Солнце в объятьях Луны

Иван был строгий учитель. Воевавший еще под началом прошлого герцога Георгия, будучи двадцатилетним пареньком мужчина рано познал все тяготы войны и ее последствия. Все лицо у него было в потемневших шрамах и бороздах, словно у кошки, случайно забредшей на псарню, глаза блеклые, как у слепого оленя, а руки в мозолях и порезах. Его вид вызывал в Антоне противоречивые чувства. Он испытывал некое уважение к этому мужчине — проиграть войну и потерять военачальника, а после тридцать лет сидеть на границе и отражать набеги с ближайшей восточной страны стало смыслом жизни Ивана. У него не было ни жены, ни детей, а все братья по оружию, которых он знал еще со времен правления Георгия, давным-давно пали в бою. От этих фактов уважение начинало крениться к жалости, но Антон умело ее скрывал. Ему в принципе не было смысла ее показывать, потому, как и сам Иван понимал свое положение. Предложение стать преподавателем для наследника герцогской семьи примерно то же самое, что и предложение стать цирковым медведем на цепи. Ивану это предложение не нравилось. Вместо битв ему нужно было учить ребенка, который может лишь трепать языком да сыпать деньгами. Разве это работа? Но почему-то он все равно стоял здесь, в герцогстве «Свобода». Одетый «с иголочки», прям-таки по нарядному: темно-синий доломан с белым шнурками и золотистым воротником, по верх него — ментик с пушистым воротником и рукавами, черные рейтузы, заправленные в длинные высокие сапоги на каблуке, шпага на поясе с позолоченной бляхой и даже кивер с изображением герба главного герцогства Империи*. Иван уже и забыл, каково носить стандартную форму, она казалась ему излишне парадной. На границах не важно было, как ты одет, главное — отвоюй свою территорию. Вот и началось превращение доблестного война в прирученного щенка. — Ваше имя? — спросил молодой герцог, на секунду оторвав взгляд от утренней газеты, чтобы оглядеть прибывшего армейца с ног до головы. — Иван. — Что ж. Антон сложил газету и положил ее на стол рядом с утренним завтраком, состоявшим из овсянки с ягодами, поджаристого белого хлеба, дынного пирога и дорогого даже на запах чая. Взгляд его блуждал по форме армейца. Ивану герцог не понравился. В нем не было ни капли того, чем обладал давно почивший герцог Георгий. Ни отваги, ни доблести, ни желания сражаться. Они не были похожи ни внешне, ни внутренне, и пока между гвардейцем и герцогом тянулась минута молчания, Иван успел пожалеть о приезде в это поместье. — Давайте приступим. Антон был никудышным стрелком. Пальцы у него были чересчур нежные для натягивания тетивы, а длинные руки не давали преимущество, они скорее мешались. Как бы парень не щурил глаза, разглядывая мишень перед собой, попасть в нее он не мог даже по случайности, а с каждым новым промахом Антон краснел, желая, чтобы и слуги, и Иван, и в особенности Арсений, как всегда такой невозмутимый, наконец-то оставили его в одиночестве. Позор для семьи, чей промысел — война и защита страны. — Еще раз, — скомандовал гвардеец. По его равнодушному лицу было видно, что за всю свою жизнь Иван пережил сотни, если не тысячи таких юных стрелков, и собирается пережить еще как минимум столько же. Терпения у него было хоть отбавляй. Стоя в лучах теплого весеннего солнца, мужчина был готов вечно с горечью смотреть на то, как у герцога главного дома Империи, по сути являющегося ее «мечом», трясутся руки, стоит ему взять лук. Антон снова натянул тетиву. Пальцы у него горели. Зачем такой красивый орнамент на плечах** и такие дорогие материалы на рукоятке, если с каждым выстрелом пальцы стрелка превращаются в кровавую кашу? Герцогу хотелось кричать, но он сдерживался. Возле его руки красиво пестрило оперение тончайшей стрелы, головная часть которой была