Дочь кипариса

      — Здравствуй, жопа, Новый год, — проговорил Чонин, когда с утра мы вместе открыли новости и первым делом увидели статьи о себе. Дженни Ким и Ким Чонин. Вместе. Пара. Агентства не подтвердили. Эти слова значили одно — сейчас нам позвонят директора компании, сейчас начнутся разборки и именно сейчас пора готовить ягодицы, чтобы нас по ним смачно отхлестали. А я не сомневалась — отхлещут так, что моё детство покажется раем. — И что делать будем?       — Действовать на опережение и самим позвонить директорам, во всём сознаться, — я сразу начала искать в телефонной книжке номер нужного отдела. — Нас иначе сожрут и не подавятся. Только… — мои пальцы остановились, я закусила губу и посмотрела на парня, — что скажем? Да, встречаемся, или нет, не встречаемся?       — Подтверждаем отношения, — твёрдо сказал Кай. — Dispatch выложили фотографии. Нас просто банально слили, и нет абсолютно никакой лазейки, чтобы прошмыгнуть мимо всей шумихи. Нас, конечно, ничего не защитит. Но сами себя защитить мы сможем.       Тотчас же зазвонили телефоны, пошли иные уведомления — мы с Каем разошлись по разные комнаты, я говорила со своим директором, он со своим, и я чувствовала, как дрожали ноги, как мне хотелось буквально упасть на пол и ни о чём не думать. Нас подставили, действительно подставили, и потому я ходила из стороны в сторону, драла волосы и просто надеялась, что на меня не опустится новая волна ненависти. Я и так находилась под давлением, и так хотела, чтобы недоброжелатели перестали травмировать мою психику, но ничего не получалось — в жизни повысился уровень сложности, как только я дебютировала, и если поначалу было всё легко, мило и классно, то с приходом скандалов в нашу бытность стало совершенно невозможно даже за кофе выскочить из дома.       — Дженни, приезжайте в агентство, на совете директоров со всем разберёмся, — вздохнул Ян Хён Сок, и я скинула вызов, одновременно с Чонином выходя из комнаты. Мы посмотрели напротив себя во все глаза: растрёпанные, домашние, мы ведь такими друг друга видели в последний раз, улыбнулись, но улыбки вышли какими-то странными и натянутыми, мы лишь сказали как бы между прочим друг другу, что отправляемся в агентства, и разошлись в коридоре. Когда поворачиваешься к своей любви спиной, будь готов больше её никогда не увидеть. И я была готова.       В агентство я ехала на вызванном такси при полном параде, нервничала и старалась при этом выглядеть хоть насколько-то уверенной, чтобы меня не сразу съели с потрохами. Директора явно уже приготовили тарелки и палочки, чтобы отщипывать от меня по кусочку сочного мяса, и я, подняв подбородок, вошла в здание, предъявляя пропуск. Меня застали с отношениями? Не беда, ведь я человек, как и все, и при этом прошло уже несколько лет с моего дебюта как артистки, а значит, я заслуживала капельку того тепла, которое мне может дать мужчина. Я прошла к лифтам, поднялась на нужный этаж и заспешила в зал для совещаний, где не было и не будет сейчас Джиёна, чтобы защитить меня и предъявить всем, что ко мне нельзя лезть. Последнее собрание было в подобном ключе: у меня отношения, потому я и отказала лидеру CNBLUE, и в отношениях я с Джиёном. Но вот прошло время — и в отношениях меня застали с совершенно другим человеком! «Вот же шлюха», — скажут многие, а мне придётся защищаться в одиночку, потому что союзников нет, никогда не было и ни за что не предвидится.       — Дженни Ким, как так получилось, что вы попались? — спросил Ян Хён Сок. Я в это время сидела в центре зала, окружённая директорами, и чувствовала себя агнцем на жертвенном алтаре.       — Наверно, я не была достаточно осторожной и осмотрительной, — произнесла я раздельно, стараясь не впутывать в повествование Чонина как можно скорее — пусть отругают меня, а его не трогают, его уже явно в пух и прах разнесли в собственном агентстве. — Хотя я всегда носила капюшоны, чёрные очки и смотрела, не преследует ли кто меня.       — Оказалось, что преследуют и очень уж хотят знать подробности, — директор Ян перевернул несколько документов и зачитал некоторые отрывки вслух: — По нашим наблюдениям, ночевала или находилась в квартире Кима Чонина с периода от полгода и до года. И вы в прошлом году утверждали на собрании, что встречаетесь с Квоном Джиёном? Или вы и не встречались вовсе?       — Это была его ложь, чтобы меня выгородить, — произнесла я. — На самом деле… я тогда уже встречалась с Чонином… или всё только начиналось, я уже не помню, но факт в том, что я, кажется, была в отношениях и не соврала ни на грамм. А сейчас… Я готова понести любое наказание, если вы посчитаете нужным меня наказать.       — Директор Ли Суман сказал, что вы с Чонином особо и не шифровались, он любит вас и тоже готов понести любое наказание, поэтому… — директор Ян взял телефон, и я напряглась — я очень боялась, что у нас полетят контракты, агентство заставит делать что-то, что нам не хочется, и я поняла, что не избежать новой волны ненависти. Даже если я буду хорошо стараться в камбэке, даже если я напишу рэп-партии или придумаю танец, мне будет не искупить вины перед агентством. Перед фанатами и хейтерами уж тем более, потому что они абсолютно иная прослойка общества и не подчиняются общим законам физики и человечности. — Поэтому мы предлагаем вам вместе с Чонином расстаться через некоторое время. Он уже согласен. А вы?..       — Согласна, — и видит бог, я не хотела этого расставания, потому что Чонин был мне банальным образом удобен, и потому улыбка растянула губы, которых недавно с трепетной любовью касался парень.       — А, и ещё у BlackPink скоро возвращение, так что поезжайте в общежитие, обрадуйте девочек, а Чонин вышлет вам все вещи, которые вы оставили в его доме.       В голосе господина Яна чувствовалось превосходство, и мне пришлось встать, поклониться и подчиниться его приказу. Стало холодно практически сразу, невыносимо, и я хотела просто взвыть, разбить кулаками все зеркала в тренировочном зале и убежать далеко-далеко. Кровь горела от всего, что только произошло и могло произойти дальше, и я порадовалась, что меня не выгнали из группы, как многих других артистов, которые раскрыли свои отношения и не обрадовали ни агентства, ни фанатов. Да, блинки и эри явно были разочарованы, что уж говорить о других людях, которым просто, например, нравилось творчество парня, ведь я ничего хорошего из себя не представляла: ворох детских травм, ненависть к себе и остальным людям в целом, видимость успеха и благополучия, которые остаются в кадре даже тогда, когда я ухожу из зала, полного камер. Вот и сейчас я уходила: с поникшей головой, полным осознанием краха и страхом, что не смогу восстановиться от этого позора. Может, кто и скажет, что всё это в масштабах индустрии корейского шоу-бизнеса очень небольшое событие, незначительное, но у меня внутри разорвалось всё. Да, я уже предсказывала скорый разрыв, ведь не будет счастья там, где уже случился один отказ в выходе замуж — всё равно появится неловкость, недосказанность и в будущем холодность к партнёру. Первые две стадии мы прошли, осталась третья, последняя, а следом лишь расставание и забывание друг о друге.       Девочки были рады, что я вернулась к ним в общежитие, и долго обнимали, будто бы я как минимум десяток лет провела вне их поля зрения, но ответной радости от себя я абсолютно не чувствовала. Да, хорошо, мы будем жить вместе снова, но мне хотелось быть и отдельно от них тоже: они не мужчины, у них свои проблемы, а тут я ещё с намечающимся тяжёлым расставанием и понурой головой. И ладно бы я пришла и мы все разбрелись спать — день только начинался, а я уже ждала курьера со своими вещами от Кая и пила чай с девочками, пытаясь хоть ненамного успокоиться. Спокойствия не было и никогда больше не предвидится, ведь, потеряв парня, который меня безумно любил, настолько, что готов был променять все деньги мира на оставшуюся жизнь рядом со мной, я явно получила удар от кармы.       — Мне сказали, что у нас совсем скоро будет камбэк, так что, девочки, крепимся, — пробормотала я, стараясь всё говорить в своей обычной манере. — Не знаю, что будет. Хочу лишь, чтобы это поскорее закончилось.       — Может, хотя бы тур ради разнообразия отсидишь? — спросила Чеён.       — Ну, ради разнообразия можно и потанцевать, — сказала я, улыбнувшись.       