Солнце в объятьях Луны

Как быстро истощается желание реализовать свои планы? Как быстро ты понимаешь, что своими действиями доставляешь другим одни проблемы? А самый главный вопрос: ты продолжишь наступать на горло своей жизни или сбавишь темпы ради людей, которых ты любишь? — Я не поэт, чтобы рассуждать об этом, — говорил себе Антон, в очередной раз углубившись в свои мысли, — да и с рифмами у меня проблемы. Он помнил, как молился в последний раз. Это было так давно, может быть десять лет назад, может, больше. Помнил себя ребенком в растянутой сорочке, стоявшим перед окном и молящимся лунному свету. Тогда Антон думал, что подобные мольбы могут что-то изменить. Он верил в это слишком отчаянно, настолько, что сейчас Антону становилось смешно, а прошлое ребячество казалось глупостью, вызывающую кривую улыбку. «Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы мою маму не казнили. Я буду молиться тебе каждый вечер до конца своей жизни, я обещаю, просто сделай так, чтобы мама осталась жива». Детский ум не способен понять взрослого мышления, но сердцем маленький ребенок все равно чувствует эмоции старших. Антону не нужно было дорогих одеяний и вкусного обеда на завтрашнюю трапезу. Он хотел видеть, как его прекрасная мать улыбается, а сам он, немного растеряно, но все же гордо стоит рядом со старшим братом. Дети такие глупые. Барышня в черной рясе перед ним, закрыв глаза с длинными черными ресницами, усиленно читала молитву. Лицо ее было спокойное и светлое, как ясный весенний день, а губы почти не шевелились, из-за чего молитва превращалась в какое-то бурчание. Но Антона не особо волновало то, что говорила женщина напротив. Он стоял в восьмиугольной купальне с резными бортиками по бедра в воде и внимательно разглядывал орнаменты церкви. Кто бы мог подумать, что желание узаконить свое существование приведет его в это пагубное место, пахнущее свечами и благовониями? Атмосфера церкви всегда пугала юного герцога. Церковь была той самой единственной властью, которая при удобном случае могла встать выше Императора, донося через правителя свою волю. Конечно же, не всегда воля была корректна или благосклонна к миру, но простой люд, даже если ему предстояло умереть в грязи и голоде, покрываясь гнойными язвами, все равно ей слепо следовал. Монахиня зачерпнула в длинные плоские ладони немного прозрачной воды, и Антону пришлось наклониться, чтобы женщина пролила воду на светлую макушку герцога. Он закрыл глаза, пока струи стекали с его лица и каплями падали с носа и подбородка. После этого монахиня снова начала читать молитву, положила руку Антону на голову и немного надавила, заставив того упереться коленями в дно купальни. Вода тут же плеснулась у его плеч, просторная белая рубаха намокла, а кожа под ней вздрогнула от резко соприкосновения с прохладной водой. Апатитовые глаза следили за этим извращением. Следили сквозь черную экзотическую маску, похожую на часть маскарадного костюма, но Антон четко ощущал на себе пронзительный взгляд. И обладатель этого взгляда словно тоже смеялся над парнем, отчего герцогу становилось неловко. Подумать только, какой-то слуга, а Антон уже начинает смущаться. Но даже если бы сейчас Арсений рассмеялся в голос, герцог ничего бы ему не сделал. Он и сам знал, как глупо сейчас выглядит, пытаясь соприкоснуться душой с богом. Бог не принимал Антона, да и сам Антон не желал быть принятым. Его тело полностью погрузилось в воду купален. Вначале монахиня заставила Антона немного привстать, а после аккуратно, словно младенца, опустила на воду спиной. Гладь купален поддержала тело герцога, и Антон закрыл глаза, пока женщина омывала его вытянутое лицо длинными пальцами. Но вдруг она надавила герцогу на грудную клетку и он, словно солома, пропал под водой. Та тут же затекла Антону в нос и в рот, он подавился, переставая дышать, но лицо его было спокойно, как и у