Солнце в объятьях Луны

Под настроение Императора меняется погода его Империи, и сегодня у отца Антона, видимо, на душе играли ангелы. Теплое солнце уже как пару дней назад растопило оставшийся снег и иссушило лужи, морозная, ледяная весна резко переросла в зарождающееся жаркое лето. Кони резво стучали копытами по сухой и ровной дороге, карета ехала стремительно и ровно. Антон разглядывал пейзажи за окном. Деревья начинали пускать маленькие, почти незаметные почки, и создавалось приятное впечатление того, что совсем скоро герцог сможет любоваться своим благоухающим сочно-зеленым именитым садом и растущими там ярко-синими анагаллисами. Герцогиня Майя сегодня также была в прекрасном настроении. Оповестив Императора о желании Антона принять участие в охотничьем турнире, она незамедлительно получила ответа, в котором Император искренне радовался инициативе младшего сына. Он говорил, как был бы счастлив поохотиться с Антоном бок о бок, но, увы, его Императорские дела всегда стояли чуточку выше его собственных желаний. Но Майю это не расстроило. Они переписывались уже неделю, и каждое письмо сопровождалось внушительным подарком герцогине. Женщина облачилась в меховую накидку, подаренную Императором, на руках у нее сияли белые перчатки из сверкающего шелка, на ножках красовались новые кожаные сапоги с обивкой. Император никогда не скупился на подарки желанной женщине. Несколько вещей, по типу новой шпаги, книг или изысканного пера для письма он также прислал в виде подарков Антону, но парень лишь из вежливости принял их от матери, скинув все Степану и приказав убрать это куда-нибудь подальше. Видеть Майю снова жизнерадостной и счастливой для Антона было приятнее всего. Пейзаж за окном немного утомлял, а так как в карете, спешащий к месту назначения, делать было нечего, Антон решил просто любоваться своей благоухающей матерью. — Знаешь, мальчик мой, — сказала она, прикрывая пухлые розовые губы ладонью, — я никогда не любила эти турниры. Там мужчины всегда грязные, потные, возятся в чьих-то кишках, лишь бы доказать, что они хорошие добытчики. А дамочки кушают пирожные и хохочут над каждым чужим словом. Эти турниры… — Понимаю вас, матушка, — сказал Антон, улыбнувшись. — Вы могли бы не ехать, раз вам так не нравится. — Как же я могу? Для моего сыночка это будет дебютный турнир, а значит я должна тебя поддержать. Не обращай внимания на этих крякающих уток, которые будут говорить о тебе что-то плохое. Помни, что в тебе течет медовая кровь, а сам ты — герцог самого известного дома в Империи. — Я никогда не забываю об этом, матушка. Антону было мерзко слышать о своей крови. Ему не нужен был мед, чтобы исполнить все свои планы и достичь своих целей. Все, что ему требовалось, сидело рядом с ним. Этим утром Арсений благоухал, как и цветы, что совсем скоро распустятся в герцогском саду. Он был так красив что даже у Антона, увидевшего его сегодня утром в новом наряде, перехватило дыхание. Днем ранее из южно-западного графства «Дар» был прислан костюм из темно-синей ткани, напоминающей ночное небо, усыпанное звездами. Подписан подобный подарок был рукой молодого графа Сергея, желающего удачи Антону и его наметившимся целям. Вместе с приталенными брюками, черной рубашкой, вышитой узором из серебряной нити, жилетом с корсетными затяжками на пояснице, пиджаке с плащом, перчатками и белыми манжетами с запонками, Сергей также прислал маску. В этот раз не глупую маскарадную, наспех купленную в ближайшем бутике. Это маска почти полностью перекрывала правую часть лица, оставляя губы и подбородок, а на второй глаз ложилась полупрозрачной сеткой, из-под которой сложно было бы разглядеть глаза. На бледное лицо, устеленное веснушками, маска легка идеально, как и костюм впору сел на тело своего нового обладателя, словно бы в тайне от Антона, Сергей снимал с Арсения мерки. Красоте Арсения не смогла противостоять даже Майя, которая, увидев слугу сегодня в первый раз за долго время и по началу даже не узнав его, вначале жутко покраснела, судорожно хватая Степану за руку, а после неловко высказала северянину комплимент. Антон понимал и ее, и служанок, которые даже не могли посмотреть в закрытые маской глаза Арсения. Казалось бы, на фоне столь красивого прислуги, Антон, как герцог, совершенно терялся, но ему и не нужно было выделяться. Все-таки турнир требовал силы и умений, а не красоты и позерства. Арсения, кстати говоря, его новый вид очень сильно радовал. Весь день он ходил с довольной улыбкой и как будто специально старался попасть всем на глаза. Человеком он был достаточно сдержанным, а порой и скрытным, но то, что мужчина любил внимание, комплименты и всеобщее одобрение, Антон понял почти сразу. Карета остановилась тогда, когда Антон медленно начал засыпать. После жестких тренировок, которые устраивал Иван в последние десять дней, Антону показалось, что он медленно превращается из герцога в дикаря. Тот, кто должен был засиживаться допоздна за книгами и рисовать картины под строгим наблюдением своих учителей, теперь только и делал, что бегал по полигону, стреляя в деревья. Но, если честно, десять дней без этики и герцогского достоинства стоили того, чтобы вчера Иван хоть немного, но улыбнулся. Антон смог попасть. Попал не один и не два раза, он попадал каждый раз, стоило ему навести кончик стрелы на мишень. Да и ежедневные пробежки по холоду закалили ранее слабое тело. Не сильно, но все же Антон ощущал свой шанс на победу. Яркое солнце встретило герцога, стоило ему выйти из кареты на застеленную мокрой травой землю. Герцогиня Майя нервно выругалась, надеясь, что ни сын, ни его слуга ее не услышат, однако женщину услышал даже глуховатый кучер. Но все же герцогиня спустилась, опираясь на руку Антона, огляделась по сторонам и разочарованно закатила глаза. — Господи, какое же все противное… — Матушка, немного сдержаннее, — посоветовал Антон. Столько знакомых лиц, знакомых глаз, глядящих исподлобья, всегда снизу-вверх, немного противно и подозрительно. Любовь к оценке была у всех аристократов в крови. Стоило одному пожать руку другому, они сразу начинали изучать оппонента, словно рукопожатие переходило в схватку домов и родов. Но Антона это мало волновало. Он вел своего коня, ощущая за спиной лук и стрелы, а рядом шел Арсений, так же держась рядом вороного скакуна. И на этом все… Разговор с герцогиней дома «Мяты» и лицезрения ее первого сына, построение в ряду других аристократов и проверка оружия, речь