направлены точно на красный круг, нанесенный на ствол дерева. Сжав челюсти, и прищурив глаза так, что вся переносица у Антона пошла морщинами, а ресницы от напряжения задрожали, парень вздохнул, резко оттянул тетиву и отпустил. Мышцы его лица на мгновение дрогнули. Иван стоял все также невозмутимо. Тетива лопнула. Наверное, когда ты герцог, который должен руководить многотысячной армией, от тебя ждут нечто большее, нежели великолепные речи и слова поддержки. Ждут чего-то, на подобии мастерства во владении мечом, стрельбы из лука или верховой езде. Антон знал азы, но никогда не хотел углубляться в это дело с головой. Его преследовала печальная и трагичная участь прошлого герцога, так рвавшегося показать силу Империи, а потому Антон желал иметь дело лишь с книгами, а меч и лук должны были принадлежать другим, знающим свое дело людям. Пальцы у молодого герцога подрагивали. Лук с лопнувшей тетивой опустился вместе с его левой рукой, а лицо было обращено к носкам черных герцогских туфель. Арсений наблюдал издалека как всегда. Его взгляд бродил по покрасневшим и натертым пальцам Антона, по кончику его языка, который от усердия время от времени облизывал пересохшие губы, по его бровям, хмурящимся при сосредоточении, и по плечам, которые слегка подрагивали, стоило Антону промахнуться в очередной раз. Он не понимал, чем может помочь своему хозяину, и даже если бы понимал, вряд ли Антон позволил ему это сделать. Герцог казался неумолим. С луком, который он, казалось, держит впервые, парень выглядел неуверенным и слабым щенком, умевшим лишь изредка подавать писклявый голос. Он целился снова и снова, наводил чертов наконечник стрелы прямо на цель, вздрагивал, отпускал тетиву и промахивался, начиная заново. Затем он жмурился, его руки дергались от напряжения или неожиданный крик вороны из леса заставлял Антона моргнуть, но он промахивался и промахивался. Но Арсений просто стоял и смотрел. Пытка, где Антон казался овечкой, а Иван лютым волком с оружием в когтистых лапах, закончилась через восемь часов, когда на улице начало темнеть. Герцог успел испачкаться, его лицо было немного грязным, изо рта вырывались светлые клубы дыма, а грудь ходила ходуном, заставляя голову Антону болеть и кружиться. Цель, прикрепленная к дереву, расплывалась перед глазами. Антон снова встал в нужную позицию и натянул тетиву. Дышал он уже через рот, не в силах полностью синхронизировать свое тело с мыслями, плечо у него дрогнуло. Но Антон не выстрелил. Он медленно опустил лук со стрелой, посмотрел на Ивана, и, не в силах даже приподнять брови для более ясного взгляда, сказал: — К завтрашнему дню вы должны начать меня обучать, а не проверять. На сегодня мы закончили. Из окон покоев герцога был прекрасный вид на заходящее солнце. Сначала оно прерывало привычную голубую дымку неба, окрашивая ее в мягкие и теплые тона цвета персика или орхидей, а после блистало между иголок сосен в лесу, танцуя на их верхушках и медленно утопая в наступающей ночи. Арсений прерывался в работе, наблюдая за подобным пейзажем. Что-то в этой картине тяготило его сердце, что-то заставляло задумываться. Он так и замирал посреди покоев Антона, держа в руках грязную рубашку и просто смотря на закат. Антон, лежащий на кровати и нервно почесывающий голую грудь, недовольно прищурил глаза: — Тебя действительно это солнце волнует больше, чем я? — спросил он как-то подозрительно ревниво, а после, опомнившись, резко себя поправил: — Делай свое дело. Арсений медленно, в своей привычной манере, перевел взгляд на хозяина и улыбнулся. Грязная рубашка полетела туда же, куда ранее упали штаны — в корзину для белья на стирку. В комнате стоял запах пота и земли, вымученный Антон в одном легком халате на голое тело, устало морщил вытянутое лицо. — Я