая впечатление, что он был не осведомлен о значении слова «подстраховка», как откуда-то сзади, из-за машины донесся неверящий, счастливый голос Питера: — Мистер Прист! Тот под одобрительный кивок сначала Хьюго, потом Ламии, превозмогая боль, которую было немного легче превозмогать, когда Фридкин держал его за талию и принимал большую часть веса на себя, выглянул из-за машины. И от увиденного мог только неверяще усмехнуться. Борясь с побуждением протереть глаза или ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон и что он не под кайфом, Осмунд посмотрел на Хьюго, который не переставал улыбаться, пока смотрел на то, что происходило на поле боя. Там все еще двигались в хаотичном порядке черные фигуры команды, которые противостояли Темору и страхам, но теперь между ними мелькали разноцветные пятна. Первой в глаза бросилась желтая куртка. А затем и все остальные. Дирк Джентил бежал впереди всех, размахивая огромными ножницами, с криком рубя на куски дельфинов, за ним следовали его друг Бротцман с таким же оружием и с таким же выражением лица и его сестра, из рук которой периодически вырывались синие молнии и с треском обвивались вокруг всего, что попадалось на пути — в тот конкретный момент она опутывала ими Трэвиса и большого динозавра, похожего на того, что показывали в фильме, на который так хотел сходить Стив. И, судя по всему, он на него сходил. А теперь даже опустил автомат на землю, не веря в то, что пришла какая-то девчонка и так легко победила его страх. За ними следовала Барт. В руках у нее был длинный меч, которым она резала на части Мэла, в конце этого осыпавшегося на землю по кускам. Где-то вдалеке Осмунд заметил светлую шевелюру. Она мелькала в песке, поднимавшемся снизу, и опознать ее владельца помог безвкусный бирюзовый пиджак. Голдрит валялся на земле, катаясь по ней под ударами всех членов тройки Роуди. Большую часть шума создавали они: Мартин кричал и хохотал в экстазе, Вогл бегал где-то рядом и подпрыгивал от восторга, Гриппс и Кросс лупили патлатого деревянными палками похожими на бейсбольные биты. Ламия, еще секунду назад сидящая рядом, превратилась обратно в базуку, перед этим перелетев в руки к Тодду под видом мухи. Тот растерялся на мгновение, но после запустил в динозавра, которого держала Аманда, и от отдачи плюхнулся на спину, однако быстро поднялся и с радостным криком побежал обнимать сестру, подпрыгивая на месте, не обращая никакого внимания на исчезавший страх. Прист посмотрел на Хьюго, позабыв обо всем: о пуле в плече и о боли, о том, что вокруг полыхало пламя от базуки, о капсуле, которую до сих пор никто не нашел. Он просто качал головой, не веря. А тот сидел напротив и улыбался так, словно ничего особенного не произошло. У него в горле явно не стоял ком от множества чувств: в первую очередь — благодарности и счастья. — Как ты…? — это все, на что хватило словарного запаса Осмунда. Но Хьюго понял его вопрос. — Вообще-то я ничего не сделал. Просто оказался в другом измерении вместе с ними и вернулся назад. А потом обнаружил, что они последовали за мной. Он помог Присту переместиться обратно за машину и провел рукой по его щеке, замечая, что пальцы стали влажными. Тот не мог поверить. После стольких страданий, причиненных Черным крылом, они пришли сюда вместе, чтобы помочь. Хьюго был прав с самого начала. Только один объект должен быть пойманным. Теперь Осмунд был уверен в этом на все сто процентов. Фридкин заглянул ему в глаза и прошептал, словно это был какой-то секрет. Или нечто, которое требовало, чтобы они забыли на несколько секунд о происходящем. Словно прощание. — Я помогу Гэри. Оставайся здесь и не смей играть в героя. Едва Прист собирался сказать, что у него не было в мыслях ничего подобного, Хьюго, посчитавший