Императора и его многозначительные, странные и в то же время волнующие взгляды в сторону Антона. Это все резко забылось. Рывок, который Антон сделал первый, вырвавшись вперед среди других участников турнира. Черные оленьи глаза, с испугом глядящие на наконечник стрелы в руках у герцога, и дуло кавалерийского пистолета, направленное прямо между глаз Антона. Как странно. В этот момент в его мыслях не было места таким рассуждениям как: «Почему именно я? Почему не кто-то другой? Почему именно сейчас, когда я начал действовать и чего-то добиваться?». Он как дурак стоял и размышлял о том, что на турнир нельзя было проносить огнестрельное оружие. Странное стечение обстоятельств никогда не приветствуется рациональными личностями. Антон помнил, как гнался за убегающем олененком, помнил, как краем глаза заметил чужого коня со стриженный под корень гривой и сидящего на ней иностранца с угловатыми чертами лица. И помнил, как столкнулся глазами с дулом пистолета, направленного прямо на него. Прямо сейчас его застрелят точно так же, как и олениху, которую Антон выследил часом ранее. Ее новорождённый оленёнок, спасшийся удачным стечением обстоятельств, сейчас убегал дальше от затормозившегося преследователя, совершенно не подозревая, что в паре километров впереди расположено волчье логово. Какая жалость. Дурной тон — отпустить малыша на растерзание хищникам, а не убить его собственными руками. Или же с самого начала грубостью было то, что Антон застрелил мать-олениху? Черт, почему он думает об этом? Его убийца явно не был здешним аристократом. Еще на постановке в ряд, Антон заметил двух необычных участников, представленных как графы с западной префектуры. Высокие, с угловатыми чертами лица, тонкими длинными губами и светлыми волосами, собранными в низкие хвосты. Лицезреть близнецов Антону в жизни не доводилось, схожесть людей — плохая примета, которой следовали даже самые изощренные аристократы, а потому эти двое так сильно выбивались из общей толпы. Спусковой крючок щелкнул, иностранец загорелся азартом, вспыхнув как спичка. Он бы упивался своей победой, видя заторможенную дрожь на герцогских ладонях и коленях, а потом желал улыбаться, предвкушая момент своего исполнения. Но его палец так и не дожал курок. Вместо пули, прошибившей бы Антону голову насквозь и красочным фейерверком разнесшей бы весь затылок, герцог услышал вопрос: — В порядке… Вы? Апатитовые глаза, не скрытые снятой маской, как самое лучшее лекарство на свете. Антон медленно и рвано убрал руки от лица. От испуга он упал с коня, но даже не заметил сильного удара о землю. Его согнутые колени судорожно потрясывались, а сам он упирался спиной о близстоящее дерево, которое послужило опорой. Лицо Арсения выражало искреннее беспокойство. Надо же, он умеет строить подобные гримасы. И кажется, в своем волнении мужчина выглядит по-новому и мило. Не время думать об этом… С немного подрагивающими ресницами, Антон заглянул за спину севшего перед хозяином на корточки Арсения, и увидел лежащего на земле иностранца. Шея его была неестественно вывернута, крови не было, а вот ощущение бездыханности в упавшем теле присутствовало сполна. Его конь же, большой короткостриженый жеребец со шкурой цвета мела, спокойно стоял рядом с уже мертвым хозяином, наклоняясь к траве в поисках еды. Не имея возможности даже вскрикнуть, Антон посмотрел на Арсения, молча открывая и закрывая рот. — Вы слышали…? — спросил Арсений. Голос его доносился, как через толщу ваты. — Вверх. Туда. Антон, недолго думая, проследил за направлением чужого пальца. И тут его словно бы осенило. Птицы, огромные черные вороны, летали над лесом, где проводился турнир, громко и надрывисто крича. Сильно вдалеке, но вполне слышимо раздавался топот множества коней под напором своих хозяев. Звук наполнил герцогскую голову, заставив ее на секунду закружиться, но вскоре Антон пришел в себя и попытался встать, опираясь на Арсения. — Выстрел… Я слышал выстрел! — Не он, — сказал Арсений, косо взглянув на труп иностранца в трех метрах от них. — Далеко. У гор. — Его братец? — Антон говорил, но чувствовал, что его душат. — Ты… ты его…? Арсений стыдливо спрятал глаза и в том же чувстве завел руки за спину. — Как…? — Шея… хрупкая… После его слов Антон почувствовал хрупкость и своей шеи. Кадык его нервно дернулся. Но ощущая себя живым, герцог был готов простить любую дикость со стороны северянина. Все-таки, он его спас. Однако труп черноглазого зверя немного отличается от трупа человека, умершего с гримасой разочарованной улыбки на побледневшем и уже начавшим холодеть лице. Опершись на плечо слуги, Антон, чуть хромая, шагнул к трупу, стараясь проявлять мужественность, но отвернулся, стоило ему заприметить муравья, забравшегося на чужое глазное яблоко. — Отвратительно. Я сейчас… — к горлу подкатил рвотный ком. — Что делать…? С ним нужно что-то сделать. Чтобы никто ничего не узнал… Или это самооборона? Я не могу думать в таком состоянии… Паника на чужом лице вызывала в сердце Арсения непонятное чувство тревоги. Но лишь одним кивком головы он выбросил ее из своих мыслей. Положив руки Антону на плечи, Арсений указал ему на коня, который стоял в паре метров от них, говоря садиться. Но вместо этого Антон наблюдал за действиями слуги. Без какого-либо омерзения Арсений покрепче взялся за труп иностранца и с громкими вздохами взгромоздил последнего на его же коня. Короткостриженый жеребец продолжал невинно копаться в невысокой траве, пока его мертвого хозяина устраивали в седле. — Там, — Арсений указал куда-то в противоположную от них сторону. — Вниз. Это… овраг. Все будет хорошо. От его фразы и правда становилось немного лучше. Антон решил все-таки сесть на коня. Вороной конь Арсения с длинной черной гривой, перекинутой на один бок, также молча и слишком умно наблюдал за происходящем. Арсений взял чужого жеребца за поводья и тот, везя труп, послушно пошел за человеком. Овраг и правда оказался недалеко. Около трех или четырех метров вниз, но достаточно крутой и, кажется, переживший недавний оползень. Если бы кто-то в него упал, его бы ждало нелегкое падение на множество камней и торчащих сухих веток. Остановившись перед самым краем, Арсений взял морду чужого жеребца в свои руки и нежно погладил между ушей. Апатитовые глаза приятно и очень нежно сверкнули, конь дернул головой, его мертвый хозяин немного покачнулся. Жеребец выпутался из чужих рук, и как зачарованный, двинулся к оврагу, через