хочу принять ванную в купальнях. Северянин обернулся на герцога, растерянно приподняв темные брови. — Черт, — Антон потер переносицу, — купальни — это… черт, ладно. Просто позови Марию. Он слишком много ругался за сегодняшний день. Наверное, какая-нибудь Анна была бы счастлива подобному зрелищу, она бы смеялась, прикрывая ротик пушистым веером, а рядом бы стояла ее неизменная в лице служанка, душой и разумом полностью поддерживающая госпожу. Но Антону было все равно на то, как часто он ругается и на кого. С момента окончания тренировки прошел всего лишь час, а несколько служанок, рабочих и даже Степан подверглись издевкам от Антона. Парень уже не мог куда-то выпустить накопившуюся в нем негативную энергию, а потому с удовольствием выплескивал ее на других. Но как бы он ни старался избавиться от негодования, вымещая злость на прислуге, Арсений почему-то легко уходил от этого. Изворотливый ублюдок. Снова улыбнувшись, северянин на минуту вышел из комнаты, а после зашел уже с Марией, которая услужливо отчиталась о начале подготовки купален. Много времени этого не заняло. Тело, где мышцы сходили с ума от неожиданных нагрузок, а потом ныли в несколько раз громче обычного, через полчаса погрузилось в горячую воду и наконец-то смогло расслабиться. Купальни герцогства «Свободы» были точно такими же шикарными, как и сады этого же герцогства. Огромное пространство, по своей площади схожее с каким-нибудь небольшим храмом, в свете свечей и отблесках на воде покрывалось серебряным глянцем. Посередине этого зала кругом оседала просторная купальня с небольшими бортиками и горячей водой, испускающей белый пар. Из высоких окон, выходивших на сад, в купальню проникал лунный свет. Арсению в этом месте было жарко и неуютно. Благоухающие цветы, стоящие как у стен, так и у самой ванны, создавали головокружительный расслабляющий аромат, от которого северянину приходилось морщиться и негодовать, чтобы не уснуть прямо тут. Желтые цветы заставляли Арсения напрягаться. Он не любил их, их вид, их аромат. Они действовали, словно сильно успокоительное, туманя разум. Но герцогиня Майя их обожала. Антон ничего не говорил. Погрузившись в горячую воду по плечи, он запрокинул голову на бортик и сидел так с закрытыми глазами. Его халат, небрежно упавший рядом с ним, был услужливо подобран Арсением. Кроме них в купальне никого не было. — Ты слишком громко дышишь, — сказал Антон, приоткрыв один глаза. Вода рядом с ним колыхнулась, задев оголенные вздернутые плечи. Арсений проследил взглядом за тем, как омывается бледная кожа и как начинает блестеть после отступления воды. — Жарко… — сказал он, дернув уголком губ от стекающей со лба капельки пота. — Я могу выйти… — Нет, — сказал Антон, вытащил руку из воды и пальцами указал на то, чтобы Арсений подошел ближе. Тот не ослушался. Стоя у купальни в штанах, рубашке, жилете и пиджаке, Арсению казалось, будто кто-то решил сварить его на пару. Грудь ходила ходуном, а волосы на голове стали самым ненавистным в мире объектом, который только сильнее прогревал голову. — Болезненно выглядишь, — равнодушно сказал Антон, а после вдруг начал подниматься. — Какой же ты беспомощный… Антону нравилось это говорить. Ему нравилось себя так чувствовать, ведь всегда именно он, герцог, был беспомощным человеком, тем, кого постоянно кто-то одевал и раздевал, кого кто-то беспрестанно учил и кому другие могли указывать. Деньги не решают абсолютным счетом ничего. Благодаря деньгам у Антона есть огромная купальня, свой личный конь и куча посторонних, спешащих высказать свое личное мнение герцогу в лицо. Некоторых аристократов даже в осознанном возрасте слуги продолжают кормить с ложки, а те этому и рады. Узнавая об этом или даже смея подобное наблюдать, Антон имел желание выплеснуть