свою речь не требующей ответа, поднялся на ноги, но только для того, чтобы упереться грудью в автомат, направленный на него. В руке эту херню держал Голдрит. Вид у него был помятый. Он явно до этого никогда не подвергался нападениям Инкубуса и теперь пытался принять то, какие последствия принесла ему их встреча. Прист предполагал, что большая часть гнева на его лице была вызвана испорченной укладкой. Волосы Голдрита топорщились во все стороны, кое-где были слипшимися от крови, которая, кроме прочего, стекала по губам и скулам. Стоял тот нетвердо, а автомат в руке ходил ходуном. Однако этого все равно было недостаточно, чтобы он промахнулся. Хьюго стоял слишком близко к нему. И, несмотря на это, первый взрыв своего негодования от задетого эго он по обыкновению обрушил на Осмунда. — Думаешь, ты победил?! — закричал он хриплым голосом, обнажая желтые зубы и трясясь всем телом, — привел пару неудачников, и я должен испугаться?! Хьюго стоял, не двигаясь, однако, даже имея перед лицом такое неприятное зрелище как Голдрит, Прист увидел, что тот медленно тянулся за спину. Планировал ли он достать из-за пояса пистолет? Вряд ли это бы помогло. Да и интуиция Осмунда снова включила сигнализацию и теперь орала, что что-то было не так, что на этот жест Фридкина нужно было обратить повышенное внимание. Голдриту было насрать на происходящее, он не видел ничего, потому что глаза его заволокло бешенством. — Я обещал уничтожить тебя, а это значит, что меня не остановит никто: ни твоя команда, ни Дирк Джентли, ни твой ничтожный дружок, — он безумно захохотал, глядя Присту за спину, — ни кот! Осмунд посмотрел вниз. И уже через секунду смеялся, игнорируя то, какую боль это приносило. И Хьюго, и Голдрит смотрели с недоумением. Правда уже через несколько мгновений недоумение в глазах первого сменилось пониманием, и Фридкин позволил рассмеяться и себе, игнорируя, в свою очередь, автомат, с которым он уже успел познакомиться, упиравшийся в грудь. В тот момент, когда Голдрит собирался возобновить свой поток желчи и крика про свое величие, Прист поднял вверх руку, словно собирался сдаться. На самом деле он хотел остановить любые слова главы Темора, чтобы сказать самому. И тот, к большому удивлению, заткнулся, так и не начав. Осмунд не успел даже подумать, как это было приятно, — затыкать Голдрита, потому что его просто разрывало от желание кое-что произнести. — Во-первых, — начал он, беря Вазовского на руки и гладя по спине, — он не ничтожный, он охуенный, а во-вторых, — Прист посмотрел на Хьюго, сдерживаясь, чтобы не подмигнуть и не засмеяться снова, так уж вышло, что это был второй раз за последние десять минут, когда они цитировали друг друга. Он надеялся, что Голдрит сейчас охуеет так же, как в свое время охуел он — стоя в той пещере и глядя на Фридкина с Вазовским на руках, — это не кот. И он выбросил его вперед, уже привычно зажмуриваясь от голубого свечения, последовавшего за превращением. Синий сгусток принял очертания акулы, и уже через секунду о присутствии Голдрита напоминал только затихший крик, а сам он исчез где-то в пасти того, что совсем недавно было котом. Прист, невероятно гордый за своего подопечного, обратил взгляд на выдохнувшего Хьюго, в грудь которого больше ничего не упиралось, и потянулся к нему, привлекая внимание. Тот, увидев это, резко сел рядом, проводя рукой по чужому лбу, успокаивая боль, приготовившись слушать. — Беги, — выдохнул Осмунд, кивая в сторону Черного крыла, — найди Гэри, помоги ему и принеси капсулу сюда. — Ладно, — собранно кивнул он, хватаясь за протянутую кисть и сжимая ее, посылая по немевшему телу Приста импульсы тепла, — только держись, слышишь? — Слышу, — усмехнулся тот и крикнул вслед уже уходящему Фридкину, — Хьюго, код… да