Every villain has a plan

Хьюго постоял с закрытыми глазами еще около пяти секунд после того, как вывел из строя устройство разблокировки входа, путем выстрела в него из пистолета. Теперь ему в принципе некуда было спешить. Нет, вообще-то было куда, ведь от скорости его действий зависела судьба всех, кто был на поле боя, но пять секунд он, пожалуй, мог себе позволить. Затем он прислонился к двери спиной и, выдохнув пару раз, потянулся за капсулой. Когда занимаешься чем-то подобным, то каждый вздох становится ценнее всех вздохов, что ты делал когда-либо до этого момента. Поэтому Хьюго брал от него все, стараясь почувствовать, как воздух проделывает путь до легких и обратно. Это был его маленький момент спокойствия, когда он был уверен в том, что делал. Так как он был всего один, то совсем скоро закончился, и Фридкин открыл глаза, смотря на устройство перед ним. Точнее на две большие кнопки. Ни одна из которых не могла обеспечить гарантию счастливого финала. Сделать что-то относительно этого, впрочем, было невозможно, и Хьюго проговорил последовательность действий в голове еще раз. Сначала нажать на левую кнопку — это затянет Темор внутрь. Затем — на правую — это их уничтожит. Ничего проще придумать было просто невозможно. Он сглотнул и потянулся к первой, однако на половине пути пальца до кнопки все вокруг стало черным. Темнота обволокла его, но это было не самым страшным, ведь Фридкина гораздо больше смущало то, что она постоянно шевелилась и царапала лицо. Откуда у темноты взялись маленькие коготки, он не знал, но принял единственное разумное решение — бежать, пока она не рассеется. И Хьюго побежал, к своему счастью, обнаруживая, что это помогло. Относительно, потому что вокруг него то и дело появлялись черные пятна, продолжавшие царапать лицо. И теперь, глядя с этого ракурса, несложно было догадаться, что это было. Огромная стая летучих мышей, которая заполнила собой все пространство коридора, летела за ним, весьма однозначно намекая этим, что целилась она по большей части в капсулу. Хьюго ненавидел летучих мышей. Еще в детстве он осознал это после прогулки в пещеру, где они, как оказалось, обитали. Он просто хотел доказать старшим ребятам, что не трус и может зайти. Тогда Хьюго даже не понял, почему его взяли на слабо, ведь зайти в темную пещеру смог бы любой. Но каждый раз, оборачиваясь, он видел их неослабевающие ухмылки и совсем скоро, когда его обволокло такой же стаей, понял, почему они смеялись и почему вообще заставили зайти туда. Хьюго думал, что после этого его точно примут в компанию крутых парней, но все, чем ему пришлось довольствоваться, — это исцарапанное лицо, уничтоженная гордость и причитания матери о том, что теперь ему вероятнее всего перепадет бешенство или что похуже, изо рта будет идти пена и ему нельзя будет с ней видеться. Возможно, этим она просто хотела сказать, что нельзя идти на поводу у старших идиотов и слушать все, что они говорят, но Хьюго это все равно очень впечатлило. И вот, двигаясь по коридорам Черного крыла на самой большой скорости в своей жизни, он словно все еще слышал их смех и чувствовал гнусные усмешки, направленные в спину. Это было нереальное, фантомное ощущение, он знал, а вот мыши были вполне настоящими. К своему ужасу, он осознал, что капсула начала выскальзывать из рук, а он даже не мог дотянуться до нее второй рукой, чтобы поправить, и нажать кнопку не мог по этой же причине, они атаковали устройство, облепив его мохнатыми телами, стучали по лицу Фридкина противными кожаными крыльями. Продолжая бежать и отбиваться от хищных лап, Хьюго каким-то чудом заметил дверь. Ему было насрать, куда она ведет — хоть в кладовку, хоть в чью-нибудь камеру, главное, что у него есть шанс забежать в нее и захлопнуть, прежде чем мыши последуют за ним. Оставалось надеяться, что для входа