свой завтрак в ближайшую дорогую вазу, привезенную с востока. Жалкие ублюдки. Но Арсений никогда не спешил показать свое превосходство. В их незамысловатом дуэте беспомощным был именно он — не знающий язык, не знающий манер и обязанностей, бедный и совершенно ничего не понимающий. Из-за этого в Антоне просыпалось нечто странное. Другие люди на месте Арсения пытались бы что-то сделать, к примеру, сомкнуть петлю на чужой тонкой шее, но человек перед ним был словно не от мира сего. Его апатитовые глаза сверкали как самый чистый снег, его бледная кожа, напоминающая нежные, еще не налившиеся свинцом облака, тонкие изогнутые губы, руки с длинными пальцами и аккуратными ногтями, осанка, поведение, взгляды, улыбки… — Немного жалкий, — Антон поднес мокрую руку к пиджаку Арсения, взялся за ткань и потянул одежду вниз. — Но что с тобой не так… Арсений не был уверен в том, что ему станет лучше, но спустя минуту он уже был без жилета и пиджака. Рубашка продолжала прилипать к мокрому от пота телу, особенно неприятно прели ноги в ботинках. Антон стоял перед Арсением абсолютно голый и разгоряченный. Расправив плечи, он казался не просто выше ростом, но и старался выхвалиться всем своим статусом герцога и богатея. Но Арсений этого не понимал, а если бы и понял, вряд ли предал этому большое значение. Чужое касание горячее, но приятное. Это все из-за желтых цветов? Из-за них у северянина в голове каша? Из-за них его глаза уже не блестят светом, а поблескивают странно, немного туманно и с легкой примесью похоти? Все из-за пальцев, медленно разглаживающих складочки на рубашке Арсения в области груди. Каждый миллиметр кожи, подвергнутый этой странной, неожиданной ласки буквально пел от желания. А карие глаза пристально наблюдали за любыми изменениями в выражении лица Арсения, словно ожидая чего-то. Чего-то такого… И вдруг Антон просто отдернул руку. До этого он крепко и уверено держался двумя пальцами за ворот рубашки слуги, но потом, словно получив сильную оплеуху, отшатнулся, прижимая руку к себе. Лицо у него было болезненно грустное и как будто протрезвевшее. Вздрогнув всем телом и покрывшись скопом мурашек, Антон поежился, возвращаясь обратно в горячую воду. Он молчал так, словно бы провинился перед Арсением, а тот просто не понимал, что ему сейчас нужно делать. Запах молока и бутонов цветов, плавающих по поверхности белой водной глади, пьянили и успокаивали одновременно. Без жилета и пиджака Арсению уже не было так жарко, но желание покинуть купальню как можно быстрее, продолжало расти. Антон все также молчал. Он медленно проводил руками по своему телу, омывая кожу молочной водой, иногда опускался под воду с головой, задерживаясь так на пару секунд, а время от времени тяжело дышал, откидываясь на бортик купальни. Чувства его были предельно понятны, но Арсений не знал, как ему вмешаться. Он просто стоял рядом, пока вода в ванне не начала остывать, а Антону не надоело плескаться в луже молока. — Подай халат. Голос у герцога был властный и непривычно грубый. Арсений склонил голову, отходя к небольшой гардеробной у выхода из купальни, и достал длинный шелковый халат цвета мела с золотистой каймой по вороту и подолу. Антон тяжело дышал. Тело его было измучено, но все-таки успело немного отдохнуть в горячей ванне. По торсу стекали капельки молочной воды. Арсений невольно задержал взгляд на теле своего хозяина, и наблюдал за движениями каждой мышцы герцога, пока накидывал халат на чужие плечи. Из-под халата выглядывали хрупкие ключицы, грудная клетка и немного плечи. Антону было жарко, закутываться в халат он не хотел, а потому решил остаться в таком виде. Из купален они вышли в прохладный коридор, но герцог, казалось, даже не поежился. Словно морозная весна за окном была ему безразлична, как