похуй, вообще-то, я люблю тебя, окей? Он увидел, как тот безуспешно попытался сдержать улыбку и, решив, видимо, что со сдерживанием у него возникли проблемы, быстро приблизился, оставляя на губах Приста короткий, но вместе с тем самый чувственный поцелуй из всех, которые между ними происходили. Затем он отстранился и прислонился лбом к чужому. — Я тоже тебя люблю, Осмунд. Помни это, пожалуйста, — уже двигаясь к выходу из-за машины, он крикнул через плечо, — ты дал мне слово! Тот сидел на своем месте и пытался понять, почему на щеках у Хьюго блестели слезы. Он уже не видел его, черная рубашка пропала из вида, и о том, что был не один во всей вселенной, Прист мог судить, только исходя из звуков битвы совсем недалеко. Он почувствовал стыд. Ребята дрались против Темора и страхов, объекты делали то же самое, Гэри бегал по Черному крылу в поисках капсулы, Хьюго — тоже. Они все рисковали собой, пока он сидел здесь и жевал сопли. Это дико раздражало. Это и то, что Осмунд все еще не понимал. «Когда Гэри сообщил про Инкубус, я думал, что это и есть то, чего ты мне не рассказываешь. Но теперь я вижу, что есть что-то еще». Примерно так он чувствовал себя теперь. Они поменялись местами, и если раньше кладезем тайн и лжи был Прист, то теперь эту позицию занял Хьюго. Была ли гарантия, что он вернет ему капсулу, даже если отыщет ее? Станет ли использовать не по назначению? Вообще, будь Прист на его месте, он бы скорее поцеловал Голдрита в задницу, чем передал ее Фридкину. Хьюго — не дурак, он уже понял его замысел. И, очевидно, попытается предотвратить его. Как он это сделает, было открытым вопросом. Открытые вопросы занимали порядочное место в списке нелюбимых вещей Приста, и это послужило хорошей причиной, чтобы попытаться встать на ноги. Пуля пробила ему плечо, а не колено, разница огромная. Хьюго может рассказать Гэри, и они вместе примут неверное решение не уничтожать Темор. Хьюго может сделать это сам. Каждый новый поворот размышлений заставлял Приста сжимать зубы сильнее и, называя себя тряпкой, выпрямлять колени. Он почувствовал, что его тошнит. Химикат наверняка уже успел просочиться в кровь и вызвать это неприятное ощущение. Хотя, возможно, дело было в другом, потому что через секунду после того, как он окончательно встал и назвал себя не тряпкой, а чем-то менее уничижительным, перед ним вырос Голдрит. Опять. Да, это было более разумное объяснение его тошноты, теперь все встало на свои места. Тот, покрытый грязью и кровью с ног до головы, стоял и рычал что-то нечленораздельное. Осмунд потянулся к открытому багажнику, который Хьюго, спасибо ему, не закрыл после того, как выпотрошил аптечку. Однако Голдрит хоть и соображал, очевидно, неважно, понял его замысел и поднял свое оружие. Рука его теперь тряслась так, словно он делал это специально, будто бы танцуя. У Приста от этого вида в голове совершенно не к месту заиграла песня Бритни Спирс, которая идеально подходила по такту под движения Голдрита. — Ты, блядь, вырубишься когда-нибудь или нет? — устало выдохнул он, нащупывая рукой шершавую поверхность автомата, — или я не могу получить хоть один ебучий перерыв от твоего общества? Тот в ответ раскрыл рот в беззвучном крике и нацелился ему в голову. Осмунд резко дернул автомат на себя, но рука, будто тряпичная, опустилась вниз. Он ее не чувствовал. И это мог бы быть конец, потому что Голдрит, кажется, чувствовал каждую свою конечность и собирался воспользоваться этим преимуществом. И сделал бы это, потому что из горла его уже вырвался неконтролируемый крик существа, которому было насрать на то, что он собирался перед этим уничтожить всех, кто дорог Осмунду, и заставить его смотреть. Он себя не контролировал и готов был на что угодно, лишь бы посмотреть, как