в комнату не потребуется ключ, потому что вряд ли стая сраных летучих мышей будет ждать, пока он копается в кармане в поисках карты. Вполне возможно, что он потерял ее еще около входа, поэтому кроме надежды у Фридкина теперь не было ничего. Но этого, как оказалось, было вполне достаточно, за что он поблагодарил все, что только можно, едва почувствовал, что дверь поддалась просто так. Однако полномочия надежды были не бесконечными, или Хьюго слишком плохо надеялся, но она, как бы то ни было, его покинула. А может, это были очень глупые летучие мыши, потому что они явно были не в курсе, что, когда человек, которого вы преследуете, видит дверь, за которой можно спрятаться, нужно отстать от него, а не пытаться протиснуться в щель, будто это было единственное укрытие от зомби. У Хьюго на это были все права, но вот самих мышей, кажется, никто не преследовал и не хотел сожрать, поэтому с их стороны было не слишком вежливо пытаться занять его убежище. Словно в замедленной съемке Фридкин наблюдал, как они заполоняли комнату. Теперь ему некуда было бежать, оставалось только надеяться, что, когда он дотянется до кнопки, они исчезнут вместе с Темором. Но и с этим были проблемы, потому что и его пальцы, и кисть руки были захвачены цепкими лапами. Он чувствовал, как их когти впивались в кожу, и не мог даже закричать, потому что в панике можно забыть и не про такое. Все тело было покрыто мурашками и дрожало, и это было объяснимо, потому что, даже глядя на изображения этих животных, Хьюго передергивало, да что там, он даже фильмы про Бэтмэна не мог смотреть без отвращения! Неожиданно все помещение озарилось ярким светом. Фридкин, который был готов уже ко всему, даже не удивился этому, а после того как он увидел, что мыши в панике заметались по комнате, оставив его без внимания, почувствовал такое спокойствие, что ему стало абсолютно насрать. Пусть хоть это будет молния, скинутая ему в помощь каким-нибудь Тором, ему похер. Он все еще пытался избавиться от ощущения их крыльев и лап по всему телу. И даже боль в глазах, появившаяся от света, не могла это перебить. Мыши тем временем, трепыхаясь, вылетели из комнаты с громким писком. Хьюго приводил дыхание в порядок еще несколько секунд, после чего еще раз инстинктивно вздрогнул всем телом и, потерев глаза, посмотрел на фонарь, лежавший посередине комнаты, который, видимо, и создал это дьявольское свечение, спугнувшее мышей. Хьюго хорошо помнил, что, когда он вбегал в комнату, предмета там не было. Конечно, он в тот момент мыслил не слишком трезво и вполне мог не заметить и родную мать, лежи она в самом центре помещения, но этому фонарю, который теперь только тускло мигал, просто неоткуда было взяться в Черном крыле. Присмотревшись, Фридкин увидел, что тот был опутан маленькими стеблями растений похожими на лианы. Прямо как те, которые он видел в Вендиморе. Ну «видел» — это вообще-то громко сказано. О которые он исколол руки, пока поднимался с земли с закрытыми глазами, зная, что где-то рядом стоит Мартин, который хочет его прикончить. Хьюго еще не знал, что это значит, но уже начал улыбаться и не ошибся с выбором реакции, потому что, после того как в голове раздался отчетливый голос Фрэнсиса, сказавший: «Я тоже их не люблю», улыбка его сделалась еще шире. — Спасибо, — прошептал он в пустоту комнаты, зная, что его услышали, затем вытер пот и убрал волосы со лба, разворачиваясь спиной к двери, потому что смотреть в коридор, где скрылся его страх, все еще было не по себе. Осознание того, что, даже несмотря на пустое здание, где кроме него и Голдрита никого не было, он был не один, придавало сил и пряталось где-то в груди, разнося по всему телу приятное тепло. Пусть Фрэнсис был очень далеко, даже его взгляд из другого измерения, помощь и косвенное присутствие помогли Хьюго быстро прийти в