монахини. Грудь обожгло болью, а руки и ноги стали ватными, всплывая, но сам Антон не барахтался. Немного открыв глаза, он увидел расплывающийся восьмиконечный крест, укрепленный на потолке. Тело его напряглось, а после аккуратно всплыло на поверхность. Зачем же все это? *** Полотенца в церкви тоже пахли свечами и благовониями. Вытирая мокрое лицо, Антон морщился и слепо моргал от попавшей в глаза воды. Герцога пробирало мелкой дрожью от холода, пухлые губы слегка посинели. — Ваша одежда, герцог. Обернувшись, Антон встретился взглядом с апатитовыми глазами. Дрожь только усилилась. Прошел месяц с бала в честь дня рождения кронпринца, но герцог так и не привык к голосу своего слуги. Арсений мог говорить простые предложения и знал все элементы гардероба, которые были у Антона, но последнему все равно было как-то не по себе. Пока Арсений молчал, не понимая не слова, Антон чувствовал… превосходство? В руках северянин держал чистую сухую рубашку, белье, штаны, жилет и сюртук. Сегодня было тепло и на душе у Антона тоже играла какая-то весна. Процесс переодевания всегда был немного медлителен, но от того же и прекрасен. Хотя бы для Антона. С каким-то грязным наслаждением он наблюдал, как Арсений снимает с него мокрую рубашку, прилипающую к худому телу, как бережно обтирает кожу светлым полотенцем и, со странным удовлетворением на лице, говорит: — Вы хорошо выглядите, герцог, — в его словах Антон слышит невероятное уважение. — Вы набрали вес. — И это, по-твоему, хорошо? Арсений все понимает. Он накидывает на плечи парня чистую рубашку и сам застегивает каждую маленькую пуговичку, улыбаясь и проговаривая: — Вы выглядите здоровым. А у Антона в душе все еще играет весна. Его губы тоже непроизвольно улыбаются. Облачив хозяина в одежду, Арсений застегивает на плечах у герцога темно-зеленый дорожный плащ, скрепляя его переплетенной в косичку золотой нитью, в которой нет смысла, но она показывает величественность герцогского дома. По крайней мере, Антон убеждает себя в этом. Спектакль подходит к концу, они покидают храм, и люди, служащие в этом месте, или же просто его посетители, удивленно смотрят на Антона и на его слугу в черном плаще и с маскарадной маской на пол-лица. Скрытые лица всегда пугают аристократию, а в этот храм кроме высшего общества никого и не пускают. И они неподдельно удивлены. Антон за секунду становится им интересен, и они жаждут, безумно жаждут прикоснуться грязными пальцами к его секретам. От главного здания храма к дороге ведет длинная каменная лестница, а у самого ее основания внизу стоят всевозможные кареты с кучерами и слугами, ждущих своих господ. Свою дорогущую карету из прочного дерева и с бархатной обивкой сидений, запряженную тройкой гарцующих белых лошадей с короткой подстриженной гривой, Антон встретил приятной улыбкой. Позади нее, запряженная лишь одной темной лохматой лошадью с черными глубокими глазами стояла другая карета. Из нее, завидев Антона, показался взволнованный граф Сергей. — Ваша Светлость! — он открыл дверцу, отчего его кучер как-то разочарованно осунулся. Все-таки, открывать дверь перед хозяином было его заботой, раз с Сережей не было сопровождающих. — Все удачно? — Это дикость, — выдохнув через ноздри, ответил Антон. — Эта монашка чуть не утопила меня. Я пришел уверовать в Бога, а не встретиться с ним. — Говорят, обряд крещения в вашей Империи очень уж жесток, — покривился Сергей, вздрогнув всем телом. — Обсудим это в карете, забирайтесь. Арсений открыл дверь перед Антоном и тот быстро юркнул внутрь, оставляя после себя лишь взгляды заинтересованных кучеров и прислуг, стоящих возле карет своих ушедших хозяев. Сережа также поспешно запрыгнул за Антоном, а Арсений уже последовал за ним. Лишь секунда потребовалась на то, чтобы карета тронулась с места и, выровнявшись по дороге, отправилась в путь. В след карете разочарованно глядел кучер южно-западного