тот проиграет, немедленно. Прист понял, что сейчас ему в голову выстрелят, и все закончится. Для него, по крайней мере. Но он не стал закрывать глаза, чтобы не выглядеть трусом, только представил, что он не здесь, напротив грязного и вонючего Голдрита, а рядом с Хьюго, тот лежит головой на его коленях и доказывает, что танец Жизель и Роберта — это не самая сопливая херня на свете. Да, умирать в таких мыслях было намного приятнее. Но планам Осмунда на подобную смерть не суждено было сбыться, потому что вместо того, чтобы оказаться с простреленным лбом, он смотрел на то, как нечто вылетело из-за машины и продырявило то, что Голдрит носил на плечах, как украшение — голову. Прист поглядел на то, как его тело упало на песок. Рот все еще был раскрыт в безумном крике, а кисть правой руки запуталась в волосах. Гадая, кто же спас его на сей раз, он перевел взгляд за машину и уже через секунду облокотился о нее, решая не удивляться, просто принять этот факт и сдержанно улыбнуться, чтобы не показать, что он был рад видеть того, кто спас его от смерти. — А тебя сюда каким ветром занесло? Кен усмехнулся, перехватывая поудобнее автомат. — Один мой знакомый, страшный мудак вообще-то, сказал одну важную вещь: иногда все, что тебе нужно, — это правильно расставить приоритеты. — он подошел ближе к Присту, не забыв перед этим сделать остановку и пнуть тело главаря Темора, и, взяв его за руку, потянул на себя, но, услышав сдавленный стон, резко отпустил. — Боже, Осмунд, что с тобой случилось? — Забей, — тот похлопал его по плечу здоровой рукой, стараясь поскорее согнать темноту перед глазами, — скоро Хьюго принесет капсулу, и все закончится. Или Гэри. Рад тебя видеть кстати. Немного. Адамс любезности не оценил и, обеспокоенно взглянув на его ранение, покачал головой: — Тебе нужна помощь! — Нет, Кен, не нужна, — он помолчал, давая тому время понять, — я отправлю их, куда следует, даже если это будет иметь такую цену. Тем более без противоядия мне все равно с ними по пути. Тот посмотрел на него так, как смотрел, когда Осмунд его оскорблял или смеялся над ним, — взглядом человека, чье лидерство не должно было оспариваться ни при каких условиях. Даже если ты стоишь с продырявленным плечом и собираешься умереть. Если Кен сказал, что запрещает тебе умирать, значит, можешь хоть головой биться о стену до потери сознания, он только подложит тебе подушку с бесстрастным выражением лица и уйдет заниматься своими охрененно важными делами крутого босса. — Где его взять? — спросил Адамс тоном, как будто Прист собственноручно спрятал это ебучее противоядие и предлагал поиграть в горячо-холодно. Осмунд, поняв, что спорить было бесполезно, махнул здоровой рукой в сторону поля битвы, на котором теперь кроме прочих обнаружились с полсотни солдат Черного крыла, но у него не было сил удивляться. — Они могут создать его, но, — глядя в спину удалявшегося Кена, Прист подумал, есть ли смысл договаривать, и, решив, что это было делом принципа, продолжил, — не станут. Он смотрел на то, как Адамс с поразительной безмятежностью преодолел путь длиной в поле битвы и встал напротив охреневшего от такого поведения Мэла. Он поднял руки, опустив перед эти свой автомат на землю, и, держа спину так прямо, словно в нее была вшита железная палка, принялся о чем-то разговаривать с огромным имбицилом. Осмунд решил, что Кену все-таки было слишком рано умирать, и, кое-как переставляя ноги, побрел к нему, чтобы хотя бы попытаться спасти от Мэла. Примерно через пять шагов у него потемнело перед глазами, и он, наверное, отключился ненадолго, потому что, когда мрак рассеялся, Кен был не перед Мэлом, а прямо перед ним. Точнее над ним. Рану на плече жгло, как если бы на нее вылили спирт. Судя по запаху и сосредоточенному