себя и вернуться к тому, на чем его прервали. Он вновь потянулся к капсуле, думая о том, что теперь ни одна залупа, придуманная Голдритом, его не остановит. Однако эта уверенность довольно быстро померкла. Но у Хьюго были на то причины. Летучие мыши были испытанием, и от их присутствия хотелось провалиться сквозь землю, спрятаться или лучше испариться, но это желание очень ощутимо уступало по силе тому, что он почувствовал теперь. Потому что летучие мыши испортили ему всего один день, и пусть насмешки в школе преследовали его еще очень долго, наверное, до следующего учебного года, мыши не разрушили его детство. Они не говорили ему, что он идиот и разочарование. Не кричали на мать и не отчитывали за то, что он вел себя, не как мужчина, что не любил охоту, что дружил с неудачниками, а не с нормальными парнями, которые после учебы шли стрелять по банкам и гонять таких же лузеров, каким был он. Даже не оглядываясь назад, исходя из одного только звука чужих шаркающих шагов, Хьюго понял, кто стоял за спиной. Он навсегда запомнил этот звук отцовских башмаков, которые тот носил больше двадцати лет и менять не собирался. Он уже привык, слыша этот звук, дышать на порядок тише, чтобы не спровоцировать того на крик. — Хьюго? — раздалось сзади раздраженно. Что ж, видимо, он дышал недостаточно тихо. Или, даже перестань он дышать совсем, это бы ему не помогло, потому что в созданных Голдритом сюжетах все шло так, как нужно было ему. В них нельзя было притвориться, что тебя нет, и переждать бурю у себя в комнате, в которую тебя перед этим затолкала мать, приказав не издавать ни звука. Хьюго знал, что это была реальность, но, будь это видением, он бы все равно обернулся, потому что видения с участием отца он видел всю свою жизнь, а так как жизнь — это довольно большой промежуток времени, его хватило, чтобы он выучился смотреть тому в глаза. Теперь нужно было проверить, сможет ли он сделать то же самое в реальности. Он обернулся на звук. Напротив него стоял поседевший человек, с подбородка у него свисала редкая борода такого же посеревшего цвета. Несмотря на это, тот стоял твердо, с прямой спиной, а взгляд холодных глаз был все таким же жестким. На ногах у него были тяжелые башмаки, и Хьюго сглотнул, глядя на них, а спину прорезало фантомной болью, которая всегда приходила после встречи с этими башмаками. Отец будто бы специально шаркнул ими еще раз, обернув это в желание встать поровнее, но Фридкину показалось, будто бы тот хотел сделать незаметный шаг вперед, в его сторону. — Пап? — спросил он дрогнувшим голосом, хотя это был довольно бесполезный вопрос. Ведь теперь Хьюго не сомневался в том, кто перед ним стоял. Он не видел отца уже очень давно, и по его предположениям тот сейчас должен был выглядеть именно так. И от этого сознание Фридкина забыло о том, что в одном с ним здании гулял Голдрит, ему начало казаться, будто такого совпадения быть не может, тот просто не способен создать такую умелую копию, значит, это действительно был его отец. Логика отключилась, и в отключенном состоянии это объяснение ее удовлетворяло. Мнения Хьюго она не спрашивала и потому пришла к выводу, что Голдрит не имел никакого отношения к тому, что сейчас происходило. Отец тем временем нахмурился еще сильнее. — Что ты здесь делаешь? — отрезал он, прямо как в детстве. — Я… — рот наполнился слюнями, и Фридкин почувствовал, что его тошнит, — я пытаюсь… — Не продолжай, — тот злобно усмехнулся и махнул рукой. Насколько Хьюго мог судить, обычно люди махали рукой намного менее резко, не так, словно жалели, что в ней не было чего-нибудь вроде ремня, но это все-таки субъективное мнение, — я ни черта не удивлен! Ты все время только пытаешься, а в конце концов лишь доказываешь, что ты неудачник и полнейший идиот! Хьюго почувствовал желание докричаться до него, доказать, что