Солнце в объятьях Луны

Человек с необыкновенными глазами. Кто он? Чем он так необычен? Зачем он нужен? Почему именно сейчас ты появился в жизни запутавшегося герцога? Если бы только немного раньше… Антон вспоминал свое детство крайне редко, потому что помнил не много. Вспоминая себя ребенком, герцогу чудился дом маркизов дома «Меча», Анна, такая маленькая и милая девчушка, перед которой расстилались слуги, боготворящие дивное светлое создание — наследницу их дома. Антон вспоминал высокие стены домов, вспоминал улицы города, повозки, запряженные лошадьми, молодого парня, раздающего газеты на главной площади. Он помнил гул и шум, который постоянно окружал его, а еще помнил тишину и одиночество. Игрушки перед полыхающим камином, большая кровать для маленького ребенка. Слуги никогда не приносили ему сладости. Никто не баловал его и в тайне от всех не таскал ему с кухни кусочки шоколада или вафель. Мама не разрешала. Да и сам Антон никогда не был близок с кем-то из слуг, чтобы те выполняли его детские прихоти. На завтрак он всегда ел суп или каши, на обед только варенное мясо и овощи, на ужин что-нибудь молочное и легкое. Может быть, именно из-за этого он был таким высоким и худым, расти то вырос, а вот телом был явно слаб. Какой позор. Для герцога дома «Свободы», который, по сути своей, должен был быть главным домом обороны всей Империи, быть слабым и худым непозволительно. То, что домом управляла женщина, никак не участвующая в военном деле, вызывало много волнений, но Майя словно не слышала всех упреков со стороны аристократии. Она рассказывала Антону на ночь о том, каким сильным и великим правителем тот станет, когда вырастет, но Антон почему-то не стал. Пережив свой дебют и ожидая совершеннолетия, Антон не понимал, почему судьба обделила его короной. Он ведь был королевских кровей. Гордая осанка, прекрасные манеры, острые черты лица, власть, данная ему при рождении — разве этого мало, чтобы стать Императором? В чем была проблема? В этом цвете глаз? Глаза… что не так с глазами напротив? Почему они сияют? Почему они такие чистые? «Быть может, ты тоже королевских кровей?» — хотел спросить Антон у своего гостя, но понимал, что тот не поймет ни слова. «Может быть, ты принц? Или король? Быть может, в твоих глазах заключена какая-то сила? Неужели тебя и правда целовала буря? На что это было похоже? Было ли тебе холодно?» Антон не мог остановить шквал вопросов в своей голове. Его сердце стучало так быстро. Человек в повозке, человек на столе, человек на софе перед ним. Почему сердце стучит так быстро, почему не унимается? Грудную клетку сломать достаточно просто снаружи, но герцогу казалось, что она ломается изнутри. Что должно произойти, чтобы Антон разгадал тайну своего положения, чтобы нашел выход из этого мерзкого состояния, чтобы командир стражников смотрел на него снизу-вверх, приклоняя колено, а отец обнимал его, хлопая по спине, чтобы мама радовалась… Парень распахнул глаза. В груди все сжалось, тело пробило жуткой болью. Он выпучил глаза, смотря в потолок и понимая, что ничего не может сказать. Камин давно потух, в комнате расстелился жуткий холод и даже одеяло не спасало от гадких дуновений со стороны высоких окон. Изогнувшись и хрипло вздохнув, Антон схватился за рубашку в области груди и оттянул ее вниз, будто бы именно она была преградой для поступления воздуха, будто бы она заставляла тело мучиться в агонии. Сердце болело. Болело так, словно в любую секунду было готово остановиться! — Степан… — каждая буква отдалась мучениями в конечностях. Антон подался в сторону и упал с кровати. Пол встретил его жесткостью и сильным холодом, по телу пробежались мурашки, мышцы задрожали. — Степан…! До двери не доползти, слишком далеко. До окна добираться бессмысленно. Что же делать…? Собрав в своем теле всю энергию, которая осталась, Антон, задыхающийся от боли и холода, напряг грудную клетку и крикнул: — Степан! В ушах шум ветра. Не к добру это. В этих ветрах кто-то есть. И смотрит он дико… этими апатитовыми глазами. Герцог отключился почти сразу, лишь услышал, как открывается дверь, как в комнату вбегает несколько человек, а Антона поднимают и перекладывают обратно на кровать. Иногда он приходил в себя. Чувствовал, как его обтирают, как снимают с него рубашку и что-то растирают по грудной клетке. Как в нос ударяет запах спирта и ромашки. Он чувствовал тепло, исходящее от камина, а иногда даже видел языка пламени, или, может быть, ему это приснилось. Почему так случилось, что произошло? Никто не мог ответить. Врач из поместья сказал, что герцог сильно утомился на празднестве, а из-за того, что сразу после приезда начал обучение военному делу и этикету, наряду с уроками экономики и истории, слабое тело Антона перенесло сильный стресс, а потому и нервны сдали, отразившись на здоровье. Парню даже хотелось в это верить. Он слышал врача во сне. Иногда голос пропадал, фраза обрывалась, но Антон понимал суть происходящего. Такое слабый, что