секунду уже провалившись вниз и издав громкий, надрывный крик. Птицы над ними взметнулись вверх, упавший конь ржал так громко, что у Антона заболела голова. Наверное, в падении он успел сломать себе ногу, но герцог не хотел убеждаться в догадках. Он лишь продолжал руками сжимать поводья и смотреть в гриву своему коню, пока крик жеребца мертвого иностранца не затих. — Нужно вернуться, — сказал Арсений, приседая на седло своего вороного скакуна и снова надевая маску. Теперь непонятный страх от лицезрения его апатитовых глаза немного уменьшился, Антон брезгливо посмотрел на линию обрыва, не желая видеть то, что с него упало, развернулся и трусцой двинулся вперед, слыша, как Арсений, будто тень, следует за ним. Ехать нужно было долго, но отчего-то Антону не хотелось торопиться. Стоило им немного отъехать от места происшествия, его сердце заколотило о грудную клетку, лоб покрылся испариной, руки, держащие поводья, слегка задрожали, а перед глазами лес то и дело плыл, искажая дорогу. В какой-то момент Антону даже показалось, что он вот-вот заплачет. Осознания своей возможной смерти нахлынули в одно мгновение, словно его прошибло молнией. От головы и до кончиков пальцев на ногах Антон затрясся, вдруг потянул поводья на себя, неловко слез и тут же упал на укрытую старой игольчатой подстилкой землю, спиной облокачиваясь на дерево и закрывая лицо руками. Арсений тоже остановился, немедленно слезая со своего коня. Под маской скрывался его обеспокоенный взгляд, но именно от этого беспокойства он враз забыл все уроки с виконтессой, а потому и родной Антону язык немедленно улетучился из темной головушки. — Что происходит? — спросил Антон пустоту на своих ладонях, пальцами немного сжимая челку уложенных до этого волос. — Я не хотел… я с самого начала не хотел сюда ехать. Что, черт возьми, происходит? Он хотел крикнуть, но крик застрял в горле, а вместо него вырвался подавленный писк, переросший в беспомощное молчание. Зубы его были то плотно сжаты, то стучали друг о друга, ногти на руках несильно царапали кожу у висков и на щеках. Арсений присел на одно колено. — Что… случилось? — Я не знаю! — крикнул герцог истерично. — Только что там какой-то человек пытался убить меня. Он пытался убить меня! А ты убил его. Ты… что ты сделал? Арсений со всевозможным невинным выражением лица взнес руки в воздух, слегка их повернул и сказал без тени смущения: — Шею… Вот так. Герцог почувствовал, как к его горлу подкатывает ком, а потому оттолкнул Арсения, встал на четвереньки и из всех сил напряг тело, лишь бы не изрыгнуть свой завтрак на землю. Для него это было бы позором, о котором сейчас не было времени думать, но Антон думал. — Был выстрел, — сказал Арсений, разглядывая светлое небо. — Нужно идти. — А что нам делать с трупом аристократа и его кобылы — ты не подумал? Ты… ты знаешь какое наказание за убийство аристократа? Лишение всех чинов и привилегий, изъятие всего имущества и… отрубание чертовых конечностей. Если об этом узнают, тебя вздернут в петле, меня порубят, а матушку, скорее всего, отправят в монастырь или бордель… господи… что же нам делать… — Возвращаться. — Сама простота! Голос Антона уже срывался на истерический крик, как вдруг поверх его потрескавшихся губ легла рука Арсения, а самого герцога всем весом северянина вдавили в ствол дерева. Ощущать спиной ребристую кору было не самым приятным занятием, Антону уже хотелось достать кинжал и отрубить Арсению все пальцы в наказание за его поведение, как вдруг герцог услышал чьи-то голоса. Не очень далеко, передернутый шумом леса, раздался разговор нескольких мужчин. Дыхание их было немного сбитое, их кони тоже порядком устали, громко и надрывисто дыша через широкие ноздри. — Может, стоит? — спросил один из мужчин, потянув на себя поводья. — Если поедем, то увидим первые! — А если что-то случится, нас к этому тут же пришьют! — ответил грубый голос мужчины чуть постарше первого. — Самый лучший вариант — вернуться к лагерю. — Но мы даже не успели поохотиться! — взмолился мужчина помладше. — Мы — нет. А вот кому-то могло знатно повести. Их голоса стихали также, как и стук копыт их лошадей. Ладонь пропала с чужих губ, Антон смог вздохнуть полной грудью. Такое «подслушивание» отчего-то отрезвило молодого герцога. Он немного устало и с вызовом посмотрел на Арсения, но ничего не сказал, лишь поднялся, зацепившись за протянутую северянином руку. — Чтоб ты знал, — цокнул Антон. — То, как ведешь себя ты, непозволительно для слуги. — Для кого? — Притворяешься юродивым? Похвально. Отправлю тебя в монастырь, пусть бог станем помощником твоему ослабшему разуму. К разбитому десятками аристократов лагерю они приехали спустя чуть больше получаса и ужаснулись, оглядываясь по сторонам. Создавалось впечатление, что за три часа отсутствия Антона в лесу, на поле лагеря вдруг разгорелась война. Столько войск личной императорской кавалерии Антон видел лишь на парадах в честь победы страны в сражениях. Все мужчины кавалерии были одеты с иголочки, носили в руках длинные ружья, и кричали, очень много кричали. Аристократы бежали, как крысы с тонущего корабля. Где-то истошно раздавался крик женщин. Все спешили к своим каретам, желая, как можно быстрее покинуть поле. Женщины уже не стеснялись показывать свой страх. Схватив десятки юбок в руках, они в нежных сапожках на длинных каблуках быстрее всех прорывались сквозь влажную землю, расталкивая друг друга. Некоторые мужчины, только приехавшие с охоты, перемазанные в грязи и крови, не видя, куда бежать, спотыкались, роя носом землю. Отвратительно зрелище, которые Антон с грязным удовольствием разглядывал. Ему нужно было найти в толпе Сергея или Анну, или хоть кого-то знакомого, кто мог бы рассказать о случившемся, но в хаосе бегущих аристократов и орущей кавалерии сложно было что-то отследить. — Молодой герцог! — вдруг послышался голос, и Антон узрел скачущего к ним Степана. Видеть мужчину таким взволнованным, да еще и в седле какой-то полудохлой кобылы, было достаточно забавно. — Молодой герцог! Скорее следуйте за мной! Герцогиня уже ждет Вас в карете, нужно срочно уезжать! — К чему эта спешка? Что случилось? Откуда появилась кавалерия? — Какие-то безумцы решили устроить охоту на аристократов. Двоих уже вынесли из леса. Нужно срочно уходить! Антон напыжился, пытаясь что-то понять. В голове его роем надоедливых пчел кружилось много мыслей, а перед глазами то и дело появлялось лицо уже бездыханного иностранца с