графства. — Не думал, что Вы действительно согласитесь на это, — Сергей ослабил тугую ленту на своей шее. С недавних пор Антон перешел с Сергеем на «ты». По крайней мере, Антон уведомил об этом графа, но тот до сих пор срывался на официальности. Почему? Пес его знает. Он не был похож на тех, кто привык всем «выкать» и почтенно приклонять голову. Но даже без неформальной обстановки Антон чувствовал тонкую, но достаточно прочную грань, которая отделяла Сережу от всей остальной аристократии. За короткий срок длиною в месяц они словно стали друзьями, знавшими друг друга с малолетства. Сергей поражался тому, сколько разнообразных граненных драгоценностей в шкатулке у Антона, а тот в свою очередь поражался изобилием сладостей, которые в дом графа еженедельно привозили с востока — родины Сергея. — И я не думал, — глядя в окно, устало сказал Антон. — Но они все видели. А монашки были такими встревоженными. Завтра… нет, уже сегодня в уличных газетах появится новость о моем решении принять бога. Это вторая ступень к престолу, сразу после моего рождения. — Хоть мы и обсуждали это все вместе, но я так и не понял, почему герцогиня Майя не крестила Вас во младенчестве? — Мой статус наследника императорской крови не признавали до трех лет, потому что я совершенно не был похож на отца. Из-за возможности вранья моей матери церковь просто не могла меня принять, да и факт того, что я родился вне брака, не льстил им. Но после мое лицо стало похожим на лицо Павла в детстве, и Императрица сдалась. Она ненавидела мою мать, но я напоминал ей сына, которого та потеряла в отцовских путах и делах с престолонаследованием. Можно сказать, именно она, а не Император, узаконила мое существование перед народом и признала сыном правителя. После всех угроз матушка уже не хотела меня крестить. Ей казалось, что сын Солнца, его капля, нечета какой-то там церкви. О чем сейчас я должен сожалеть и краснеть в этих купальнях. Мой нос до сих пор болит от попавшей в него воды… — Вы многое пережили… — вздохнул Сережа разочаровано. — Ты снова перешел на уважительный тон. — Простите… ничего не могу с собой поделать время от времени… Оставшийся путь до герцогства они разговаривали то о делах насущных, то о каких-то заграничных тканях, пользующихся сейчас спросом. Их беседу можно было назвать по-настоящему светской, и Антону даже не хотелось ослабить свое горло*, чтобы продолжить ее. Мир казался идеальным в эти спокойные минуты. Герцогство благоухало чистотой и сухостью. Снег сошел, как и лед, как и талая весенняя вода, и на земли Империи спустилась ясная, достаточно теплая погода. Антон вышел из кареты, незаметно разминая затекшие длинные ноги, Сережа же, ступив на землю герцогства, бесцеремонно зевнул. Он был прекрасен во всем своем обличье, и Антон часто поражался незамысловатому поведению низкого друга, отчего и последний был рад. Поместье встретило их теплом и доброжелательными слугами, которые тут же переняли у Сергея и Антона верхние одежды, и провели до веранды — огромной комнаты, уставленной цветами. Посередине этой комнаты стоял большой стол, окруженный софами, на стенах висели картины, а окна в комнате были настолько высокими, что, смотря в них создавалось впечатление, будто бы человек был заперт в огромной стеклянной коробке. Открывался пейзаж на зеленый лес и сад, который прямо сейчас слуги приводили в порядок, подготовляя его к цветению и летнему благоуханию. В этой же комнате, закинув тонкую ножку на другую, держа газету в одной руке, а другой поднося чашку чая к пухлым губам, сидела Анна. Ее светлые, отливающие серебром волосы, были собраны в толстую косу, переброшенную через одно плечо, светлые ресницы подрагивали, но ее лицо казалось светлым и умиротворенным, как у трупа. От такого сравнения в своей головы Антон поморщился. Анна оторвала взгляд от строк в газете и, повернувшись к мужчинам, ласково