не может выдержать день интенсивных тренировок и занятий? Как ему вообще тогда стать герцогом поместья? Как ему стать Солнцем Империи? Очнулся парень лишь тогда, когда кто-то вцепился в его руку холодным ладонями, а над головой пронесся душераздирающий вой: — Анто-о-о-он. — Матушка… — молодой герцог приоткрыл глаза. По сравнению с ночными ужасами, сейчас в комнате было светло и тепло. Из окон бил яркий свет весеннего дня, рядом с его кроватью стоял дворецкий, две служанки чуть поодаль, а на коленях, прямо возле изголовья кровати, сидела обеспокоенная Майя. Щеки и нос у женщины покраснели от мороза, с хрупких плеч свисал теплый дорожный плащ, обрамленный мехом, волосы немного застыли от холода. — Дорогой мой! — закричала женщина, бросаясь к Антону и прижимая его к холодной груди. — Госпожа, молодому герцогу необходим покой, — попытался успокоить ее дворецкий, и Майя сразу же отпустила сына, виновато потупив глаза. — Врач сказал, что с молодым герцогом ничего серьезного не случилось. Его тело переутомилось, от того и слабость… — Сейчас же отмените всех учителей, которые были запланированы на ближайшие три дня! — грозно оповестила слуг Майя. — Матушка, почему Вы…! — Ни слова более! — женщина была крайне категорична. — Ты будешь лежать в кровати и ничего не делать. Никаких учителей, никаких занятий и серьезные книги ему не давайте. Если захочет почитать, пусть читает романы или сказки. Делайте моему сына массаж каждые два часа, по вечерам пусть принимает лавандовую ванну и прогоняйте всех, кто хочет с ним встретиться. Никаких нагрузок. Никаких! Майя была обеспокоена. Антон видел это в ее взгляде. Какой бы герцогиня ни была жадной до императорских денег, она все-таки любила сына. Эту любовь также подкреплял и тот факт, что Антон, в случае смерти Императора и главного кандидата на престол, мог бы стать новым Солнцем Империи. — Не преувеличивайте, матушка, — спокойно отреагировал на ее слова парень. — Я должен продолжать изучение дисциплин. Так как я не мог посещать академию по вашему наставлению*, мне нужно хотя бы успевать за уровнем своих сверстников. — Просто покажи своим сверстникам темно-зеленую ленту нашего дома и пусть они поспевают за тобой, — хмыкнула женщина, передавая дворецкому свой плащ. — А теперь, Антон, отдыхай. Степан. Порадуйте моего сына на завтрак чем-нибудь экзотичным. Я слышала, Император прислал много фруктов. Как насчет пирога с ягодным чаем и черничной кашей? Это полезно для здоровья. — Как Вам будет угодно, герцогиня, — Степан приклонил перед ней голову. Антон не привык бездельничать, но лежать в постели, понимая, что не нужно официально одеваться, кого-то встречать, заниматься или тренироваться было вполне приятно. При воспоминании о ночной боли в груди, у Антона взмокали ладони и во рту появлялось неприятное ощущение. Если это было последствие переутомление, тогда все не так плохо, правда? Но что-то было не так. Герцог трогал свою грудь и успокаивался, стоило ему почувствовать, как бьется сердце. Он все еще жив, все хорошо, волнение и стресс бывает у каждого. Однако в этом случае явно не только усталость сыграла свою роль. — Когда меня казнят из-за заговора против Императора и Наследного Принца, матушка будет единственной, кто заплачет на моих похоронах… еще, может быть, Анна, но маркиз вряд ли разрешит ей плакать, даже если она захочет…** — грустно озвучивал свои мысли герцог. За окном продолжал падать снег. В саду поместья расчищали сугробы. Впервые за день парень решил подняться с кровать. Он сунул ноги в домашние теплые тапочки, натянул на свои плечи плед и медленно подошел к окну, щурясь от света дня. С его комнаты было видно, как слуги с лопатами очищали дороги от снега. С покрасневшими лицами, в перчатках, шапках и теплых тулупах молодые парни работали, одновременно перекидываясь шутками и рассказывая о чем-то интересном. Вздохнул Антон с непередаваемой грустью. Ему бы тоже хотелось так непринужденно веселиться, и раз в прошлом его мать, Майя, была служанкой при Его Величестве, Антон был бы рад, родись он слугой. Тогда бы ему приходилось много работать, удивляться роскоши и богатству императорского дворца, быть может, его бы сделали близким слугой Павлу, и они бы подружились. Антон задумывался об этом время от времени. «А что, если…», — мысли всегда уводили его куда-то не туда. «Антон, ты не слуга. Ты хозяин. Слуги расчищают снег, а ты стоишь в теплой комнате в чистой одежде и можешь делать все, что захочешь». «Из-за чего же тогда на душе так неспокойно…» Антону надоело бездельничать. Он скинул плед, подошел к двери и, распахнув ее, вышел из спальни. — Прислуга! — крикнул он достаточно громко. Через несколько секунд к нему уже приблизилась молодая рыженькая девчушка в фартуке и, поклонившись, тихо спросила: — Вам что-то угодно, молодой герцог? — Да. А ты… — Мария, молодой герцог. — Мария. Найди Степана и скажи, чтобы он подготовил мой темный тулуп и удобную обувь. Я хочу выйти на конную прогулку. Сад