и мокрые следы ног, тянущиеся за ним. Арсений стыдливо потупил взгляд. Он забыл предложить хозяину полотенце… Игнорируя любое присутствие Степана неподалеку, Антон быстро пришел к своей комнате и юркнул в покои, попросив Арсения закрыть за ними дверь на замок. У Антона присутствовало странное чувство неопределенности. Подобное хорошо умеет разрушать чужие мечты и задатки, и вот прямо сейчас это и происходило. Его руки сильно болели от тетивы, в его голове постоянно шуршало что-то неприятное, и объединяясь, они заставляли его сомневаться все больше и больше. Он уже не видел какое-то вселенское зло в Императоре или его старшем сыне, не видел чего-то плохого в собственном положении, но стоило бы ему надеть камзол и изумрудную брошь, подаренную Императрицей, на шее смыкалась чья-то сильная рука. Именно она помогала Антону не забыться. А он ведь так этого хотел… — Скажи, — обратился он к Арсению, пока тот рылся в шкафу, подбирая ночную одежду, — ты бы умер за меня? Арсений, нисколько не раздумывая, оставил свои дела в шкафу, немного склонился и ответил: — Да. — Молодой герцог. — Да. — Что «да»? Ты все никак не научишься, — Антон вздохнул, потирая виски. Он сидел на мягкой кровати, не в силах даже закинуть на нее ноги, а потому просто уперся локтями в колени и наблюдал за движениями слуги. — Почему ты бы умер за меня? — Потому что… — Арсений сказал быстро и застопорился. Его голова все никак не могла привыкнуть к длинным предложениям, а потому над сложными ответами, не касающимися пищи или одежды, он думал достаточно долго. Но Антон ждал, как и полагается. Это ожидание развивало интригу, и Антону уже не хотелось бросить свою судьбу на самотек. Он лишь жаждал услышать ответ. — …если бы не герцог… я бы умер… Несмотря на достаточно печальный оттенок предложения, договорив, Арсений радостно улыбнулся. Видимо, для него это была маленькая победа. Брови у Антона дернулись. — Только потому что я тебя спас? Смерть за меня — твоя благодарность? — Нет, — Арсений качнул головой, закрывая дверцы шкафа и поднося Антону длинную ночную рубаху. — Вы мое Солнце… я буду рядом… — Ты всегда говоришь это… ты словно пытаешься меня задобрить. — Так сказали, — Арсений сел перед Антоном на колени, и смотрел в удивленные карие глаза напротив снизу-вверх. — Сказали: «Жизнь ради Солнца». Непросто, но я… рядом с вами… и вас нашли, нет. Вы нашли. Меня. И я рядом. Антон смотрел в апатитовые глаза. Эти чертовы блестящие радужки, которые словно открывали новые горизонты виденья мира, были бесконечные и печальные. — Что ты несешь… — приложив руку к губам, спросил парень, — кто… Кто…? «Кто ты такой?» «Кто тебе сказал?» «Кто тот настоящий, кого ты должен был называть «Солнцем?» Антону не хотелось знать ничего из этого. Прямо сейчас перед ним был почтенный слуга, поклявшийся в своей преданности хозяину, и герцог почему-то слепо верил ему. Хотя почему он это делал? Бродяжка с улицы, обладающая странными глазами, спит и ест в его доме. Он мог быть кем угодно. Мог приложить нож к горлу Антона, пока тот спит, мог убить в лесу, задушив или разбив ему голову камнем, а мог просто посмотреть в глаза, заставив сердце герцога разорваться от боли. Но он ничего из этого не сделал. Лишь был рядом и наблюдал, в нужные моменты отдергивал или улыбался, как будто наконец-то нашел свое законное место в мире. Ресницы герцога дрогнули, он устало отвел взгляд. — Арсений, ты бы сбежал со мной прямо сейчас? Если бы я не захотел становиться Императором и решил убежать, ты бы пошел со мной? Я бы не был богатый, и у меня не было бы кареты. Вряд ли мы бы ели три раза в день и спали в теплых кроватях. Что бы случилось тогда? Мужчина внимательно вслушивался в каждое слово Антона и после последнего вопроса немного подумал, составляя все