теперь у него все было под контролем, хотел, чтобы отец услышал, но он неожиданно почувствовал, что для того чтобы дотянуться до него, ему словно не хватало роста. Прямо как много лет назад. Хотя… черт, ведь не так уж и давно это было. Однако теперь-то он должен был понять, что он не неудачник, что он может принимать правильные решения. Поэтому Хьюго решил попытаться. И даже если отец не поймет, ему все равно. У него теперь были люди, которые в него верили, он был здесь для того чтобы спасти их, а не доказывать что-то выжившему из ума старику. У него был Осмунд, ради которого он должен был закончить то, что начал. Если отец не воспримет его сейчас, то он немедленно уничтожит капсулу. — В этот раз все по-другому! — воскликнул Фридкин, слишком поздно замечая тень в углу. — Неужели? Хьюго начал пятиться назад. Тень вышла из угла, оставляя на полу капли почерневшей крови, и встала рядом с отцом, напротив него. Последняя надежда и уверенность, которые продолжали теплиться в груди, покинули, и Фридкин вжался спиной в стену за собой, глядя на презрительное выражение в глазах Осмунда, у которого из плеча, не переставая, текла кровь. — Если бы не ты, все бы закончилось давным-давно, — выплюнул он презрительно, — если бы не ты, ничего бы даже не случилось! Организация разрушена, и это твоя вина, объекты гуляют на свободе, и это твоя вина. — он подошел к Хьюго почти вплотную, заглядывая в глаза и дыша сдерживаемым гневом. — Я не выживу, и это твоя вина. Все это только твоя вина. — Осмунд… Хьюго хотел бы сказать что-то в свое оправдание, попытаться объяснить, что он не хотел всего этого, что сейчас он пытался исправить ситуацию, хоть что-то предпринять, чтобы убрать эту ненависть из его глаз, но был остановлен пощечиной жесткой руки отца. Все еще шершавой и тяжелой, он успел почувствовать. — Столько раз я пытался выбить из тебя эту дурь, и все бестолку! Посмотри на себя, — прорычал он и сплюнул себе под ноги, остервенело дыша, — с другим мужчиной… отвратительно. Хьюго смотрел на то, как отец приблизился к нему еще сильнее, и, почувствовав дыхание совсем рядом, всхлипнул от боли и страха. Он слышал, как разлепились губы отца, и понял, что сейчас услышит что-то ужасное. — И даже его ты не смог спасти.

***

— Кен, открой эту чертову дверь, я же знаю, что ты можешь! Прист уже битый час стоял рядом с тяжелой стеной, которая должна, просто обязана была подняться, потому что прямо за ней был Хьюго и он собирался совершить непоправимое. Но на все уверения Осмунда, что им пиздец как надо войти внутрь, дверь только гадко усмехалась и оставалась в том же положении. Он понимал, что все двери в Черном крыле не открывались перед кем попало по взмаху волшебной палочки, но все равно время от времени в порыве отчаяния прибегал к этому первобытному способу и лупил по ней ладонью, пока стоявший рядом Кен старался предпринять что-то более дельное. В конце концов и Адамс зарядил по двери кулаком и, все еще злясь, повернулся к Присту. — Я пытаюсь, ничего не получается! Он повредил механизм, для этого надо лезть вглубь, открыть эту панель, — он указал пальцем на маленький прямоугольник, который совсем немного приподнимался над остальной поверхностью, — а у меня нет инструментов. Я не смогу сделать это голыми руками! — Тогда отойди, я выбью этот херов замок так. Осмунд вскинул автомат и нацелился на выступ, в который требовалось вставить карту для входа. Он сжимал оружие изо всех сил, его буквально трясло от бешенства. Перед ними всего одна преграда, одна мразотная стена отделяла его от того, чтобы остановить Хьюго, и он не мог ее преодолеть. Кен, по негласному соглашению отвечавший за то, чтобы в эти минуты останавливать Приста от глупостей, как эта, встал перед ним с испугом в глазах. Благоразумие кричало ему о том, что стоять перед человеком с