уже очистили? — Да, молодой герцог, но госпожа велела… Антон вдруг посерьезнел, развернулся всем корпусом к Марии, отчего та вздрогнула и резко опустила голову, смотря в пол, после чего парень нагнулся к ней и грубо прошептал: — То, что говорит моя матушка совсем не имеет отношение к моим приказам, Мария. Ты что, первый год в этом поместье? — Нет… я работаю в поместье с десяти лет, герцог… — испуганно просипела девушка. — С десяти лет, а все не научилась следовать приказам? Ты уже не маленький ребенок, Мария. Подобное не должно легко сойти тебе с рук. Но если ты сможешь уговорить Степана ничего не рассказывать моей матери, я подарю тебе брошь, прекрасно подходящую к твоим огненным волосам, — проведя рукой по рыжим прядкам, шептал Антон, — и угощу шоколадом. Поняла? Твое непослушание не обратиться наказанием, а усердие я обращу в стоящую награду. — Я… Я поняла Вас, молодой герцог! Я быстро со всем справлюсь! Позвольте приступить к работе! — Иди. Девушка буквально вихрем улетела от Антона, заряженная порцией хорошей мотивации. Антону оставалось только проводить ее взглядом. Стоящие у дверей его покоев стражники никак не отреагировали на выходку молодого герцога, за что последний был им благодарен. После разговора со служанкой, Антон вернулся в свои покои. К удивлению самого Антона, Степан пришел достаточно быстро и пришел уже с одеждой. Позади него, переминаясь с ноги на ногу, стояла рыжая служанка. Она посмотрела на своего господина, в надежде найти хоть какие-то следы похвалы, но у Антона не было времени одаривать ее благодарным взглядом. Недовольный дворецкий накинул на плечи молодого герцога жилет, подвязал ботинки, запахнул в тулуп. Время от времени роль камердинера выполнял этот седой мужчина, хотя Антон неоднократно настаивал на том, чтобы одеваться самому. — Где моя матушка? — спросил Антон немного сбивчиво, повязывая огромный теплый шарф себе на шею. — Она в своих покоях. Ее самочувствие не из лучших. — Во дворце, наверное, было весело***, — хмыкнул Антон, смотря на свое отражение в зеркале. Высокий, стройный, а главное это то, что чувствовал парень себя прекрасно. Ночные боли не прошли бесследно, однако воспоминания о них блекли. Антон пощупал свою грудь в области сердца, и то билось от невероятной тяги к жизни. — Выведите моего коня к главным воротам. Я выйду через пару минут. А ты, — Антон посмотрел на Марию, — останься. Степан поклонился и молча удалился из комнаты. Девушка порозовела, казалось, что ей тоже плохо, и сейчас бедняжка упадет в обморок, забыв о том, как дышать, но желание заполучить обещанную награду было сильнее, чем риск внезапной смерти. Антон подошел к столу, где служанки обычно складывали его запонки, броши и ленты, открыл ящик, в котором скрывалась большая драгоценная шкатулка, а приоткрыв уже ее, достал брошь с огненным камнем посередине. Он посмотрел на девушку из-под полуопущенных ресниц, подошел к ней ближе, не обращая внимания на то, что та вся сжалась от волнения и страха одновременно, и приложил брошь к ее волосам. — Да, выглядит прекрасно, — закивал Антон. — Теперь она твоя. Брошь мужская, поэтому вряд ли ты сможешь ее носить, но можешь продать ее в какой-нибудь ювелирный магазин. Скажи, что она принадлежала твоему погибшему брату или мужу. Так тебя не посчитают воровкой, которая обобрала хозяина. — Я премного благодарна, молодой герцог! — служанка перехватила украшение и поклонилась, сложившись под углом в 90 градусов. — Я буду и впредь стараться ради Вас! — Надеюсь на это. Шоколад получишь вечером, к ужину. Можешь быть свободна. — Слушаюсь! Этой девушке хватало энтузиазма и жадности, чтобы выполнять приказы. Каким образом та умудрилась уговорить Степана, осталось загадкой, которую Антон бы не хотел разгадывать. Пока матушка мучается в своей комнате от похмелья, лежа под большим одеялом с задернутыми шторами и кувшином мятной воды на ближайшем столике, Антон мог позволить себе немного свободы. Спустившись вниз, он встретился со Степаном, который поверх своего привычного фрака накинул сюртук, видимо показывая, что на улицу он выйдет ненадолго. — Почему я раньше не видел эту служанку? — Служанку? Вы про Марию? — спросил дворецкий, открывая перед Антоном двери. — Да. Она служит в поместье с десяти лет, но я ни разу не видел ее. — Ваша матушка выкупила Марию у работорговцев и определила на кухню. Пять лет девочка старалась там, она хорошо справляется с грязной работой и много переняла у нашей поварихи. Герцогиня подняла ей жалование и устроила на верхние этажи служанкой, но, как видите, она еще сильно волнуется в работе с хозяевами. — Что же такое она сказала тебе, отчего ты согласился на подобный шаг против моей матушки? — Не говорите так, молодой герцог, — улыбнулся Степан. — Я бы никогда не отвернулся от герцогини. А Мария просто передала Ваши слова, сказанные ей. — Какие именно? — «Уговори Степана, если не хочешь, чтобы на потеху всему поместью тебя разорвали наши сторожевые псы».