лицу Адамса, так оно и было. Судя по пинцету в его руке, следующие несколько минут обещали быть полными новых впечатлений. Увидев, что глаза Приста открылись, Кен чертыхнулся, и тот понял, что очнулся немного невовремя. Да он и сам был бы не против пролежать без сознания немногим подольше, чтобы все самые дерьмовые ощущение прошли мимо него. Осмунд хотел чуть-чуть посмеяться, просто чтобы скрасить атмосферу и придать ей оттенок обыденности, и сказать что-нибудь идиотское, но его перебил напряжённый голос Кена: — Так значит, Хьюго здесь? — Представь себе, — произнес Прист и тут же задохнулся, а из горла вырвался хрип. Пальцы сами собой зарылись в песок, желая зацепиться за него, но тот предательски высыпался из них, и Осмунду пришлось впиваться ногтями в собственную ладонь до кровавых отметин. Лицо Адамса покрылось цветными пятнами, как и все вокруг, и Прист хотел бы закричать, но голос словно сел, а горло свело спазмом. До него, будто сквозь толстый слой ваты, донеслось короткое «блядь», затем последовала новая волна боли, которая была еще сильнее предыдущей, и он снова отключился. И вновь пришел в себя немного невовремя. Адамс как раз вводил противоядие под кожу. И все повторилось: Осмунд цеплялся за песок, сдирал кожу на ладони в кровь и не мог заставить горло издать хоть какой-то звук. Так продолжалось до того момента, пока Кен не выдохнул и не сел на песок рядом с ним, утирая пот со лба. Тишина была какой-то напряженной. Прист лежал и хотел спросить, откуда у Адамса противоядие, хотел поблагодарить его за то, что второй раз за последние полчаса он спас ему жизнь, но вместо этого у него, едва он почувствовал, что горло разжалось, вырвалось: — Кен, а куда ты положил капсулу? Тот бросил взгляд в его сторону, и Прист увидел в нем только усталость. Осмунд пожалел, что у него не было сигареты, которую он мог бы предложить. — Лежи и молчи, — произнес Адамс, и Осмунд пожалел еще раз. Только теперь он предпочел бы иметь сразу две сигареты, чтобы одной из них затянуться самому. Его хватило секунд на двадцать. — Кен? — Я ее починил, — выдохнул тот, поднимаясь и подбирая с земли автомат, а затем направился на поле боя. Прист заметил, что Голдрита, который лежал у их ног с дырой в голове, там больше не было. Что ж, по крайней мере, больше у этого индюка не было над ним преимущества, потому что Осмунд тоже мог регенерироваться, как сраный Человек-Паук. — Хэй, Кен! — окликнул он, стоя на ногах и потирая плечо, где еще пять минут назад находилось пулевое отверстие, — спасибо, что спас мне жизнь. Дважды. Тот кивнул, пытаясь изобразить улыбку, но в итоге вышло только выражение «я так заебался за этот день». Это стало еще одним пунктом, который их объединял, поэтому Прист задал следующий вопрос дружелюбным голосом: — Как у тебя получилось заставить его создать противоядие? — Я просто умею вести переговоры, — важно заявил тот, но у него в глазах светилась улыбка, и, поняв, что Осмунд ее обнаружил, он сдался и отпустил всю напыщенность, расслабил плечи и немного сгорбил спину, — ну и тот тип оказался идиотом. То, что в совокупности эти два фактора поставили Приста на ноги, заставило его кивнуть Кену еще раз и постараться выразить этим всю благодарность, чтобы не выглядеть слишком мягким, обличая ее в слова. Тот, кажется, понял. Закинув автомат на плечо, Адамс двинулся туда, где шло сражение. Осмунд хотел последовать его примеру, забрав из багажника свое оружие. Как раз в тот момент, когда он раздумывал о том, как чудесно все-таки было быть полноценным работоспособным человеком без дыры в плече, на поясе зашипела рация, а уже через секунду тишину разрезал какой-то слишком тихий и неуверенный голос Гэри. — Хэй, чувак, — начал он и остановился, поняв, что дрожь в голосе