улыбнулась. — Судя по твоему лицу, Тоша, все прошло удачно? — Именно. Антон расстегнул тугой жилет, который соединялся не на пуговицы, как обычно, а на тонкие цепочки, и небрежно скинул его на диван. Сергей же наконец-то снял душащую его красную ленту с шеи и скинул с плеч камзол, кладя его рядом с жилетом герцога. — Это прекрасно. Даже мой отец был рад этой новости, — хмыкнула Анна. — Стоило мне рассказать ему о том, что ты решил посвятить свою жизнь богу, его лицо словно бы просияло. — Маркиз набожный человек, — дождавшись, когда Арсений разольет чай, сказал Антон, делая небольшой глоток напитка. Его немного онемевшие на холоде губы тут же покраснели и приобрели здоровый вид, а по всему телу растеклось приятное тепло. — Но я не думала, что он будет настолько рад, — Анна улыбнулась одними глазами, а после посмотрела на Сергея, — а вы, граф, не хотите принять веру? — Мой отец пока этого не требует, — легко отмахнулся Сергей, — я не вижу в этом смысла. — Наверное потому, что смысла во всем этом нет. По крайней мере, для нас с Вами. Анна отставила чай, последний раз пробежалась взглядом по строкам заголовков в газете, свернула и убрала ее. Ее глаза, всегда такие игривые и насмехающиеся, вдруг неожиданно посерьезнели. — Что ж, нужно придумать, что нам делать дальше. Когда твоя матушка заявила на последнем балу о твоем не самом лучшем здоровье, это сыграло нам на руку. Ведь именно из-за это ты мог пропускать большинство мероприятий, и даже крещение. Риск заболеть еще сильнее и умереть молодым — уж лучше прятаться за стенами поместья. Теперь нужно это изменить. Молодая аристократия к тебе более благосклонна. Они не воспринимают слова старших всерьез. Для них ты не ошибка Императора и не дьявол, желающий захватить власть, а… просто слизняк, не имеющий своей позиции. — О, Анна, ты так прекрасна, когда восхваляешь меня, — саркастично цокнул Антон и вдруг его плеча кто-то коснулся. Арсений наклонился к хозяину. Апатитовые глаза, которые уже не заслоняла нелепая черная маска, сверкали ребяческим любопытством. Позабыв обо всех нормах приличия, он вопросил: — Герцог… что такое «слизняк»? Но на удивлении Анны и Сергея, Антон не стал хлестать Арсения по щекам и бить посуду в истерике от неповиновения своего слуги. Антон обычно очень строго относился к прислуге. Он ругал Степана каждый раз, когда тот позволял себе хоть немного проявлять свою гордость перед герцогом, а командир отряда, который поймал Антона и Сергея возле черного входа в зал дворца, получил не двадцать ударов плетью, а целую сотню, после чего уже не думал открывать пасть на второго сына Императора. Расположение Антона к Арсению поражало всех. Он был к нему нежен, словно к розе за стеклянным куполом, не злился, когда северянин ошибался в словах или действиях, а спокойно поправлял его без толики желания унизить. — Слизняк это… — Антон застопорился. — Могущественная… ящерица… да. Арсений, к счастью, знал и слово «могущественная», и видел ящерицу на картинках детских книжек. — Это дракон, — уже более уверенно ответил герцог. Драконов Арсений тоже встречал. О них писалось во многих книгах, а виконтесса, обучающая его языку, обожала мифологию и часто говорила об огромных летающих змеях. — Не слушай его, Сенечка, — хихикнула Анна. Она относилась к слуге Антона мило, как к маленькому ребенку.  — Слизняк — это червь, только еще более мерзкий. Нос Арсения понятливо дернулся, и он с жалостью посмотрел на Антона. — Простите, Герцог… я не знал, что вы мерзкий червяк… Дальнейшее чаепитие проходило без присутствия Арсения в комнате. Сережа сдерживал смех, улыбаясь в рукав своей рубахи, а Анна даже не скрывала улыбку. Красный, словно только что сваренный рак, Антон угрюмо сидел на софе и не отрывался от чая, словно тот был его единственным спасением от смущения. Но разговор быстро вернулся в прежнее русло и следующее, что сказала Анна, было: — По случаю прошедшего месяца с весеннего солнцестояния будет проводиться охотничий турнир среди аристократов. Леса Такта на севере послужат местом сбора. На этот раз в турнире будут участвовать все верхушки. Император же выступит в роли судьи, но так как от Императорской семьи должен пойти хоть кто-то, это будет Павел. Вот и посоревнуйся с братцем в охоте. — Ты, наверное, смеешься? — Антон дернул бровями. — Может быть, тебе показалось, что мать соврала насчет моего самочувствия, но я действительно не отличаюсь крепким здоровьем. В мое обучение входили знания военного дела и искусства меча, но на животных… я даже белок в детстве не ловил… — Вот и прекрасно, потому что белка будет самой бесполезной добычей, даже если ты ее поймаешь, — Анна расхохоталась. — Герцог, но ведь ваш дом называется «Свобода», — Сережа заинтересовано выпучил глаза. — Разве предыдущий герцог не был известным военачальником? — Военачальником, который проиграл войну, — уточнила Анна. — Не надо о нем, — отмахнулся Антон. — Но он твой кровный дед, — девушка развела руки и корпусом повернулась к Сереже. — Бывший герцог этого дома — отец нынешней герцогини. Но раз так, то в вашей голове, граф, скорее всего, восстает вопрос — как дочь герцога могла опуститься до роли служанки? Сережа молча, но любопытно кивнул. — Все просто. Герцог Георгий проиграл войну, из-за которой ему вскоре враги отрубили конечности и оставили его гнить на палящем солнце. Это было невероятно позорно для дома «Свободы». Но Георгий был близкий другом прошлого Императора, тот даже горевал на его похоронах. Аристократия вынудила Императора лишить дом «Свободы» любых привилегий и перестать нарекать это герцогство оплотом силы Империи. На тот момент у Георгия в доме осталась жена и маленькая дочь. Бывшая герцогиня скончалась через пару лет после смерти мужа от болезни и плохого питания, а дочку определили служанкой во дворец и приставили к нынешнему Императору. Так и завязалась трогающая до глубины души история любви Императора и его служанки. — Ты говоришь о моей матушке сейчас, — нахмурился Антон, — напомню, что она герцогиня. — А еще невероятно умная женщина. О, кстати говоря, — Анна удивленно взглянула на друга детства. — А где тетушка Майя? Я давно ее не видела. Антону бы не хотелось об этом распространяться. С тех пор, как герцог перед своей матерью назвал себя будущим Императором и пообещал отправить кровного отца и брата в могилу, Майя стала плохо себя чувствовать. Сначала она закрылась в своей комнате и около недели не выходила, служанки приходили в ее покои, мыли, одевали и кормили женщину. Спустя какое-то время Майя вновь почувствовала себя благоухающим цветком. Она позвала к себе лучших ювелиров и приказала сделать столько украшений, за сколько можно было бы выкупить небольшую страну где-нибудь на западе. Но герцогиня, тянущая бюджет как из поместья, так и из Императорского дворца не знала слова «границы». После заказов, женщина пришла к Антону и долго разговаривала с ним о его детстве, заливисто смеялась, обнимала сына и с присущей ей хитрой улыбкой шептала о чем-то потаенном. А на следующий день она снова загрустила. Герцог не понимал перепадов настроения своей матери. Быть может, это был кризис среднего возраста или инстинкт самосохранения в ней боролся с безрассудством, Антон не мог этого понять. Каждый день он приходил в ее покои, принося небольшой букет любимых материнских лилий, ставил в красивую изящную вазу на прикроватный столик и рассказывал о том, как прошел вчерашний день. Майя была грустна. Что с ней было — никто не знал. Когда пришли ее украшения, она с легкой, но блеклой улыбкой проводила по ним изящной ручонкой, однако ни одно не надела. Слуги на Антона смотрели так, будто бы он был единственный дурак в поместье, не понимающий того, что происходит. Но на деле никто не понимал, что случилось с Майей. Она лежала на