***

Антон издалека почувствовал что-то неладное. Снег прекратился и перед глазами пейзаж не застилался белым полотном. Перед главным входом в поместье стоял огромный белый конь. Грива цвета мела, глубокие черные глаза и серый окрас копыт, подбирающийся к брюху пятнами. Встряхнув массивной головой, конь отбил копытом по холодному снегу и зафырчал. Однако молодой герцог не обращал внимание на своего скакуна. Рядом с конем, немного поодаль от смуглого мужчины с каштановой козлиной бородкой стоял северянин. Арсений. Антон решил даже в мыслях обращаться к новому слуге по имени. В отличие от укутанного Антона и не менее укутанного конюха, который держал коня за поводья, на Арсении была только рубашка, штаны и жилет, а на ногах легкие, как показалось Антону, непригодные для зимы сапоги. — Что это такое? — спросил парень, подходя ближе. При виде хозяина конюх склонил голову, Арсений последовал тому же примеру. Он держался ровно, не дрожал и не трясся, хотя Антон даже в тулупе и шарфе чувствовал щекочущий лицо мороз. — Почему он так одет? Как вы обращаетесь с моим слугой? — Антон оглянулся на Степана, тот выпрямился по струнке и обратился к конюху: — Юрий, объяснись перед герцогом. — Прошу меня простить! — конюх наклонился еще ниже, и Арсений, будто бы мякиш хлеба, впитывающий в себя самогон, в точности повторил за ним. — М-мы дали ему тулуп. Хороший, меховой. И сапоги дали. И шапку дали. Оставили его убирать конюшню. Приходим — он без тулупа, без шапки и без сапог. Пытались заново его одеть — раздевался. Босиком, молодой герцог, ходить совсем невыносимо, ступни кровоточат. Мы ему летние сапоги дали… соломенные, обтянутые тканью. Их он не снимает. Простите, не доглядел. Но он же ни словечка… — Молодой герцог, — Степан немного наклонился к Антону и просипел, — я полагаю, при нашей погоде северянину… жарко. — Это же сущий бред! — Антон нахмурил светлые брови, но на лице его читалось скорее замешательство, чем злость. — Принесите ему хотя бы сюртук или дорожный плащ. Или хотя бы шаль! Если он сляжет от болезни, кого мне нужно будет винить в этом? Погоду? — Простите! — Юрий был человек не молодой, но лихо складывался пополам в глубоком поклоне. Арсению же такое поведение было в новинку. Словно зная, что говорят о нем, он любопытно поднял взгляд на Антона и сощурил глаза. — Боже, какая морока, — вздохнул молодой герцог. — Вы наняли ему учителя? — Наняли, герцог. Это виконтесса из юго-восточного графства, она прекрасно ладила с приезжими иностранцами и обучала их для визита к Императору. Как я слышал, Арсений с виконтессой изучали буквы. — Что он может сказать? — Полагаю, ничего, господин, — недовольно нахмурился Степан и тут же поспешил объясниться, — видимо, рана на лице причиняет Арсению боль. Он хочет что-то сказать, открывает рот и тут же его закрывает. Я бы мог предположить, что он нем от рождения, но вы ведь слышали его речи. — Меня не покидает чувство, будто мне это все привиделось. Антон мотнул головой. Все, что ему нужно сделать — развеяться. Конь благородно потряс белоснежной гривой. Морозец, приятный и немного жгучий, заставил щеки молодого герцога покраснеть. При одном взгляде на Арсения, в Антоне все мгновенно замерзало, он хотел отвернуться, но почему-то этого не делал. Взобравшись на коня и переняв у Юрия поводья, Антон ласково причесал гриву своего скакуна, оглянулся на Степана и сказал: — Этот, — парень кивнул на северянина, — чтобы шел за мной. И двинулся в путь. Конь шел медленно, раскачиваясь то вправо, то влево, спина его красиво изгибалась. Антон прошел совсем чуть-чуть, пока вдруг его не остановил голос Степана: — Герцог! — крикнул он, заставляя Антона повернуть голову. — Он… не идет. Поведение, которое демонстрировал северянин, вынести мог не каждый. Степан, кажется, понемногу начал сдавать свои позиции, но Антон решил, что к безмолвному и ни черта не понимающему Арсению нужно относиться либо как к ребенку, либо как к убогому и лишенному разума. Ситуация была неприятная. Уйдя на коне на десяток метров, Антон глубоко вздохнул, дернул поводья на себя и развернулся. К тому времени, как Антон подошел обратно к дворецкому, Степан нашел выход проблемы. Арсений не реагировал ни на какие слова или позывы, стоило ему указать на Антона и сказать «иди за молодым герцогом», Арсений смотрел апатитовыми глазами на конюха и дворецкого и глупо, как восточная игрушка, кивал головой. Однако после того, как герцог второй раз двинулся на прогулку, казусов не возникло. Отказавшись от любой охраны и сказав, что он просто прогуляется по территории поместья, Антон сидел в седле, пока его конь растаптывал мерзлую заснеженную землю, а Арсений с перевязанными веревкой руками впереди себя шагал позади. Другой конец веревки, конечно же, держал в руках сам Антон. Таким образом, пока герцог гордо восседал в своем седле, Арсений покорно, как будто проходя свой последний позорный путь на потеху всему поместью, шел за хозяином в летних сапогах. Антон был уверен, что северянину не холодно. Проведя уже около двадцати минут при минусовом морозе тот не дрожал и не стучал зубами, даже его лицо и руки не покраснели от холода. Черные волосы трепал ветер, который скоро должен был перемениться на южный, и Арсений с удовольствием подставлялся этому ветру. Как он прекрасен. Это не принц из соседней империи, это не сын графа, не сын маркиза, он не живет в роскоши, окруженный богатством, и не носит манжеты с камзолами. Это принц напоминал властителя холодной зимы, сильных ветров и белого снега. А власть заключалась в его кристально-чистых глазах, сереющих при свете дня и сверкающих во мраке