слишком заметна, но, выдохнув слишком громко, чтобы Прист не услышал, продолжил, — тут ничего нет. Я обошел все. Гэри сделал еще одну паузу, а Осмунд в который раз за день пытался устоять на ногах, но для выполнения этого действия ему пришлось опереться рукой о крышку багажника и, сжав зубы, посмотреть вверх, на небо, спрашивая, какого хера это происходило. Гэри его не видел и наверняка думал, что Прист ни о чем не догадывается, а потому с особой осторожностью, словно это ничего не значило, уточнил: — А где Хьюго? Осмунд, выругавшись, захлопнул багажник так, что машина затряслась, и, сжав рукой автомат так, что тот вполне мог погнуться, прошипел: — Она ведь у него, правильно? Было слышно, как Гэри сглотнул. И этому было объяснение, потому что, несмотря на то, что с него с недавнего времени сняли ответственность за то, где находился Хьюго, Прист звучал так, словно собирался перестрелять всех, кто технически мог иметь к его очередной пропаже отношение. И потому что Гэри знал наверняка, что у Хьюго была капсула и он мог сделать с ней что угодно. Ну точнее вряд ли тот собирался делать что-то, кроме того чтобы ее использовать. И это было самое страшное, потому что вряд ли Осмунд говорил бы таким голосом, если бы был уверен, что Хьюго не собирается уничтожать ее. — Я посмотрел камеры видеонаблюдения… Рация зашипела. Видимо, Гэри собирался сказать что-то еще из того, что Осмунд и так знал, но не смог. Наверное, там должно было быть что-то о Хьюго. Ничего, Прист все равно планировал спросить это лично и потому, сжав автомат, направился к зданию, отмечая, что Голдрита нигде не было видно. Конечно, в основном ему было насрать, куда тот испарился, но Осмунд догадывался, что неспроста тот пропал в то же время, что и Фридкин. И догадывался он, между прочим, абсолютно верно. Ведь когда Хьюго направился к базе, оставляя Приста позади, он встретился с Голдритом взглядом. Тот смотрел с ненавистью, но этого было мало. И тогда Хьюго потянулся рукой себе за спину и вытащил капсулу ровно настолько, чтобы ее можно было заметить. В глазах Голдрита появились азарт и насмешка. Этого было достаточно, и Хьюго продолжил свой путь к базе, зная, что тот последует за ним. И теперь, пока он шагал по пустому коридору, эта мысль неплохо ободряла. Действовать нужно было быстро, потому что где-то внутри был Гэри, которого надо было вывести. Хьюго даже посмеялся этому с небольшой дозой злорадства. Вот так, Осмунд, выкуси, теперь он выводит Гэри, а не наоборот! Совсем скоро злорадство испарилось, и осталась только легкая паника. Он начинал понимать, что чувствовал Берд, когда Фридкин где-нибудь терялся в самый неподходящий момент, и тот не мог его отыскать. Наверное, за это нужно будет попросить отдельное прощение. Хьюго чувствовал себя смешанно. Он был рад, что теперь ничто не мешало ему закончить все это, он был так близко к финалу, и совсем скоро и Осмунд, и остальные будут освобождены от натиска Темора. Но с другой стороны, идти прямо навстречу смерти — это значит идти довольно неприятным маршрутом. Но при этом нужно идти быстро. Это как опаздывать к дантисту. Больше всего на свете ты хочешь забить на то, что распухла щека, развернуться и отправиться домой, но продолжаешь идти вперед и при этом делаешь это с большой скоростью. Примерно такие метафоры приходили ему в голову, пока он шел к залу наблюдения, чтобы найти Гэри по камерам и отследить местонахождение Голдрита. Зачем Хьюго вообще заманил его за собой? Потому что у Осмунда была прострелена рука, и присутствие где-то рядом такого неприятного фактора как Голдрит не помогло бы ему, а наоборот. И сам глава Темора, даже настрелявшись вдоволь, никак от него не отставал. Пусть уж лучше этот придурок бегает за ним по коридорам Черного