слова в ряд. Задумчивость была ему к лицу. Лицо принца ледяной страны, который каким-то образом оказался в прислуге у герцога. Но как же прекрасна его преданность. — Тогда… я бы показал вам… океан. — Что? Антон вздернул бровями. Его губы исказились в странном, разорванном смешке. — Я… уже видел океан. — Нет, — Арсений покачал головой. Когда он додумывал слова, то выглядел точь-в-точь как маленький ребенок и это умиляло. — Океан там… откуда я. Он… как озеро в лесу. Его брови очень эмоционально прыгали на каждом слоге, а звуки выдавливались с трудом, но каждое произнесенное слово придавало Арсению все больше и больше уверенности. — Со льдом. Можно ходить и не падать. Там тепло. Идти долго, и там лес. Лес, где океан. Небольшой. Много белых лосей с белыми глазами, много сов. Небо большое и синее. И на краю леса океан. Теплый и соленый. Много черных китов. Красивое солнце. Я бы показал Вам. Я покажу Вам. Только… — лицо у Арсения вдруг стало болезненное, губы поджались, и он поднял руку, прикасаясь пальцами к лицу Антону, — не надо… По щеке герцога скатилась слеза, Антон часто заморгал, не понимая, почему плачет, но и не в силах остановиться. Была ли то сила апатитовых глаз, или просто выплеснулось все, что накопилось за последние дни, герцог не знал, но его душа разрывалась на части. Лес в океане с белыми лосями. Звучит сказочно и невозможно, прямо как глаза, способные взорвать*** чужое сердце. Но Антон верил в это куда больше, чем красная мантия на его плечах и открытый дворцовый зал перед глазами. Арсений крепко сжимал его руку. Что между ними происходило — если бы кто-то спросил, Антон не смог бы ответить. Он лишь чувствовал надобность в нахождении Арсения неподалеку рядом с собой, как ребенок чувствует желание быть всегда рядом с матерью или как мать желает постоянно быть около своего дитя. Антон уснул рано, стоило ему лишь лечь на подушку. Арсений же сидел рядом, держа в руках подсвечник с догорающей свечей и сжимая чужую ладонь с длинными пальцами. Весенняя ночь выдалась на удивление теплой и тихой, а когда в комнате герцога померк свет, каштановых волос аккуратно коснулись мягкие подушечки пальцев, отодвигая пару прядей с лица. Слышалось тихое, умиротворенное дыхание. Арсений легко касался щеки Антона, раздумывая над своими словами. Он бы убежал прямо сейчас. Он бы хотел снова увидеть свое родное небо, хотел бы ощутить аромат блуждающего в тех лесах ветра. Но он просто не мог этого сделать. Все, что ему нужно было, сейчас лежало прямо перед ним на кровати и мирно разглядывало свои красочные сны. Сны, да… Арсений не видел снов. Когда виконтесса объясняла ему значение этого слова, северянин все никак не мог понять. Стоит тебе заснуть, и ты видишь картинки? Что за чушь? Во сне твои глаза закрыты, так как ты можешь что-то видеть? Арсений искреннее недоумевал. Но наблюдая за Антоном уже какую ночь подряд, когда во сне лицо герцога становиться то разглаженным и спокойным, то вдруг морщится, точно от боли, Арсений понемногу начинал что-то понимать. И это что-то сближало его с хозяином. Не понимая собственных мотивов, Арсений задавался вопросом: «Как я могу выразить к Вам свою любовь? Достаточно ли мне быть просто рядом?». Он морщился, задавая себе этот вопрос. Северянин также не понимал значения слова «любовь», которое виконтесса рассказывала ему на уроках, а потому и не знал, что за чувство гложет его прямо сейчас. Что заставляет его так волноваться. Но было слишком поздно, чтобы раздумывать над подобным. В ту ночь дверь герцога оставалась закрытой. * Доломан — короткая гусарская куртка. Ментик — одежда поверх доломана с мехом. Рейтузы — штаны для верховой езды. Кивер — головной убор с козырьком. ** Имеются ввиду плечи лука. *** Я извиняюсь, но… имя «Ибрагим» вам знакомо?)