ночи. Антон не мог оторвать взгляд от северянина. Так в молчании они прошли весь сад и неожиданно для себя Антон понял, что конь увел его немного дальше, чем парень планировал. Однако останавливать скакуна герцог не стал. Дорога, ведущая из сада в глубь белоснежных деревьев, была тропинкой к озеру. Вся эта территория относилась к герцогству «Свободы», а Антон не помнил, когда последний раз посещал эти места. Не сад, идеально подстриженный и населяющий в себе изобилие различных цветов, привезенных с разных концов страны, и не парк, с ровными лавками, где можно по весне читать светскую газету, греясь в лучах теплого солнца. Дикая природа прекрасна, и словно разделяя мысли Антона, Арсений с перевязанными руками также нежно улыбался, вдыхая морозный еловый аромат. Они вышли на свободное пространство. Перед ними растелилось замерзшее ледяное озеро, окруженное стеной из высоких сосен. Антон потянул поводья на себя, останавливая коня. Тот махнул гривой и опустил голову вниз, широкими ноздрями раздувая легкий снег у своих передних копыт. Перебросив ногу, герцог спустился на землю и, запрятав руки в карманы тулупа, поежился. Стена из сосен спасала их от ветра, а глухота леса — от лишних глаз и ушей. Стоило Антону слезть с лошади, Арсений замер, как вкопанный и опустил голову, немного щуря глаза. — А теперь, когда нас никто не потревожит, — угрожающе сказал Антон, наматывая на руку веревку и приближая к себе Арсения. — Говори. Но северянин продолжал стоять с опущенной головой, никак не отреагировав на слова Антона. Тому это, естественно, не понравилось. Поморщив красный нос, Антон цокнул, схватил Арсения за веревки на руках и дернул к себе, заставляя северянина подойти ближе еще на шаг. — Хватит притворяться, что ты не понимаешь наш язык. Язык Империи. Тогда у дворца ты четко попросил меня о помощи. Помнишь? Ты назвал меня Солнцем. На последние слово Арсений отреагировал слишком уж бурно. Глаза у него распахнулись, он поднял голову и вид его выражал такое изумление, что даже герцогу стало немного не по себе. Он почувствовал себя неуютно, будто сморозил какую-то глупость при своем строгом учителе, а потому стушевался. Но глаза у Арсения сверкали неописуемо. Повисшая на лице ткань колыхалась даже при самом слабом дуновении ветерка. Антон нервно сглотнул. — Ну. Повтори это. Скажи, что я Солнце Империи. Скажи то, что ты говорил тогда! Антон еще сильнее дернул веревку на себя, и Арсений приблизился к нему вплотную, грудью вжимаясь в грудь своего хозяина. Несмотря на разницу в росте, Антон не чувствовал себя тем, кто смотрел на Арсения сверху-вниз. Они были словно на равных, а может быть, Арсений даже был немного выше. В его глазах читалось столько эмоций, что Антон не находил в себе силы разобраться во всем, щеки у него покраснели еще сильнее, в груди отчего-то неприятно закололо. И вдруг Арсений рухнул на землю. Одно его колено прижалось к мерзлой земле, связанные веревкой руки он держал немного над головой, но лицо его было обращено к лежащему под ногами снегу. Ткань, скрывающая его лицо, снова колыхнулось. Антону послышался дивный голос: — Ваше Величество, Солнце Империи! По коже Антону пробежались тысячи мурашек. Он распахнул карие глаза, дыхание перехватило, а взор помутнел. Чистая речь, каждое слово произнесено так, как не каждый маркиз или герцог будет вещать о своих планах. Речь, от которой у Антона потеплело в глазах, но он тут же оборвал это пагубное желание. — Ты… ты лгал, глядя в глаза герцогу! Лгал в глаза второму сыну Империи! Антон потянул на себя чужие руки и Арсений, поддавшись силе парня, приподнялся. Теперь уже непонимание отражалось на лице северянина. Он сделал что-то не так? Что-то неправильно сказал? Где-то снова напортачил? Антон читал в глазах напротив сотню мыслей. Арсений говорил, что не хочет, чтобы его били за оплошность, говорил, что его запястья все еще болят от пут виконта Михаил и говорил о том, что идти по снегу в летних сапогах хоть и приятно, но жутко не удобно, те катастрофически сильно скользили по земле. И герцог не мог понять, где в этих вопросах заключается непосредственно его вина. Не понимал, верны ли его суждения или же, наоборот, лживы. Быть может, лгал не Арсений, а сам Антон. Грудь сдавило то же чувство, что и ночью, но сейчас парень по крайней мере мог дышать и разговаривать. Морщась от негодования, он отпустил чужие руки и быстро развязал веревку на бледных запястьях северянина. Арсений с поразительным успокоением вздохнул. — Кто ты такой? — спросил Антон, не понимая, в чем смысл его вопрос. — Почему тебя схватили? Как это случилось? Почему тебя хотели определить в императорский дворец? Неужели ты не можешь сказать мне хоть что-нибудь, чтобы я наконец успокоился? — С… — Арсений немного прищурил глаза, апатит сверкнул в окружении снега, — Солнце Империи…? — Почему ты зовешь меня так? — губа у Антона задрожала. Он неожиданно вспомнил и свое детство, и мать, и теплый дом маркиза, и кусочки шоколада, лежащие в вазе на столе у Анны, и тугие жилеты с некрасивыми и неудобными манжетами, вспомнил как учительница по этикету пассивно раздражалась на каждую его ошибку, вспомнил как мать со смехом отвечала на все переживания Антона. Какое Солнце? Какая Империя? Он мальчишка с улицы, кареглазый и босой. Антон, сын фермера. Антон, сын мельника. Антон, сын конюха. Да кто угодно, но только не принц! — Солнце… — Замолчи! Антон вцепился пальцами в ткань, прикрывающую рот Арсения и сдернул ее в один рывок. Белоснежная повязка волнами упала на холодную землю, Антон тяжело вздохнул, не понимая, от чего ему больнее: от колющего сердца или от мыслей, жужжащих