севера. Желание узнать больше и смутный страх за свою шкуру, которую часом назад чуть ли не продырявили из новомодного орудия, терзались в душе юного герцога. Последний раз пробежавшись взглядом по толпе и не завидев никого знакомого, Антон кивнул Степану. То, как быстро они перескочили через поле и как скоро Антон оказался в карете, напротив рыдающей матери, показалось помутнением или быстрым сном. Икры парня дрожали, сердце стучало так быстро, как только могло. В голове засел вопрос: «Кто убил? Кого убили?», а ответов никто дать так и не мог. Майя держала левую руку сына, то прикладываясь к ней губами, то начиная тереться о нее щекой, из ее рта вырывалось что-то непонятное и несозвучное, то, что мешалось со всхлипами, и Антон не мог разобрать слов матери, да и не желал делать это прямо сейчас. Его настроение было полностью испорчено, за спиной остался не просто не выигранный турнир, он уехал со своего дебютного мероприятия как человек воинственного дома, оставив за собой лишь забитую олениху и труп опьяненного жаждой убийства иностранца. Дом встретил давящей тишиной. Казалось, за то время, пока карета шумела по дороге, вся Империя успела прознать о том, что случилось на турнире. Но никаких вестей насчет убийцы или того, кто оказался тем несчастным, попавшим по горячую руку, не было. Антона это чересчур напрягало. Омыв свое тело в купальнях и сменив одежду, он написал письмо сначала Сергею, а затем Анне, приказав посыльному доставить их как можно быстрее. Ожидая ответа к вечеру, герцог расхаживал по своим покоям, думая лишь о том, стоило ли ему тратить десять дней на подготовку к турниру, на котором он не присутствовал и половину отведенного времени? Ах, как же расстроится Император. Его любимая охота не только оборвалась на самом интересном, но и оставила после себя парочку лишних трупов. Как будет искажено лицо Павла, когда народ и несколько аристократских домов возмутятся против подобной халатности. Все двигалось слишком быстро. Должна быть какая-то кульминация, должна быть битва, физическая, умственная — неважно какая. Антон не понимал, что пошло не так. Он был уверен, что в конце этого турнира заткнет старшего брата за пояс. Боже, как легко верить в сказки. Почему-то окружающие Антона люди, знающие о его желаниях, не могли сказать ему, что десять дней тренировок ничто по сравнению с годами, которые Павел провел вместе с кавалерийским войском, тренируясь изо дня в день. Никто не говорил герцогу, что принц лучше ориентирован в истории, экономике, культуре и искусстве. Речи старшего сына Императора ласкали, тогда, когда слова младшего сына заставляли напрячься. Колоссальная разница, которую Антону в одночасье перестал видеть, стоило безымянному северянину вознести его до титула Солнца. И где же тут справедливость? — Молодой герцог? Из раздумий Антона вывел ласковый голосок рыжеволосой служанки — Марии. Большими зелеными глазами она глядела на своего господина, сидя перед ним на коленях на ворсистом ковре, держа в руках шелковый платок и иглу с золотистой нитью. — Вы желали видеть подобное? — спросила она, показывая вышитый орнамент на платке. Золотистой нитью вышивают либо цветы для Его Величества, либо огненных птиц. Но Антону не хотелось видеть ни того, ни другого. Мария была по истине рукодельницей. Она прекрасно готовила, пела и вышивала красивее, чем некоторые виконтессы и маркизы. С ее навыками девушку можно было бы пристроить женой к какому-нибудь барону или даже графу, но терять подобный талант так скоро Антону не хотелось. Он попросил Марию вышить ему символ солнца, не ссылаясь на честь к Императору. При звуках потрескивающих в камине дров, при аромате сладкого какао на столе и при виде языков пламени, ласкающих стены и лица находящихся в комнате людей, Мария вышила зарю. Поднимающееся из-за горизонта солнце, расплескивающее свои теплые капли во все уголки мира. Маленький, убогий кусочек солнышка. Со временем ему бы предстояло вырасти в нечто большее. Может быть поэтому Антону так понравилось. — Да, выглядит хорошо, — сказал он, перенимая платок. — Ты сможешь вышить его разноцветными нитями? — Разноцветными? — удивилась девушка. — Я еще не пробовала себя в таком, но постараюсь ради Вас, молодой господин. — Сделай так, чтобы солнце было ярко-оранжевым, небо — темно-синим, а земля — болотно-зеленой. — Мне потребуется много нитей… — озадачено продолжала Мария. — Скажи Степану, он все достанет. Закончи работу к тому времени, как зацветут деревья. Сможешь? — Постараюсь, молодой герцог. Девушка склонила голову. Огненно-рыжие волосы, собранные в низкий хвост, то и дело выбивались непослушными прядками, спадая Марии на лицо и шею. Антон невольно загляделся на девушку. Она была совсем юна, пусть и немного младше самого герцога, но невинные детский блеск в глазах выдавал ее с потрохами. Отчасти Антон даже завидовал этой беззаботности. Конечно, ему не доводилось получать наказание от тяжелой руки главной поварихи или в лютый мороз окаменелыми пальцами цепляться за лопату, разгребая снег. Но все равно герцог завидовал. Странное желание богатого — стать бедным и никому не нужным хотя бы на один денек. После стука в дверь в покои вошел Арсений. Он был уже без маски и плаща, но охотничий костюм так и не снял, продолжая ходить по поместью и оставлять за собой сотни возбужденных вздохов трепетных дам. На руках у мужчины был поднос, в комнате разлился сладковатый запах жасминного чая и имбирного печенья с облепиховым тортом. Когда поднос оказался на столике рядом с софой, где сидел Антон, герцог кинул взгляд на принесенные угощения и глупо хмыкнул: — Слишком много сладостей. — Не нравится? — удивился Арсений, вздернув бровями. Он все так же забывал, что при обращении к своему хозяину, нужно употреблять местоимения «Вы» и «Вам», но Антону не хотелось ругать слугу за это. Напротив, парня это отчасти смешило. — Есть какие-нибудь известия от графа или маркизы? — спросил Антон, поднимая с подноса чашку чая. — Нет. — Я быстрее состарюсь, чем узнаю хоть что-то… Насыщенные события дня как-то поблекли на фоне расслабляющей атмосферы дома и поместья. Хотя, может быть, поблекли они только для Антона. Майя не выходила из своей комнаты. Каждый час к ней заглядывал посыльный и забирал новое письмо, адресованное самому Императору, однако обратных писем он не вносил. Отсутствие вестей подкашивало женщину. Ей важно было знать, как чувствует себя ее любимый, вдруг он попал под горячую