автоматом в руках и с таким бешенством в глазах может быть чревато, и нужно было немедленно отойти, но та часть Кена, которая осталась у него с тех временем, когда о Черном крыле он знал только со слов Барт, приказала стоять на месте. — Осмунд, это не поможет, ты сделаешь только хуже! В ту же секунду Прист словно перестал чувствовать руку, прямо как в тот момент, когда Голдрит в него выстрелил, и уронил автомат на землю, тут же становясь на порядок меньше. Голова его беспомощно опустилась на грудь, и оттуда раздался всхлип. Затем он поднял взгляд на Адамса и так тихо, что тот мог только догадываться о том, что правильно расслышал все слова, прошептал: — Кен, открой дверь, — Осмунд смотрел на железную поверхность пустым взглядом, слыша в голове обратный отсчет, — пожалуйста…

***

Хьюго приходил в себя после очередного удара. С чьей стороны он пришел теперь — Приста или отца — судить было сложно, но ему того и не требовалось. Суть не менялась — это было очень больно. Он уже не стоял, а сидел на полу, периодически сплевывая на него кровь, изо всех сил прижимал к себе капсулу и ждал, пока это закончится. Он не помнил про то, что она вообще была у него в руках, но все равно сжимал с такой силой, что отобрать ее не смог бы даже разъяренный медведь. Он мог бы исполосовать его тело когтями, изорвать кожу и перегрызть горло, но Хьюго все равно не отдал бы капсулу, даже не помня про то, что держал ее в руках. Что-то такое, впрочем, прямо сейчас и происходило. Ощущение тяжелого башмака на теле он теперь помнил не только по воспоминаниям из прошлого. Сколько раз отец успел ударить его, оставалось загадкой, Фридкин не считал и не уворачивался, потому что у него были заняты руки. Болело все: лицо, ребра, легкие, печень и, наверное, остальные органы, названия которых он не мог вспомнить. — Если бы я знал, что ты окажешься таким непроходимым болваном, я бы скорее пустил себе пулю в лоб, чем заговорил с тобой в тот вечер! — прокричал Прист, наклонившись над ним, хотя кричать ему, прямо говоря, было не нужно: презрение, сочившееся в его голосе, чувствовалось хуже всякого крика. А вот об отце сказать того же было нельзя, потому что его повышенный тон выбрасывал Хьюго туда, куда он не хотел возвращаться больше всего на свете, — в воспоминания. Испуганное лицо матери, собственный жуткий страх, запах алкоголя, громкий звук телевизора, который не позволил бы соседям услышать, что происходит неладное. В этих иллюзиях он пребывал все время, что отец был здесь, и, казалось бы, презрение и ненависть в голосе Приста должны были только усугубить положение, но он неожиданно для самого себя открыл глаза как раз в тот момент, когда тот всматривался в его лицо. «В тот вечер». В тот вечер, когда Осмунд смотрел на него таким обжигающим взглядом, когда спас его от пьяных ублюдков, когда повел за собой на улицу и дал бутылку воды, чтобы Хьюго перестал накачиваться чем-то, что было водой только на словах, из-под крана, хотя не обязан был делать ничего из перечисленного. В тот вечер, когда Хьюго крупно встрял и даже не догадывался об этом. Когда ему казалось, что такое притяжение, которое он ощущал, было не более чем последствием нахождения в нем виски, когда он чувствовал себя краснеющей школьницей, спрашивая, могут ли они обменяться телефонами, когда старался уговорить себя, что грустит не потому, что Прист сказал «нет». Когда он понятия не имел, через что им предстояло пройти, но уже был согласен и на большее. От этих воспоминаний, куда Фридкина так неожиданно перенесло, он перестал слышать все остальное. Крик матери уже не стоял в ушах, голос отца раздавался где-то далеко, а сам Хьюго резко осознал, что это все нереально. То, что он видел перед глазами, когда смотрел в лицо Приста, пусть и ненастоящего, — вот, что было истинным в этом круге из лжи и