в голове. Он понял, что не может стоять на ногах. Эта рана на лице Арсения, уже зарастающая и открывающаяся каждый раз, когда последний шевелил губами. Это неприятное ощущение мороза на голых пальцах, которые немели все больше с каждой секундой. Это дыхание коня рядом с ухой и покалывание в груди… Антон падал, видя серое свинцовое небо. О, он так бы хотел сейчас очутиться в своей кровати. Для чего парень вообще вышел из комнаты? Остался бы в доме, пил бы горячий чай, попросил бы горничную принести ему пару-тройку романов о любви герцогов и простых дам. Однако пути движения к своей судьбе никак не влияют на ее конечный результат. Все-таки, судьба есть судьба. Арсений схватил падающего Антона за руку. Ноги герцога скользнули вперед, тело наоборот откинулось назад, и северянин, поморщившись от вдруг прибавившегося веса, также не устоял на ногах. Падение, однако, было мягкое. Антон упал на нежный снег, а Арсений на мягкий тулуп Антона. Герцог не спешил сбрасывать с себя северянина. Лежа на пушистом снегу, Антон чувствовал разливающееся по всему телу тепло. Только щеки немного щипало. Он смотрел в безликое небо и видел в нем себя — такого же безликого, бесцветного, ненавистного всеми. Антон оставался незаметным, находясь в центре событий. Ежедневно ему приходило много писем: приглашение на банкеты, на дебюты, на балы, на чаепития и охотничьи турниры. Но он все пропускал это мимо себя, разжигая камин новой порцией бумаги. Ему писали ради приличия, а Антон прекрасно понимал, что его присутствие на любой вечеринке изрядно попортит всем настроение. При Антоне они бы не смогли свободно высказываться в отношении Императорский семьи, не могли бы обсуждать моду или предстоящие события, они бы нервно хватались за чашки с чаем и морщились, перекидываясь друг с другом взглядами. Думая об этом, герцогу хотелось наконец пролить слезы, но видимо даже слезы не хотели литься ради него. В глазах щипало, в носу покалывало, а сердце болело так сильно, что можно было кричать в голос, но слезы не текли. Они вечной мерзлотой поселились в карих глазах. Арсений немного приподнялся, но также не спешил слезать. Взгляд у его хозяина был обращен в другое измерение, и северянин тоже задумался. Он смотрел на вытянутое красивое лицо перед собой, а в голове мысли были совсем другие. Мысли о его родине, о морозах, что ранили гораздо больше чем здешний холод, об огромных деревьях, покрытых вечным снегом и о нем самом, одиноко блуждающем в бесконечном лесу. Он вспоминал огромную воду, покрытую льдом, вспоминал долгие ночи, длящиеся годами, вспоминал рев ветра и стуки льдин на соленой поверхности. — Я схожу с ума… — Антон закрыл лицо красными руками и взвыл. — Как же я устал… Господи… почему даже Бог не может хоть на немного принять мою сторону? И вдруг парень вздрогнул. Теплые, как будто только что отдернутые от огня руки коснулись сначала его скулы, а затем и замерзших прядок волос, перебирая между подушечек пальцев. Антон широко распахнул глаза, глядя на сосредоточенного Арсения. Как слуга может позволять себе так обходиться с хозяином? Как хозяин может терпеть подобное? Но герцог не реагировал. Он вдруг вообще забыл о том, что является герцогом, что в поместье его ждут слуги с порцией горячего чая и свежего обеда, и что в шкатулке его комнаты хранится невероятно дорогой изумруд, вставленный в серебряную брошь. Арсений немного наклонился. Мужчина был так легко одет, но его губы не дрожали и не посинели, а кожа все также сохраняла невероятную бледность. Дыхание его было даже чересчур горячим. Его лицо приблизилось лицом к Антону, на секунду в Арсении проснулась неуверенность, брови его дернулись в страхе, но все-таки, пересилив себя, он тихо произнес: — Каш…тан. Глаза цвета апатита. Волосы цвета каштана. В этом мире твоя собственная «раскраска» имела невероятное значение. Одна из главных причин существовать, пожалуй. Но цвет волос Антона не имел абсолютно никакой важности. Блеклый, присущий бедный крестьянам, вспахивающим поля. Однако слова Арсения неприятным тяжелым грузом осели в сердце герцога. Нос его чутка дернулся, и в следующую секунду Антон скинул с себя северянина с недовольным рыком: «Слезь!». Мгновенно герцог встал и отряхнул тулуп. Он был красный, скорее всего от холода, его собственное подсознательное «я» приходило в непонятное ему бешенство. Грузно вздохнув через зубы и морщась от ледяного воздуха, застрявшего в горле, Антон подошел к коню и в одно движение уселся сверху, разворачивая скакуна по направлению к дому. — Ты, — через плечо посмотрев на Арсения, рыкнул парень, — не смей больше называть меня «Солнцем». Твоя задача — чистить конюшни и быть на побегушках у других слуг. Поводья дернулись, и конь также неспешно пошел по уже протоптанному им же пути. Арсений тоже поднялся. По его лицу было видно, что он не понял ни слова из громогласной речи Антона, но оставаться в одиночестве уже не хотел. Не так сильно, как пару дней назад. Платок, что до этого висел на его лице, мужчина с земли подбирать не стал, а просто прошел мимо него. Они возвращались домой. В теплое поместье, к камину, огню и спокойствию. Антон думал об этом, и в груди опять распространялось тепло. Руки держали поводья все слабее, конь мотал головой, но все равно шел вперед. Впереди дом. К чему бы Антону так скучать, если он вышел на небольшую получасовую прогулку? Может, он все еще слаб после ночного происшествия? Может, на него действует раствор из водки и ромашки, которым так тщательно натирали его грудь? Он не знал. И в своем незнании, покачнувшись сначала в одну сторону, а потом в другую, упал с коня на мягкий снег.