руку зверских иностранцев или, еще хуже, был и вовсе убит! Со смертью Императора произойдет только одно — последующая смерть Майи и Антона. Женщина грызла аккуратные ногти и уже не могла видеть перед собой успокаивающих ее служанок. Ей нужно было знать хоть что-то. Хоть что-нибудь! Антон же решил для себя, что раз никто из аристократов пока ничего не знает, то это герцогу даже на пользу. Было бы хуже, если остальным все было бы известно, разве нет? Интерес, конечно, скребся внизу живота и у сердца, но Антон не спешил высказывать его. Он решил подождать. Герцог попросил принести ему бумагу и перо с чернилами. Обычно письма он писал в учительской комнате, там, где всегда проводились уроки по культурологии и этики, или в библиотеке поместья, но сегодняшнее письмо не должен был увидеть никто из посторонних. Чистый лист, пахнущий корой дерева и землей. Конверт, обернутый тонкой темно-зеленой нитью. Длинное перо с белым опахалом и острым, как самая тонкая игла, очином. Лебедей для изготовления этих перьев выращивали в императорском дворце и ежемесячно поставляли несколько десятков перьев в поместье «Свободы». Лишь Императрица, Император и его сыновья могли использовать лебединые перья, для остальных же, как клеймо бедности и нищеты, выдавались перья из-под гуся. Смольные чернила покрыли очин, переполняя стержень. Звук письма заполнил тишину покоев, бумага легко поддавалась на уже знакомые слова. Ресницы Антона подрагивали в свете свечи, стоявшей рядом на столе, в разогретом камине потрескивали новые сухие бревна. «Ваше Величество…» — начинал Антон, расписывая аккуратным, чуть вздернутым, отточенным почерком. — «Не сочтите за грубость получить мое письмо…» В своем решении Антон был уверен. Поставил последнюю точку, он подождал немного, пока высохнут чернила, сложил письмо вдвое и убрал в конверт, туго затягивая ниточку, а после ставя свою именную печать. Степан был обескуражен полученным приказом. Не передавая письмо никому иному, он должен был прямо сейчас покинуть поместье и прийти по месту назначения, отдав информацию в руки адресату. От волнительного чувства у Антона время от времени невольно просыпалась улыбка и он улыбался, прикрывая рот ладонью. Ужин его также прошел в тишине. Ароматный стейк из дорогой говядины, поставляемый с дальнего востока, в специях и приправах разрывался ароматом на всю комнату, заставляя голодных слуг, стоящих у дверного проема, невольно сглатывать слюну и отводить глаза. Герцог же аккуратно нанизывал каждый отрезанный фрагмент мяса на вилку, наблюдая за тем, как на тарелку просачивается пару капель крови, и отправлял ужин себе в рот. На десерт у Антона на блюдце красовался кусочек клубничного торта. Несмотря на то, что сейчас был совсем не сезон клубники, ягоды на торте светились от сочности и зрелости. Вряд ли кто-то, кроме него и Императора сейчас могут попробовать столь вкусную и спелую клубнику… — Подойди, — сказал Антон, не притронувшись к торту и подозвав к себе одну из служанок. Молодая девушка побелела в одночасье. По ее виду было понятно, что она отнюдь не долго работает у герцогского стола, ногти одной из ее рук вцепились в предплечье, царапая кожу до белых полос. Сжав челюсти так, что заломило зубы, девушка на деревянных ногах подошла к хозяину, не поднимая головы. — Где Арсений? Я не видел его с обеда, как вернулся. — Сегодня должен был пройти урок господина Арсения и виконтессы, но она не смогла приехать из-за турнира. Господин Арсений решил сегодня учиться самостоятельно. Я видела его в библиотеке часом ранее… — ее голос был ровный и отточенный, но шумные, взволнованные вздохи немного раздражали герцога. — Господин Арсений, значит… — Антон поднес серебряный бокал с вином к губам и немного отпил. — Так, значит, вы его зовете… Служанка сначала покраснела, а потом снова побледнела, сминая руками подол своего передника и делая шаг назад. Голова ее была низко опущена, челка прикрыла ошалевшие глаза. — Извините мою грубость! Но господ… но Арсений всегда находился рядом с Вами, мы подумали, что это будет разумно. — Вы так подумали, несмотря на то, что он числится моим слугой, а не товарищем? С каких пор служанки, работающие у стола, могут менять чины слуг на аристократию? — Он сопровождал Вас на турнире… — Перечишь мне? — Антон резко встал, отчего его стул шатнулся, а служанка вздрогнула, согнувшись. — Почему ты перечишь мне? Может быть ты подумала, что можешь тягаться в благоразумии с герцогом? Ты слишком много думаешь. Служанка икнула. От испуга у нее подкосились ноги, икры задрожали и тут же их хозяйка рухнула на пол, подбирая подол горничного платья и не в силах поднять голову. Антон же просто стоял рядом с ней, из-под полуопущенных век глядя на девушку. Ему не хотелось кричать или ругаться. Он изначально желал лишь услышать о том, где находится Арсений, но почему-то разговор зашел не туда. Перечить своему господину сродни врожденной юродивости. Даже маленькие дети, взращенные на улицах и определенные в государственные дома должны это понимать. Вторая служанка немедленно подбежала к ним, опускаясь на пол и склоняя голову перед герцогом. Одной рукой она перехватила ладонь первой девушки и сжала так, что первая икнула от неожиданности и боли. — Прошу простите, молодой герцог. Она только недавно начала работать на этажах, раньше занималась прачкой, такая неумеха. Прошу, не сочтите за грубость ее поведение. Ее наивность до добра не доведет, но, умоляю, смилуйтесь на этот раз. Антон выдохнул долго и грузно, выходя из-за стола и оставляя на тарелке не тронутый клубничный торт. Перед тем, как покинуть комнату, он лишь махнул рукой, апатично прокинув: — Только на этот раз. *** В библиотеке Арсения не оказалось, как и не оказалось в комнате, где он обычно проводил занятия с виконтессой. Веранда, купальни, сад, внутренний двор, конюшни, кухня — его не было нигде, а все слуги только и делали, что говорили, как видели его пару часов назад в коридоре или еще утром — в гардеробной. Но подобные заявления никак не помогали в поисках, и в какой-то момент Антон и сам запуталась насчет того, зачем он искал Арсения. Чтобы что-то сказать или чем-то поделиться? Нет. Герцогу просто захотелось узнать, как и при каких обстоятельствах Арсений научился сворачивать чужие шеи, а после пропадать, оставляя своего хозяина без присмотра. От одних только воспоминаний к горлу подступал рвотный ком. Эти руки сжимали сердце Антона до не выносимой боли, эти же