крыла, чем будет пытаться атаковать Приста. Все равно скоро этому придет конец. Хьюго прошел поворот и увидел, как из другого конца коридора ему навстречу бежит запыхавшийся Гэри. Странно. По стандартам этого дня тот должен был выпрыгнуть из-за какого-нибудь угла и врезаться в него. Фридкин пожалел, что у него не было времени, чтобы рассказать ему, с кем он сегодня столкнулся, и сколько раз это произошло. Гэри держал в руках рацию и с кем-то говорил. Лицо его было настолько бледным, что Хьюго забеспокоился. Но, услышав собственное имя, понял, что был этому причиной, и также осознал, с кем тот говорил. Поэтому он, не долго думая, едва они поравнялись, схватил рацию Гэри и швырнул ее в стену. Устройство разлетелось на две части и тоскливо упало на пол, спрашивая, чем оно было виновато. Берд посмотрел на него с тем же выражением. Затем снова стал выглядеть испуганно, как будто Хьюго… появился из ниоткуда, схватил его рацию и без слов разбил. Да, видимо, производить именно эти действия было не очень корректно с его стороны. — Извини, — произнес Фридкин так, будто нечаянно наступил тому на ногу, а не создал вероятность того, что с Гэри случится сердечный приступ, справедливо считая, что после того, как ты собственноручно уничтожаешь что-то чужое, еще и таким бесцеремонным способом, нужно попросить прощения. Однако Берд его, судя по всему, не понял. Хьюго просто попытался быть вежливым, но тот смотрел так, будто он оскорбил священника, используя самые грязные ругательства. Однако дело было не в этом. — Хьюго, не глупи, — Гэри покачал головой, а во взгляде его читалась настоящая мольба, — отдай ее. Фридкин ему ничего не отдал и зашагал туда, откуда пришел — к выходу, надеясь, что они не столкнутся с Голдритом прямо сейчас. Берд последовал за ним. — Уходи, Гэри, он идет сюда. — Осмунд заточит их там, и все закончится! — он схватил Хьюго за локоть, и они оба вынужденно остановились, — никому не придется жертвовать собой. — Заточит и все? — усмехнулся Фридкин совсем невесело, потому что от каждого напоминания о Присте ему казалось, будто его режут наживую. — Ты уверен? Гэри выглядел совсем не уверенно. Он никогда не мог знать наверняка, что Осмунд думал на этот счет, но зато он знал, что это было неважно. Какое бы решение тот не принял, его будет не переубедить. И это было самое отстойное, поэтому Гэри с каждым новым убеждением Приста в том, что он не станет уничтожать капсулу, просто верил, стараясь не слушать голос разума, который говорил, что ему вешали лапшу на уши. И несмотря на то, что сейчас Берд занимался тем же нерациональным использованием лапши, он, заикаясь, произнес: — Д-да. Хьюго снисходительно на него посмотрел и продолжил движение в сторону выхода. Разумеется, ему было жаль друга, он хотел бы сделать хоть что-то, чтобы тот перестал говорить с таким отчаянием в голосе и выглядеть испуганно. Но это было не в его силах. Потому он шел вперед, ведь это было единственным, что он мог себе позволить. Примерно через минуту молчаливой ходьбы Гэри неожиданно встал перед ним с воинственным видом, хотя его слова и голос совсем этому не соответствовали. — Чувак, пожалуйста! — взмолился он, — не надо, давай просто уйдем, ты не должен этого делать! Хьюго следил за ним, стараясь сдержать эмоции. От каждого слова друга он все яснее представлял, во что ввязался, и это ничуть не ободряло. Ему было больно видеть Гэри таким, зная, что виной этому отчаянию был он сам. Где-то в горле зарождался крик, но Хьюго знал, что он не позволит ему вырваться. Вместо этого он чуть улыбнулся, стараясь сделать так, чтобы это выглядело естественно, а не было похоже на судорогу, и поднял руки в сдающемся жесте. — Хорошо, чувак. Ты прав. Это того не стоит. Через секунду Гэри уже обнимал