иллюзий. Бар, черная большая машина, подозрительно похожая на те, которые есть у сотрудников Черного крыла, вкус виски и жадных поцелуев, ночь и раненый кот на пустой дороге, мотель, чужие прикосновения, утро за окном машины, сон с ощущением безопасности, потому что рядом лежал кто-то еще, готовый забрать все кошмары, куча досье, старые дискеты, руки на его теле, сначала касающиеся со скрываемой нежностью, а затем — с обнаженной злобой, надежда, ее крах и возвращение, пустыня и химическое оружие, темный бункер, наполнявшийся водой, голубое свечение, падающее на лицо другого человека, снова пустыня и снова химическое оружие, боль, чужой страх и чужое прикосновение, мокрые ботинки на идеально чистом сидении машины, футболка «Queen», первый поцелуй, обещания, фотография с котом на плече, рисунок кота, который все еще лежал в кармане, тесная кладовая, о которой он раньше не знал, Дорис из убогого магазина, танец Жизель и Роберта, код девять, ночь, в которой звучала чужая мольба о прощении, а после потраченная на чтение досье Темора, утро, кошачье дерьмо, день, потраченный на очередное чтение досье Темора, сигнал тревоги, снова боль, пуля в плече, другое измерение, исцеление от боли, прощание. — Отдай ее мне, — произнес отец, вырывая Фридкина из воспоминаний, наклонившись так близко, что между их лицами не поместилась бы и спичка, — это приказ! Покажи, что ты можешь принять хоть одно верное решение, Хьюго, не будь идиотом! Раньше Хьюго бы тут же послушался, чтобы показать, что он может это сделать, чтобы заслужить отцовскую любовь, потому что он был готов на все ради этого. Однако теперь Хьюго знал наверняка, что он уже принял верное решение, и оно заключалось совсем не в том, чтобы послушаться. Видя его бездействие, Осмунд опустился перед ним на одно колено и произнес обманчиво ласково: — Малыш, отдай мне капсулу, послушай, что я тебе говорю. Фридкин неожиданно рассмеялся. — Прости, — произнес он, успокоившись, и вздохнул снисходительно и легко, что было странно, учитывая боль в ребрах, — ты же знаешь, слушать то, что ты говоришь, — это не мое. Иллюзия Приста, казалось, находилась в замешательстве. Но решила этого не показывать и потянулась к капсуле, продолжая пытаться запудрить Хьюго мозги мягким голосом. — Так будет лучше. Фридкин посмотрел на него, стараясь запомнить каждую деталь. Да, это был не его Осмунд, но копию Голдрит сделал умело. Поэтому он мог только порадоваться тому, что у него была еще одна, последняя возможность запечатлеть в памяти его лицо. Иллюзия ждала, воспринимая его легкую улыбку как хороший знак, а Хьюго так хотелось его поцеловать. Но это было бы слишком. Глазами он пытался выразить все, что ощущал и хотел бы сказать настоящему Присту, попросить прощения, признаться еще хоть один раз без использования этой глупой фразы «код девять», сказать, что он делал это не со зла, а потому что хотел его спасти. Но время шло, и, пока иллюзия сидела здесь, настоящий Осмунд дрался с Темором, и каждая секунда была дорога. — Ты должен мне верить. Хьюго положил ладонь ему на щеку и, вкладывая всю любовь, которая у него была, произнес: — Я верю тебе, Осмунд. И всегда буду. — он усмехнулся. — Но только не сегодня. Отец, видимо, почувствовал, что их методы убеждения не работали, и закричал почти нечеловеческим голосом, дергаясь в сторону капсулы: — Ты не знаешь, что делаешь! Хьюго не обращал внимания и смотрел на Приста, потому что закончить с этим рядом с ним было тем, о чем он не мог и мечтать. — Прошу, отец, там всего две кнопки, — фыркнул он, выдохнул и закрыл глаза, приготовившись, — даже я разобрался. Где-то вдалеке ему послышался крик Голдрита. Глаза отца наполнились яростью. Фридкин нажал на первую кнопку. Затем все вокруг вспыхнуло, а в груди словно взорвалась граната. Сразу после того как он нажал на вторую.