руки посмели отобрать чужую жизнь. Мнение о человеке может быстро поменяться. Но Антон не желал его менять. Императорская кавалерия к нему в дом пока не ворвалась, а значит и его причастность к найденному в лесу трупу не была доказана, но отсутствие Арсения буквально скребло душу герцога. Словно где-то ждал подвох, а наивный необычный паренек с севера мог оказаться самым злокачественным шпионом и предателем. Хоть герцог и задумывался над этим время от времени, но продолжал всецело доверять Арсению. На фоне этого и убийство иностранца на турнире не выглядело чем-то зловещим, и то, что случилось с лошадью иностранца тоже, и даже то, как раньше болело сердце Антона. Почему-то все зло терялось на фоне доверия, а герцог даже не мог понять — являются ли действия Арсения — злом. Постель в его покоях не была разложена, в камине догорали старые бревна, превратившиеся в черные маленькие угольки, пахло лебединым пухом и лакированным деревом — никто не открывал ставни на окнах, чтобы проветрить помещение, а на столе до сих пор стояли чашка и засохшие сладости с недавнего чаепития. Недовольство комом скопилось в горле Антона. Было уже достаточно поздно, завтрашним днем его ждало несколько встреч с преподавателями, а также уроки с Иваном, который, почему-то, вместо поместья решил жить в домике конюхов. Так как результаты с турнира не объявили, Антон так и не смог найти в Иване новую эмоцию, но он бы хотел продолжить учения… Однако, сейчас не об этом. Аккуратно покинув комнату, Антон увидел, как два стражника возле его двери сладко спали, причем оба стоя, облокотившись лопатками и затылками на стену, а подбородок прижав низко к груди. Их тихое сопение герцога не разозлило, а вот продолжающееся отсутствие главного сопровождающего — очень даже. Степан отсутствовал, большинство горничных ухаживали за герцогиней, так как к вечеру та очень любила принимать долгие ароматные ванны, делать разнообразные массажи и болтать по пустякам. В поместье было так тихо, что сердце сжималось от легкого волнения. Спустившись со своего третьего этажа немного ниже, Антон пошел по коридору вдоль комнат. Тут жили слуги, стоящие рангом выше тех, кто занимался обыкновенной работой, типа готовки, уборки и прачки. Здешние слуги в основном выполняли поручения посыльных, договаривались о встречах, напоминали своим хозяевам о событиях и принимали гостей, стараясь всем им услужить. На этом же этаже находилась комната Арсения. Комната была в самом конце коридора, там, куда было трудно попасть, если не знать все поместье от корки до корки. Раньше комната была небольшим чуланом, где хранились метла и половые тряпки, а также устаревшие ковры, которые из года в год поедала моль. Но почему-то именно эту комнату Антон отдал Арсению. Словно хотел поменять свое мнение о северянине. Словно хотел дать всем понять, что к Арсению он не относится лучше, чем к другим. Как будто это так… В маленькой комнате были лишь кровать и стол со стулом, а также небольшое квадратное окошко над столом, видом выходящее на лес. Кажется, именно так выглядела эта комната по воспоминаниям Антона. Он приблизился к двери. Но вместо того, чтобы уверенно открыть дверь и с возмущением пройти внутрь, Антон лишь слегка обхватил ручку, повернул и отворил, заглядывая в комнату через тонкую щелку. Все-таки, Арсения в комнате могло и не быть. Но он был. Мало того, был он там не один. Кадык герцога нервно дернулось, и он крепко сжал челюсти, распахивая глаза от открывшегося вида. Арсений стоял спиной к одной из стен. Его черный расшитый белыми нитями жилет некрасиво лежал на полу рядом, несколько верхних пуговиц рубашки были расстёгнуты, открывая вид на подтянутую крепкую грудь, глаза из-под полуопущенных черные ресниц затуманено смотрели куда-то в потолок и одновременно в маленькое темное окошко. Рядом с ним, горячо прижавшись хрупким телом к разгоряченном торсу, извивалась девушка с огненно-рыжими волосами. В свете почти догоревшей тусклой свечи Антон четко распознал очертания фигуры Марии. Ее белый фартук горничной также смято лежал рядом с чужим пиджаком, вьющиеся рыжие волосы раскинулись по всей спине, переливаясь золотом на дымном свету. Горячо выдохнув, девушка прижалась пухлыми розовыми губами к чужой шее, и Арсений вздрогнул, поднимая голову еще выше и как будто морщась от боли. Его руки так же опирались на стену по бокам от бедер, но когда Мария припала к его коже, мужчина попытался остановить девушку, взяв ее за руку. Та же подняла голову, ехидно улыбнулась и зеленые глаза игриво блеснулись, заглядывая в апатитовые глаза напротив. — Не волнуйся, — сказала она без толики уважения, хотя знала, что Арсений старше ее и по возрасту, и по положению на службе, — я… я знаю, как правильно… Она привстала на носочки, заскользила руками от живота Арсения к его груди, плечам и шее, и, чуть сжав волосы на затылке, направила его голову так, чтобы накрыть чужие губы своими. На стыке уголков их губ образовался маленький блестящий шарик слюны, который в то же мгновение скатился по подбородку Арсения вниз. Морща переносицу и щуря глаза, северянин пытался лишь поймать немного воздуха, напирая на Марию сверху, а та, как будто специально не давала мужчине опомниться, и стремилась вперед, вжимаясь и телом, и губами в северянина. Судя по выражению лица Арсения, смысла всей этой трагедии он не понимал, а вот Антон, беспризорно наблюдавший за этим, был готов разорваться от возмущения. Он отступил от двери, сжимая дрожащие кулаки. Не понимая, что так его злит, он отошел на пару метров от чужой комнаты, пару раз вздохнул очень глубоко, а после громко, почти надрывисто, закричал: — Арсений! Арсений, черт тебя дери! На высоком лбу выступила куча венок, ноздри Антона раздувались с каждым выдохом, а сердце колотилось в желании что-нибудь или кого-нибудь ударить. Будь перед ним даже та самая Мария, Антон без тени сомнения отвесил бы ей оплеуху, и плевать, что это не гуманно. За спиной послышалась возня и Арсений уже стоял позади Антона, застегивая свой жилет. Он был взъерошенный, с неровно застегнутыми пуговицами и его вид только больше разозлил герцога. Схватив слугу за руку, он дернул его на себя и, расправив плечи, заговорил, смотря сверху вниз: — Какого черта я должен разыскивать тебя по всему поместью? Ты захотел получить сто ударов плетью и вылететь от сюда? Или сделать так, чтобы тебя задрали псы? Отвечай своему хозяину! Арсений лишь чуть дернулся назад, но не