кровати, держа в руках письма с императорской печатью. Последнее письмо пришло спустя пару дней после бала в честь дня рождения кронпринца и с тех пор от Императора ничего не было слышно. Майя грустила не потому, что в скором времени ее могли вздернуть на виселице. Женщину мучила любовная разлука и тяга к мужчине, у которого помимо любимой дамы была целая страна. Антон промолчал на вопрос Анны, сделав вид, что не хочет обсуждать посторонние темы. — В общем. На сколько мне известно, турнир пройдет через десять дней. За это время будь добр подтянуть навыки в конной езде, стрельбе и… не знаю, следопытству. — Ты думаешь, что я шут? — фыркнул герцог. — Я ведь могу пропустить этот турнир и наверстать его позже. — Когда? Когда Павел взойдет на трон и прикажет казнить тебя за измену? — бровь Анны на секунду дернулась вверх. Антона тошнило от ее сравнений, даже если девушка была права. Он бы хотел также бесстрастно и лаконично описывать чью-то судьбу, наплевав на статусы и привилегии другого, но прямо здесь и сейчас решалась его собственная судьба. Увы, он не мог противостоять подруге детства. — Маркиза, — вдруг подал голос Сережа, привлекая внимание удивленной Анны. — Прошу прощения… — он замялся. — Анна… госпожа… — Вы так милы, граф, — хихикнула девушка, прикрывая рот ладонью, словно она была самой светской леди в этом свинарнике. — Я бы хотел спросить… раньше как-то не доводилось, но что случилось с виконтом, который, — Сережа неожиданно перешел на шепот, — привез Арсения? — О, — Анна лучезарно улыбнулась. — Мой отец отрезал ему язык. Сережа от удивления даже икнул, а Антон уронил чашку, которую только-только поднял с блюдечка. Губы у него задрожали то ли от улыбки, то ли от нервоза, но парень почему-то быстро сменил милость на гнев, а гнев на разочарование с явными нотками беспокойства. — Что? — Он отрезал поганый язык этому ничтожеству, — спокойно и немного по-садистски повторила Анна. — Я сказала папе, что виконт посмел высмеивать императорскую семью, герцога главного дома, приезжего графа, с чьей страной мы налаживаем дружеские отношения, и меня, наследницу «щита» Империи. Естественно, отец не просто так взял кинжал и лишил эту свинью языка. Он посоветовался с Его Величеством и тот счел это наказание благоразумным. — Но что насчет Арсения… — волнительно, на одном дыхании спросил Антон. — Виконт лично не встречался с Его Величеством. Так как мой отец дружен с Императором, им хватило личного договора. Но в скором времени, скорее всего, после турнира, Император официально представит всем, что виконт Михаил лишается своего статуса и привилегий за государственную измену. — Вы так все… красиво повернули, — растеряно хмыкнул Сережа. — Повернула? Что вы. Он получил по заслугам, ведь все, что сказала я — правда. *** Антон был в легком смятении весь оставшийся день. Сопроводив гостей в их кареты, он отправился в свои покои и устало, прямо в одежде, плюхнулся на кровать. Стук в дверь означал, что кто-то вошел. Нежная, словно танцующая, поступь и пристальный взгляд означал, что это был Арсений. — Вам следуется одеться, — сказал он, склонив голову. — Вам следует переодеться, — поправил его Антон. — Повтори. — Вам следует переодеться. — Я не хочу. Арсений прекрасно понимал это «не хочу». Он слышал это постоянно, из всех уголков поместья. Каждый раз, когда садовнику говорили заново подстричь кусты, так как в прошлый раз он был пьян и сделал это неровно, он говорил — я не хочу. Каждый раз, когда главная кухарка слышала возню поварят с доставщиком и ей советовали пойти разобраться, она говорила — не хочу. А Антон чаще всех произносил эту треклятую фразу, но Арсений никогда не думал, что герцог совершает что-то плохое. Он воспринимал его «не хочу» как каприз, который следует аккуратно и без лишних движений исполнить. Поэтому он подошел ближе к кровати, встал на одно колено и аккуратно стянул с Антона