***

Глаза Антон открыл резко. Окружающие его слуги вздрогнули и беспокойно захлопали ресницами. Его комната. Его тепло. Его камин с огнем, в конце концов. Какой жуткий день. Но немного иголок ему не помешает. Подтянувшись к изголовью, парень сел. В правом глазу немного потемнело, Антон поморщился и приложил к лбу руку. Нежная кожа на лице отозвалась болью. — Видимо, Вы ударились о какой-то камень или корень дерева, хозяин, — с тревогой просипел Степан. — У Вас небольшая ссадина. — Мой конь… — Он недавно вернулся. Наверное, испугался и убежал, когда вы упали с него. — Плохой конь… — констатировал Антон, и, нахмурив брови, попытался медленно оглянуться по сторонам. — Мой слуга… — Арсений ожидает за пределами комнаты. — Позовите его. У Антона все смешалось в голове. Он вырубился сразу же, стоило его головушке приложиться обо что-то твердое и не помнил ни одного момента, пока если несли или на крайний случай тащили к дому. Но Антону ощущал свои ноги и руки, голова слегка кружилась, и это был единственный минус. Под теплым одеялом и с огнем в камине по комнате разливалось тепло, как и в самом Антоне. Арсению зайти не дали. Точнее, не дала. Матушка, без макияжа, укладки волос и красивых платьев была Антону как чужой. Он видел ее такой пару раз и никогда не мог сразу узнать, кто с таким взлохмаченным видом врывается в покои к герцогу. А Майя чуть ли не горела от злости и волнения. Она растолкала слуг так, как никогда себе не позволяла, и бросилась на колени перед кроватью сына, ощупывая его многострадальное лицо. За ней в комнате герцога, сначала растеряно, а после уже более смиренно зашли две женщины. Одна из них — экономка Ксенья, служила Майе больше 15 лет. — Это точно… точно какой-то заговор! Какое-то несчастье происходит с моим сыном, — со слезами на глазах начала герцогиня, утыкаясь лицом в грудь Антона. — Быть может, это проклятье? Кто-то так сильно ненавидит нас, пускай и ничего плохого мы не делаем! Стоит тебе покинуть меня, Антон, как я тут же уйду за тобой следом… Антон устало вздохнул. Он руками приподнял голову матушки и нежно зашептал: — Ничего страшного не случилось. Я лишь немного переутомился. — Ты мог бы умереть в лесу на таком холоде! Мог бы умереть от падения с этого коня! Я с него шкуру сдеру! Кто принес моего сына в поместье?! Герцог вопросительно посмотрел на дворецкого. Тот нервно сглотнул и также нервно зашептал: — Вас принесли без верхней одежды, хозяин… — Ты смеешь игнорировать меня, Степан?! Майя впервые увидела в лице главного дворецкого подобного рода хамство. Но Степан быстро преобразился. Он негромко кашлянул, а после рукой в белой перчатке указал на Арсения, стоящего в дверном проёме. Лицо Майи на секунду исказилось из разгневанного в непонимающее, а после снова в разгневанное. Она посмотрела на Степана и вопросила: — Кто это такой? Я не помню, чтобы брала такого слугу! — Герцогиня, это… — Дать ему пятьдесят ударов плетью и выкинуть из поместья сейчас же! — Майя встала с пола и махнула рукой. — А того, кто привел этого слугу, ждет та же участь! — Но герцогиня… — разволновался Степан. — Мама****, — неожиданно грубо обратился к матери Антон, и та, распахнув глаза от удивления, обернулась на сына. — Успокойтесь. Все вы. Выйдете. Мне надо поговорить с мамой. Слуги склонили свои головы. Им было интересно и дальше смотреть на этот концерт, зная, что они непричастны к случившемуся, но по велению хозяина им все же пришлось покинуть комнату. Но Арсения, который также собирался последовать за всеми, вдруг остановила рука Степана. Дворецкий мотнул головой, легко отталкивая северянина к центру комнаты, после чего сам вышел и аккуратно затворил дверь. — А этот почему тут остался?! — Майя снова перешла на крик. В некоторые моменты она была просто невыносима. — Мама! Успокойтесь, — еще раз повторил Антон. — Вы не думаете, что крики могут только ухудшить мое самочувствие? Подобное заявление отрезвило женщину, но она все еще прожигала Арсения взглядом. — Я привел его в этот дом. Если Вам угодно, можете дать пятьдесят ударов плетью мне и выкинуть из дома на мороз. Раз такова Ваша воля — я не буду сопротивляться. — Что…? Ты привел…? — Я купил его. Он раб, привезен с востока. Его отец влез в долги и тот продал своих детей, сына и дочь. Девушку, к сожалению, я спасти не успел, ее забили работорговцы за неподчинение, а этого выкупил. Его зовут Арсений. Я решил, что он будет лично мне прислуживать. — Купил… — Майя закусила ногти среднего и указательного пальцев. — Сынок, если хоть кто-то увидит тебя на таком мероприятии… репутация нашего графства… нет-нет-нет! Этот человек… без одежды притащил тебя к дому… когда мне об этом рассказали, я чуть с ума не сошла! — Понимаю, мама. Но и Вы попытайтесь понять. Стоило мне упасть, мой конь покинул меня. Мы отошли довольно далеко, к озеру, а путь к лесу, как Вы, наверное, знаете, был не расчищен. Арсений снял с меня тулуп, так как тот был слишком тяжелый для того, чтобы тащить и меня, и одежду. Я чувствую все свои конечности, обморожения нет. — Но родной… — мать снова припала к постели сына, беря его руки в свои. — Купленный раб… твои переутомления… и все слуги как будто взбесились. Ты ведь прекрасно знаешь, насколько шаткое наше положение. Стоит лишь чему-нибудь случиться… я держала все под контролем 18 лет, Антон, я не хочу… Но у Антона на лице была улыбка. Он сощурил глаза в полумесяцы, когда матушка взглянула на лицо сына и вздрогнула. Выудив руки из ее ладоней, Антон протянул пальцы к щекам женщины и мягко обхватил ее голову, приближаясь к ней. — Матушка, я… — он зашептал так радостно, словно хотел сообщить нечто сокровенно, но нуждающееся в том, что это нечто