вырывался, только смущенно глядел на аристократа из-под подрагивающих ресниц. Позади него, пытаясь аккуратно ступать босыми ногами по полу, держа в руках смятый фартук, из комнаты выбежала Мария, надеясь, что она не встретиться взглядом с герцогом. Однако Антон смотрел прямо на нее, и девушка эта увидела. Не желая встревать в разборки непосредственно сейчас, она выше подняла свое темно-зеленое платье и быстрее зашевелила ногами, убегая с места преступления. Злость распирала грудь молодого аристократа. Он глубоко дышал, после чего отбил руку Арсения, развернулся к нему спиной и потребовал, чтобы северянин немедленно ступал за ним. Дорога в молчании до покоев немного остудила гнев Антона. Подойдя к дверям, он посмотрел на до сих пор спящих охранников и отвесил одному из них легкую пощечину, тот что-то гаркнул во сне, слепо открыл глаза, смотря впереди себя, и завертел головой по сторонам. Заметив герцога, страж тут же вытянулся по струнке, утерев рукавом рубахи стекающую по подбородку слюну, толкнул напарника, и они вместе выпрямились, нервно глядя под ноги. Покои встретили их той же духотой и догоревшими бревнами в камине. Теперь от них остался лишь серая зола и уходящие остатки тепла на каминном кирпиче. — Немедленно сделай свою работу, если не хочешь, чтобы я вздернул тебя на главной площади, — сказал Антон, заваливаясь на одну из соф и закидывая ногу на ногу. Его карие глаза, как у разъяренной змеи, следили за каждым движением рук Арсения, за каждым сменяющимся выражением его лица. Меняя постельной белье, собирая золу и закидывая новые бревна, открывая ставни окон и впуская в покои свежий ночной воздух, Арсений бродил по комнате, осматривая ее, при этом делал он это совершенно спокойно. Видимо, недавние действия, а также отлынивания от работы нисколько не трогали северянина. А Антон, глядя на все действия слуги, только вспоминал, как в свои первые дни жизни в этом поместье Арсений не мог даже держать в руках ложку. Теперь и шрам на его губе затянулся, оставив лишь мимолетную светлую ниточку, и глаза не были напуганы, как у избитого щенка. Чистые светлые пальцы с аккуратными ногтями вместо черных от холода и побоев ладоней. Подтянутый торс с крепкими мышцами груди, вместо пары сломанных ребер. Он так изменился за этот короткий срок… а ведет себя… как дурак. — Так и будешь просто ходить? — спросил Антон, исподлобья наблюдая за Арсением. — Чем ты занимался, раз не мог прибрать в моих покоях, пока я принимал пищу? Арсений остановился, не поднимая взгляда на Антона. По его лицу было понятно, что он о чем-то раздумывает, но сказать так и не решается. Фыркнув, Антон поднялся с софы и подошел ближе к северянину, вставая напротив. — Ты решил, что лучше будет молчать, когда твой хозяин тебя спрашивает? Арсений посмотрел на Антона. Лицо последнего выражало явное недовольство, оно было перекошено презрением и даже некоторым омерзением, от которого Арсению становилось неприятно и противно липко. Но даже под таким давлением он не мог ответить что-то нормальное. Немного попятившись, северянин ответил: — Я был… с Машей. — Ох, — красноречиво вскинув брови, Антон улыбнулся, с его губ спал нервный смешок, — с Машей. Ты называешь ее так. — Она… говорила так сказать, — в схожих по смыслу словах Арсений все еще путался, но Антон и не обратил внимание на это. Он лишь еще больше разволновался, сжав кулаки. — Ответь мне, слуга, — грубо и холодно сказал герцог. — А как мое имя? Апатитовые глаза неловко распахнулись, зрачок сузился до размеров точки, оставленной тонким павлиньим пером. Губы Арсения чуть подрагивали, словно желая дать ответь на вопрос, но сам мужчина не мог решиться. От подобного зрелища, Антону даже захотелось взвыть от негодования. — Какой ты никчемный, — цокнул герцог, мотнув головой на выход. — Уходи. Арсений не знал значения слова «никчемный», но понимал, к чему клонит его хозяин. Он не понимал, за что его наказывали. Никто и никогда не произносил вслух имя герцога дома «Свободы». К нему всегда обращались либо по званию, либо называя Его Высочеством. Герцогиня нежно называла Антона сыном, Степан — молодым герцогом, а остальная прислуга — хозяином. — Ты меня не понял? — приподняв верхнюю губу и оскалив верхний ряд белых ровных зубов, процедил герцог, — уходи. Скройся с моих глаз и не волнуй меня, пока я сам тебя не позову. — Я не знаю, как Вас зовут, — вдруг сказал Арсений, посмотрев на хозяина. — Я правда не знаю. — Если ты намерен продолжать эту тему, то я немедленно подниму охрану и назначу тебе удары хлыстом. Покинь мои покои! Сейчас же! — Я правда не знаю! Антон замер от удивления. Это был первый раз, когда Арсений повысил голос, а его речь казалось такой совершенной и эмоциональной. Словно они вновь встретились у императорского дворца и вновь герцог услышал те превосходные слова, давшие начало какой-то странной противоречивой борьбе. И, наверное, это был первый раз, когда Антон взглянул на Арсения никак не слугу или на того, кто копошится в земле, пока сам Антон восседает на вершине. Он взглянул на северянина как на мужчину. Бледное лицо со впалыми щеками, нос кнопкой, немного опущенные тонкие губы, темные слегка вьющиеся локоны волосы, спадающие на апатитовые глаза, что так стремительно глядели на Антона, сверкая от света огня в только что растопленном камине. Перед Антоном находился отнюдь не мальчишка, воровавший хлеб с поставок в пекарню и взятый с улицы как рабочая сила за еду. Перед ним находился здоровый и сильный мужчина, переживший так много, что Антону было страшно спрашивать. Может быть, именно поэтому он молчал. Ему не хотелось знать, что рядом мог находится человек, испытавший на своей и без того побитой шкуре больше, чем сам герцог. Одни лишь раны при их первой встречи заставили Антона об этом задуматься. Он успокоился. Лицо его осунулось и приняло самое безмятежное выражение лица. Им он как бы говорил Арсению продолжать свою мысль. — Я не знаю, потому что… — Антон увидел, как Арсений от волнения сжимает челюсти, — потому что, когда мы встретились, я сказал, как меня зовут, — он упер напряженную руку себе в грудь и глубоко вздохнул, — а Вы не сказали. Как Вас зовут. Герцог, хозяин, Его Высочество, сын, господин, нет, господин нельзя… Принц. Товарищ. Я не знаю. — И это все? — хмыкнул Антон, желая продолжения. — Ты не знаешь имени герцога главного дома Империи и решил, что сможешь откупиться, просто обвинив во всем меня? — Нет! — Арсений снова повысил