один ботинок. Парень закрыл глаза, чувствуя, как его бесцеремонно и без приказа раздевают, но отчего-то ему не хотелось смущаться или как-то прогонять слугу. За первым ботинком пошел второй, за ними — белые чулки. Антон почувствовал, как его ноги освобождаются от гнета моды. — Штаны… — неуверенно просипел Арсений, но Антон, лежавший с закрытыми глазами на кровати, даже не шевельнулся. Поэтому Арсений аккуратно уперся коленом в мягкую перину чужой кровати, склонился на Антоном и чуть приподняв чужой таз, держа за поясницу, второй рукой немного стянул штаны. — Достаточно. Его отпихнули, как надоедливого щенка. Антон зачем-то наоборот подтянул штаны, щеки у него немного покраснели, а сам он крупно вздрогнул, стоило ему встретиться взглядом с Арсением. — Ты не должен так открыто лезть в мое пространство. Арсений задумчиво наклонил голову набок. — Мне делать это закрыто? — Не забивай мою голову лишним хламом. Северянин знал слово «хлам». Хлам это что-то ненужное, гадкое, что обычно складируют, а потом выбрасывают без сожалений. Ему неприятно было слышать это слово. Оно ассоциировалось с мерзкими вещами, от который Арсений покрывался дрожью. Опустив взгляд апатитовых глаз в пол, Арсений выпрямился. — Я не говорил что-то плохое, — фыркнул Антон в сторону северянина, но это его все-равно не сильно обрадовало. Тогда Антон подтянулся к краю кровати и встал, все еще придерживая свои штаны. Постеленный на ледяной пол ковер был мягким и ворсистым, от волнения герцог зажал несколько пучков ворсинок между пальцев и повернулся к слуге. — Сними рубашку. Арсений кивнул. Он в принципе всегда был безропотный, когда понимал, что от него требовали. Как и сейчас. Белоснежные руки с аккуратными ногтями скользнули по шелковой ткани белой рубашки, коснулись холодных пуговиц. У Арсения были красивые руки, вроде бы обычные, но нежные, словно ручки молодой мисс, которая каждый день по часу держит их в теплом козьем молоке. И Антон корил себя за то, что думал так. Не за то, что сравнивал своего слугу с молодой барышней, а вообще за то, что думал про своего слугу. Юркие пальцы быстро расстегнули все пуговицы. Это вызвало улыбку на лице герцога. Раньше Арсений очень долго находил общий язык с пуговицами. Когда он не понимал их принцип, между его бровей появлялась складочка растерянности и раздражения, пальцы немного подрагивали, а язык постоянно облизывал пересохшие губы. Арсений не был аристократом, но выглядел как принц далекой северной страны. И Антону хотелось в это верить. Быть может, именно поэтому он не спрашивал слугу о его прошлом. Рубашка упала с плечи Антона в руки северянина и тот быстро ее сложил, убирая на софу. — Штаны… — еще раз произнес он. — Да, штаны. Пальцы Арсения медленно расстегивали пуговицы на штанах с высокой талией и также медленно стягивал их вниз, а Антону почему-то нравилось чувствовать себя так откровенно и постыдно перед слугой. С другой стороны, он находил это отвратительным и никак не мог определиться с выбором стороны. — Чуть быстрее, — не выдохе произнес Антон, отводя взгляд в сторону. Почти сразу же его штаны оказались рядом с рубашкой, а еще немногим позже на плечи Антона лег теплый белоснежный халат, в который парень тут же завернулся. — Вы желаете… — Арсений что-то надумывал в своей голове. — Принять ванну? — Нет, уже поздно. Позови Степана. И через несколько минут на пороге покоев стоял высокий, угрюмый и немного сонный мужчина в черном фраке. — Вы хорошо провели время с маркизой и графом, молодой герцог? — спросил тот хрипящим от долгого молчания голосом. — Да, было неплохо. Но в следующий раз протопите веранду получше. — Слушаюсь. — На завтра отмени все уроки по искусству и наукам. Я надеюсь, армия нашего поместья еще на ходу? — У нас осталось около пятидесяти тысяч воинов***. — Выбери мне из них мастера стрельбы и пригласи на завтра. В течении десяти дней, до