услышали. — Я… стану Императором. Майя смотрела на Антона с распахнутыми глазами, желая сказать хоть что-то, но отчего-то она не проронила ни слова. — Я сделаю так, чтобы все в этой Империи признали меня своим вождем. Я сокрушу повелителя, сокрушу брата, обернусь в красную мантию и воссяду на трон. Матушка, я буду править всем. — Что ты такое говоришь…? — Больше не надо притворяться, — Антон нервно, но все также весело хмыкнул, — не нужно глупо хохотать перед другими. Не нужно приклоняться, смотря в пол. Не нужно дрожать в этом гадском поместье, думая, что нас могут казнить за любую оплошность. Не нужно ничего этого бояться. Я самолично отдам приказ о казни отца и брата. — Антон… Он говорил шепотом, так, что даже Арсений ничего не слышал, а иногда голос герцога и вовсе пропадал, а Майя продолжала читать по губам. Казнить. Императора? Принца Павла? Лишь за мысль об этом им стоит лишиться головы. В глазах Майи читался ужас. Она видела смерть своего сына, повешенного при огромной толпе, и видела свою жизнь в темнице без еды, воды и сна. Она умирала, стоило ей только об этом подумать, а у Антона в глазах плескалось веселье. Такая уверенность. Откуда она? С чего бы ей взяться в теле мальчишки, который всегда был абстрагирован от подобных затей? Майя была уверена, что правильно воспитывает Антона, что у того и мысли подобной не возникнет, чтобы Император сам выбрал своего незаконнорождённого сына и лично усадил того на трон, обернув в красную мантию. Где же она оступилась в своей уверенности…? Майя покинула комнату молча. Она прошла мимо Арсения бледная, как сама смерть, сердце ее не билось, а глаза впали и потускнели. Мысли о ее смятении шествовали за ней. Как прекрасна была подобная картина для Антона. Он смотрел на удаляющуюся спину матери и понимал, что всегда был на ее месте. Что это он выслушивал какие-то нелепые теории и сказки, старался вникнуть в поучения, а затем в растерянности покидал материнские покои. Только вот на этот раз произнесенные слова не были нелепыми. И уж тем более не были сказками. Антон выдохнул. Улыбка медленно сползла с его лица, и парень тяжело выдохнул. Скинув ноги с кровати, от сел на край и схватился за рубашку в области груди. В таком положении сердце кололо чуть меньше, но боль все равно присутствовала. Как ему удалось скрывать подобное перед матерью — загадка, но время от времени боль прорывалась теми нервными смешками. — Ты же знаешь, что со мной такое? — спросил Антон, тяжело выдохнув. Арсений стоял спокойнее каменной статуи, и смотрел Антону в глаза. Какой наглец. Что случилось раз Арсений больше не боялся людей, связывающих ему руки? — Сделай что-нибудь с этим! — Антон вцепился в рубашку и согнулся по полам, на лбу у него выступил холодный пот. — Оно болит каждый раз, когда я вижу тебя. Савина сказала, что твои глаза сковывают сердце. Я чувствую это. Мне больно. Сделай же что-нибудь! Северянин медленно приблизился. Вместо непонимания ситуации на лице у него был полный штиль. Антон впервые видел Арсения настолько спокойным. Подойдя к кровати, северянин опустился на колени перед Антоном и взглянув в карие глаза напротив. Он чего-то ждал, но герцог даже не мог взглянуть на Арсения. Даже мысли о нем отпевались болью. — Знаешь, я был так самоуверен перед матушкой, — немного грустно сказал Антон, начиная мелко дрожать. — Она так испугалась. Мне тоже было страшно. Так страшно от этой уверенности. Арсений продолжал сидеть, не двигаясь. — Но мне так понравилось… — Антон моргнул, в глазах сильно защипало, а после он поднял голову и грустно, очень грустно улыбнулся, — так понравилось, когда ты назвал меня Солнцем… Северянин впервые изменился в лице. Он казался приятно удивленным и одновременно добродушным, словно бури и грозы в его душе вдруг превратились в спокойную водную гладь. Арсений улыбнулся. Эта улыбка не сравниться ни с чем. Ни с медовыми глазами Императора, ни с изумрудом у Антона в шкатулке. Арсений поднял руку и аккуратно коснулся указательным пальцем лба своего хозяина. Антон вздрогнул. На его колени упали крупные капли. — Господи… — просипел парень, прикасаясь к своим щекам. Ему больше не было больно, и грустно тоже не было, но слезы проливным дождем скатывались с его щек, падая на одеяло и впитываясь в ткань. Они шли, не переставая, а Антон только мог наблюдать за тем, как все спокойнее и приятнее на лицо становился Арсений. Эти апатитовые глаза… настоящее проклятье… — Ты, наверное, не поймешь, но… — Антон также добродушно и умиротворенно, словно забыв о всех своих переживаниях и бедах посмотрел на лицо мужчины, — можешь быть, назовешь меня так еще раз? Еще один раз перед тем, как все случиться? А Арсений будто бы понимал его. Понял каждое слово и еще несколько раз перебрал в голове. Он встал на одно колено, правую руку приложил к сердцу, а левую протянул к Антону и немного опустил голову, чтобы не пересекаться с хозяином взглядом, после чего тихо, но уверенно и четко произнес: — Его Величество, Солнце Империи. Антон улыбнулся в тридцать два белых зуба, прищурив опухшие от слез глаза. В свете дня и белого снега он походил на ангела. — Спасибо. * Мать Антона не позволила ему пойти в академию из-за их высокого статуса. Она приглашала учителей на дом, но Антону этого казалось мало. ** Имеется ввиду, что, если Антона казнят из-за обвинений в измене, маркиз сразу же порвет все связи с герцогством Антона, чтобы не подорвать свою репутацию перед Императором. *** Подъебка от сыночка. Подразумевается, что мать Антона любит выпить и покутить. **** Антон всегда обращается к матери «матушка». «Мама» от него было официальное и серьезное обращение. Если бы он сказал «мать» ему бы дали по шее 