голос. Теперь он казался более грубый и утробным, от чего по телу Антону побежали мурашки. — Я никого не виню. Даже если не знаю, я могу узнать. Но я не хочу быть там… за дверью. Я должен ждать, когда Вы уснете… Каждый вечер. — С чего ты так взял? Потому что я попросил тебя в прошлый раз? — Я должен… чтобы Вам не снились кошмары. Я буду защищать Вас, когда Вы спите. Даже во сне я рядом с Вами… Длинные предложения давались Арсению с трудом, но он не хотел обращать внимания на свою усталость и боль в горле. На его слова Антон только хмыкнул. — Твоя банальность раздражает. Я мог бы читать любовные романы вместо того, чтобы слушать твою пустую болтовню, а осадок был бы все тот же. Твоя глупость раздражает, — фыркнул Антон, медленно стягивая с себя жилет, а после начиная расстегивать рубашку. Арсений же, без всякий приказов, тут же направился прямиком к комоду, выуживая только что постиранную чистую ночную рубаху, которая Антону была почти до колен. — Ты становишься наглый, потому что я хорошо отношусь к тебе, — продолжал герцог, взглядом указав на то, чтобы Арсений сам продолжил расстегивать пуговицы на чужой рубашке. — И при том, ты говоришь так сентиментально, хотя еще утром ты безжалостно свернул шею аристократу. А теперь ты занимаешься непотребством с другими служанками и смеешь говорить, что все делаешь ради меня? — Я защищал Вас. — А чтобы ты сделал, если бы меня убили? — Я бы не допустил этого. — И все же? Арсений расстегнул рубашку, стягивая ее с чужих плеч. Следующим он принялся за длинные белые сапоги почти до колен и за заправленные в них черные штаны с высокой талией. — Я бы умер вместе с Вами. — Может быть твой мозг дикаря не совсем понимает смысл человеческой жизни, но ты слишком сильно доверяешь тому, кто просто спас тебя. Ты слишком доверяешь людям. — Вы тоже. Чересчур… Сегодня Антон очень устал и тем не менее, кивнул, приняв слова Арсения за правду. Настроение его менялось со скоростью света. То страх, то апатия, то злость, то милость. И все это так часто, что уже не было сил и времени дышать. Чистая рубаха обвивала изящное юношеское тело, открывая вид на голые колени и ключицы с длинной шеей. Лечь в накрахмаленную темную постель было единственным желанием герцога. Антон лег, примостив голову на подушку. Он начинал привыкать к уже устоявшимся традициям, вступающим в силу с наступлением ночи: сидящий на краю кровати Арсений, бездумно глядящий в пустоту, догорающая на прикроватной тумбе свеча, блики, гуляющие по мужским лицам. Из-под сонных, полуопущенных век Антон разглядывал рельеф чужой спины и думал о том, что лишь полчаса назад к этому телу прикасались руки другой женщины. И он не мог понять то чувство, что обуревало его при этих мыслях. Это не могло зваться ревностью и не могло зваться завистью. Но подобное чувство доставляло колющую боль и недовольство. «Я спас тебя от злых людей, так почему ты позволяешь ласкать себя кому-то другому», — именно так думал Антон. «Я спас тебя от злых людей, так почему же ты холоден лишь ко мне», — говорил он про себя. «Если в тебе есть хоть толика благодарности, ты должен быть верен лишь мне, лишь своему хозяину». Проведя кончиками пальцев с аккуратными полукруглыми ногтями по чужой спине, Антон заставил Арсения немного обернуться. Губы его тут же дернулись, видимо желая спросить, не нужно ли что-то хозяину, но герцог мотнул головой, и северянин успокоился, просто глядя в карие глаза. Скользнув по чужом плечу и разглаживая складочки на рубашке, Антон опустил ладонь к правом предплечью Арсения и двинув руку еще ниже, переплел с северянином мизинцы. Когда-то в детстве он точно также лежал с Анной в детском домике в южном поместье маркиза дома «Щита», и пока служанка читала им сказки, они просто смотрели друг на друга, пока не засыпали. В этот раз Антону тоже хватило лишь того, чтобы просто держать Арсения за палец и сонно моргать глазами, пока не накрыло сном. Утром он все равно проснется в одиночестве и никого рядом не будет. Так что ему терять. Ощущение того, что кто-то поддерживал Антона даже во сне, помогало спать долго и безмятежно. Арсений не допустит того, чтобы что-то случилось. Он не допустит смерти своего хозяина, а если уж так и выйдет, то умрет вместе с ним. Он будет вечно держать его за мизинец, каждый раз отдергивая от проблем, смерти и сумасшествия. Антону хотелось переплести не только мизинцы. До слез и злости он хотел обхватить всю руку своего слуги, крепко сжать, прижимая ее к груди и спать так хотя бы вечность. Но это было бы слишком проблематично. Для них обоих. Утро началось слишком рано. Солнце еще не встало, когда вдруг двери спальни отварились и Арсений, продолжающий смотреть в пустоту комнаты вдруг вздрогнул, тем самым разбудив Антон. На пороге покоев герцога стоял испуганный до чертиков Степан. Настолько бледного лица у дворецкого Антон не видел ни разу в жизни, глаза мужчины потемнели, а губы пересохли и потрескались. Грудь тяжело вздымалась. В трясущихся руках мужчина держал конверт. Антон потер глаза и нахмурился. — Что… что ты делаешь, Степ… — Беда, Ваша Светлость, — чересчур официально и очень нервно почти что всхлипнул Степан. — Беда… — Не так громко, — недовольно ответил Антон, совершенно не стесняясь того, что на его кровати сидит слуга в столько ранний час. Степан вошел в глубь комнаты и вложил в протянутую руку конверт с письмом. Маленьким ножичком Антон разрезал конверт, вынимая белый, светлый лист с императорской печатью черной розы в левом верхнем углу. Строгой рукой были выведены аккуратные буквы, складывающиеся в послание. С распахнутыми от удивления глазами герцог вглядывался в каждый символ, поднимая брови все выше и выше. Спустя несколько десятков секунд руки Антона опустились. Его лицо было то ли расстроенным, то ли нахмуренным от злости. И Степан молчал, не в силах что-то сказать. А Арсений продолжал сидеть рядом, не понимая того, что происходит. Двенадцатью часами позже на официальном заявлении Императора, Империя узнала о трагедии на охотничьем турнире. Помимо одного барона и его рыцаря, набредших на берлогу только что проснувшегося медведя, а также двумя годами ранее приезжего иностранца, упавшего вместе с лошадью в овраг и сломавшего шею, на турнире произошла еще одна трагедия. Империю постиг траур. Маркиз дома «Щита», муж любящей жены Татьяны, отец старшей дочери Анны, средней дочери Инны и младшего сына Михаила, Александр, скоропостижно скончался от выстрела в грудь.