его, уткнувшись носом в плечо и всхлипывая. Фридкин, сдерживаясь от того же, обнял его в ответ, мысленно прося прощения. Несколько секунд — это все, что у них было. После этого Хьюго хлопнул его по плечу напоследок и отстранился, наблюдая на лице друга счастливую и благодарную улыбку. Он впился ногтями в ладонь, стараясь сделать это незаметно для Берда, и, чуть улыбнувшись ему, продолжил путь к выходу. Когда до точки назначения оставалось несколько метров, он замедлился и толкнул Гэри локтем в плечо, привлекая внимание, потому что тот выглядел так, словно был в своей счастливой прострации. Хотел бы Хьюго чувствовать то же самое. Но он знал, что они были не одни, а то, что им до сих пор не встретился Голдрит, — это просто удача, которая все-таки была на его стороне. Относительно. Но он был благодарен и за это. Берд посмотрел на него, тут же встревожившись, решив, видимо, что Фридкин передумал и этим тычком об этом сообщал. Но тот улыбнулся, успокаивая его. — Кстати, чувак, — начал он, искренне радуясь, что за этот день было редкостью, — я видел Мартина буквально час назад. Он просил передать тебе, что ты ему нравишься. Что ты особенный. Хьюго разблокировал тяжелую дверь, словно в замедленной съемке наблюдая, как из-под нее начинает просачиваться солнечный свет. Затем перевел взгляд на друга, чтобы посмотреть на его реакцию. Увидев результат своих слов, Фридкин рассмеялся, понимая, что испытывает эту эмоцию в последний раз в жизни и что видит Гэри тоже в последний раз. И он почувствовал огромный прилив благодарности за то, что последний взгляд, брошенный на своего друга, подарил ему возможность увидеть его красные щеки и абсолютно идиотскую, счастливую улыбку вперемешку с неверяще открытыми глазами. Дверь поднялась примерно наполовину, когда Хьюго посмотрел вперед, оставляя Гэри наедине с его радостью. За ту секунду, что у него была, он увидел всех. Каждого из тех, кого они держали взаперти, тех, кто в момент опасности, несмотря на это, пришел на помощь. Фридкин не понимал этого. Он принес им столько боли, да что там, он даже это не смог сделать нормально и был ужасным лидером! А они все равно последовали за ним. Среди них он разглядел черные фигуры — команду Осмунда. Кто-то лежал на земле без чувств, кто-то прятался за машиной, но каждый боролся на пределе возможностей. Помимо них на поле боя находились агенты Черного крыла. И Кен. Фридкин не знал, как они здесь оказались, но почувствовал прилив благодарности такой силы, что удивился, как вообще устоял на ногах. Гэри вышел наружу. Последним, что Хьюго увидел, перед тем как закрыть дверь, был взгляд Осмунда. Тот держал в руках огромные ножницы. Кажется, он поменялся с Дирком, потому что тот расстреливал Темор из автомата, а сам он колол своим новым оружием страшную длинную женщину без лица. И всего на секунду, будто каким-то непонятным образом что-то почувствовав, он обернулся туда, где стоял счастливый Хьюго. Счастливым он был, потому что видел, что Прист был в порядке. Его рука выглядела абсолютно здоровой, на ней больше не было пулевого отверстия. Осмунд смотрел на него, не веря в то, что видел, словно забыв о том, что находился на поле боя, а прямо перед ним находилась херня, придуманная Темором, способная его убить. Хьюго улыбался. Он не думал, что увидит его еще хоть раз. И, несмотря на то, что на лице Приста было испуганное выражение человека, который раскусил чей-то замысел пожертвовать собой ради него, Фридкин был счастлив. Ему не нужно было большего. На мгновение он почувствовал, что задыхается, а после на душе стало спокойно. Секунда, за которую он попрощался с Осмундом, закончилась, и Хьюго закрыл глаза. Когда Гэри обернулся, чтобы спросить, почему тот не выходит, дверь оказалась закрыта.