охотничьего турнира, он будет обучать меня. Плати ему в пять раз больше от его военного жалования и корми хорошей едой. — Я не смею перечить Вашим словам, — Степан помялся на месте. — Но я бы посоветовал взять человека со стороны. Армия дома «Свободы» не участвовала в битвах уже около тридцати лет, с момента гибели последнего герцога. Вряд ли кто-то из них владеет должным мастерством. А даже если и владеет, велик шанс того, что он будет испытывать к Вам неблагоприятные чувства… — Если так и будет, я просто казню его, — без толики сочувствия отозвался Антон. — Сделай как я сказал. Надо будет — устрой между ними соревнования, но завтра к полудню в поместье должен быть хороший стрелок. Это все. Пригласи Арсения. — Слушаюсь. Степан в последнее время становился все угрюмее и угрюмее. Как злой колдун из башни, который терял свои жизненные силы. Думая о колдунах, Антон вспоминал подаренную брату брошь и брошь, которую он получил от Императрицы. Пока что ему не представилось возможности выйти с ней в свет, но парень искренне желал показать Императрице свою привязанность к ней. Но все его мысли, как и обычно, перебил Арсений. Он всегда заходил в тот момент, когда Антон ставил себе какие-то цели или раздумывал о планах. Он разрушал их своим присутствием, поглощая разум молодого герцога. — Потуши свет. Арсений прошелся по комнате, задувая свечи в висящих на стенах фонарях, и в покоях остался единственный источник света — свеча, стоявшая на тумбе возле кровати Антона. Она плясались тенями на лицах парней и сверкала в их глазах хитрыми искорками. Антону показалось, что он слышит музыку. Странная, душераздирающая атмосфера. За окном темно, тело устало и готово ко сну, рядом мужчина, так близко, но так далеко своим разумом. Антон не знал, о чем он думал. Положив тяжелую голову на мягкую подушку, он пригласил Арсения сесть рядом на кровать и тот послушно исполнил приказ. В свете свечи апатитовые глаза казались аквамариновыми. Антон видел море лишь раз в своей жизни, и то никогда бы не сравнилось с цветом этих невероятных загадочных глаз напротив. Длинные пальцы подушечками коснулись щеки, покрытой россыпью родинок. Арсений даже не вздрогнул. Он лишь немного повернул голову на Антона, из-под полуопущенных век глядя на своего хозяина и молча выслушивая язык его тела. Антону хотелось чего-то, но он не знал чего. Стоило ему после тяжелого дня оказаться рядом с Арсением, и проблемы словно улетучивались. Уже не хотелось стать Императором, хотелось в теплый летний день лежать в золотистых колосьях и смотреть в глубокое темно-синее небо с палящим солнцем, хотелось чувствовать этот жар и полностью отдавать ему промерзшее до костей тело. Хотелось немного покоя. — Скажи это еще раз… — просил Антон вот уже какую ночь подряд. — Солнце Империи, — Арсений прижался щекой к чужой руке, губами легко коснувшись ладони. — Ваше Величество, — нежным шепотом продолжал он. — Если я умру, — Антон моргнул, чувствуя, как слипаются его глаза. — Ты последуешь за мной? — Вы не умрете, — неожиданно четко проговорил Арсений, перехватывая руку хозяина и уже отчетливо прижимаясь губами к безымянному пальцу Антона, — я буду рядом с Вами. — Конечно, будешь. Антон тогда еще не слышал выстрелов, поднимающих в воздух птиц, и не чувствовал дрожь в собственных коленях. Он не задумывался о будущих потерях и не винил себя в чьем-то горе. Лишь невинно наслаждался такой глупой близостью со своим слугой, который аккуратно массировал его ладонь до тех пор, пока Антон не провалился в глубокий сон. *Простыми словами — Антону не хотелось блевать, чтобы продолжить светскую беседу с Сережей, т.к. он ей наслаждался ** Это не значит, что 50 тысяч человек толпятся в поместье. Армия этого дома разбросана по всей стране, ее треть окружает столицу, находясь в рядах полиции и личной гвардии Императора, а оставшиеся две трети стоят на границах и Империи.