Так и протекали дни: новые уроки вокала, которые выжимали из нас все соки, и я поняла, зачем это было сделано — чтобы я не вспоминала о Чонина, чтобы как можно скорее приняла тот факт, что мы расстаёмся, что мы больше никто друг для друга, что мы уже даже не друзья, потому что друзьями после такого не остаются. Я его предала, отринув предложение руки и сердца, он от меня отказался, как только мы были пойманы агентствами. Взаимовыгодное сотрудничество, основанное на подсознательном страхе, что тебя никто, кроме самого себя, не спасёт, потому что всё равно никому не доверяешь и на самом деле никого в глубине души не любишь. Кай передал курьером все мои вещи двадцать четвёртого января, ровно через восемь дней после моего дня рождения, на следующий день после очередного Gaon Chart Music Awards, где мы группой исполнили две песни, «Ddu-Du Ddu-Du» и «Forever Young», а также я исполнила «Solo» в красном платье, которое некоторые пользователи посчитали легендарным, когда я получила очередной букет синих роз от Джиёна, вновь прикрывшись информацией, что это от мамы, и двадцать пятого января агентства официально выпустили заявления, что мы расстались. Было ли больно? До одури, особенно наблюдать за людьми, что искренне радовались нашему разладу, который произошёл слишком даже тихо.       — Ладно, не грусти, найдём мы тебе неплохого парня, например, посоветуюсь с Сын Хёном-оппой, он уж тебя познакомит точно с тем человеком, который не бросит и не подожмёт хвост, — Джису тогда обнимала меня, когда я висела на ней, как на маме-обезьянке, и старалась не расплакаться. И если она думала, что всё будет идти своим чередом, что всё будет нормально, как и всегда, то глубоко заблуждалась. Оставались считаные дни до момента, когда нас и всю индустрию разорвёт к чертям собачьим, потому что скандал с клубом «Burning Sun» запомнили все, а мы, как бы ни старались воодушевить Джису, понимали всю тяжесть, которую нам придётся пронести на своих плечах.       Через три дня после того как мы расстались с Чонином, прогремел первый мощный сигнал колокола, который пока что ничего для нас не значил — да, в клубе, одним из директоров которого являлся Ли Сын Хён, сотрудники избили какого-то бедолагу, но мы лишь пожали плечами. Все, кроме Джису. Она уже взяла телефон и позвонила своему возлюбленному, но номер оказался недоступен, и девушка вся извелась, пока вечером сам Сынри не перезвонил ей и не сказал, что с ним всё хорошо, никто не собирается его заковывать в наручники, тем более что он вообще не относится к подбору персонала, менеджменту и всему остальному — он креативщик и диджей.       — Если что будет, пожалуйста, не оставляй меня без связи, — мы все втроём сидели на кухне тихо и слышали каждый шаг Джису, что ходила туда-обратно по комнате. — Я хочу знать всё: где ты, как ты, с кем ты. И я хочу быть с тобой, что бы ни случилось.       «Ни о чём не волнуйся», — сказал тогда Сын Хён.       И ладно бы эти слова имели смысл, заложенный изначально, потому что, как сказала Су, весь голос парня говорил о том, что волноваться стоит, потому что он видное лицо, репутацию не отмоет, коль что случится, и Ким стала бояться в два раза сильнее. Она не хотела потерять Сынри, не после того, что было между ними, не после того, что ещё будет, но мы уже все вместе предчувствовали беду, потому и нас тоже поторапливали с альбомом, с песнями: за пару дней мы отсняли всё для фотобука, день отлежались, а потом бежали либо на танцы, либо на вокал, и я уже стала ненавидеть то, любовь к чему нам пытались привить. Из-за вечной беготни режим сна окончательно сбился, я стала копить внезапно появляющиеся в почтовом ящике письма от Джиёна и не вскрывать их, потому что времени не хватало даже банально поесть, а ещё оказалась в информационном вакууме как минимум на месяц.       Правда, многие новости мы знали от Джису: Сынри в тот самый день избиения был на работе в клубе до трёх и после ушёл, и мы уже думали, что дело в кармане, что все будут счастливы, как только оно закроется, но тень не хотела сходить с лица айдола, с которым я когда-то записывала весьма весёлую песню, мою партию из которой буквально вычёркивали на выступлениях. Сын Хён — неплохой человек, прилежный айдол и как кумир очень хороший, но порой даже такие люди, как он, оступаются, идут не по той дорожке и выбирают неверных друзей. Хорошо, что хотя бы девушку выбрал прилежную, чуткую и нежную, а не из тех, у кого в голове одни сплошные наркотики и секс — Джису уже готовая жена, потому что она, во-первых, женщина с большой буквы, во-вторых, такую, как она, ещё поискать надо.       — Девочки, вы сегодня записывайтесь, — учитель по вокалу огрела нас этой информацией, как железным тазом, и я даже физически почувствовала этот удар, но поняла, что лучше смолчать, чем говорить нечто, не имеющее смысла, человеку, который не составляет расписания камбэков. — Давайте в последний раз прогоним «Hope Not», и можно вас уже посылать записываться.       — А руководству не кажется, что мы записываемся слишком рано? — даже Чеён, которая любила петь и часто делала это в душе, возмутилась. Уж если она не успела как следует выучить текст, то что уж говорить о Лисе, у которой танцы — самая сильная сторона, а ей ещё надо будет выучить, чтобы от зубов отскакивало, собственные рэп-партии.       — Камбэк назначен на четвёртое апреля, вам ещё клип записать и пару дэнс-практик, к сожалению, я не обладаю полномочиями, чтобы сказать: «Девочки, сворачиваемся, ничего делать не будем, перенос на июль», — женщина вздохнула: она устала заниматься со стажёрами, у которых вечно что-то болело, а со взрослыми дебютантками вообще перестала выносить всякие споры. — Так что давайте пропоём и уже замнём эту тему. Совет директоров решает всё за нас, потому что знает, когда надо что-то делать, а когда нет.       — Спорим, нами хотят заткнуть скандал с «Burning Sun»? — усмехнулась Пак, и Джису побледнела. — Как в начале января раскрытием отношений Дженни и Кая закрыли очередной политический скандал. Правильно, мы же разменные монеты, никому до нас нет дела.       — Сплюнь, — сказала Су и отвесила младшей подзатыльник. — Не хватало ещё, чтобы нами что-то «затыкали». Это просто наша работа, ничего такого.       Действительно, ничего такого, что айдолами вертят как хотят. И ладно бы за действительно огромные деньги — нет, такого давно не было и не будет никогда. Потому пришлось закончить прогон по песням и пойти в студию звукозаписи, потому что, если мы выбьемся из графика, нас будут ругать и ещё неизвестно когда дадут новый альбом.       До студии мы добирались быстро, не разговаривая и не обращая внимания ни на что, потому что отвлеклись бы однозначно. Нас волновала не столько сама запись, сколько начинающаяся буря, благодаря которой полетят головы, и я очень надеялась, что наши останутся на местах, не улетят вместе с остальными. Хотя я и так уже чувствовала, что Джису сходит с ума, натурально просыпаясь посреди ночи от плача, потому что стала бояться за Ли Сын Хёна намного раньше, чем все остальные, даже фанаты. Она — девушка, которая тонко чувствует всё плохое, тем более в отношении собственного парня, и именно она предугадала, что последуют тюремные заключения на большие сроки. Именно она сказала: «Меняется абсолютно всё. И мы изменимся», — и она была чертовски права, потому что даже мы должны были следовать инструкциям, молчать в тряпочку и просто создавать инфоповоды, пускай не такие уж хорошие и красивые, как мы в глазах всех остальных людей на этой чёртовой планете.       — Записываемся? — заместо Тэдди Пака был какой-то стажёр, который вроде как уже имел опыт в звукозаписи, но мы все вчетвером скучали всё же по нашему сонбэ, который в любой момент мог поставить нас на место и заставить замолчать. Мы сейчас были максимально растеряны, растрёпаны, и потому запись «Kill this love» превратилась в небольшую трагедию, которую, слава богу, мы вывезли спустя десять попыток записаться.       В этот раз Лисе выпала честь проговорить «Blackpink в вашем районе!» с излишним пафосом, с таким чувством, что на сцену вернулись королевы, и пускай мы явно будем явно прикрывающим фактором, я гордилась, что мы выпускаем новый альбом. Хотя бы развлечёмся на музыкальных шоу и пообщаемся с другими айдолами, а не будем сидеть в подвале до конца вечности.       Но начинала, как часто бывало, я, потому что я могла начать за здравие, в то время как другие девочки не могли этого сделать должным образом:

Конец «привет», как у ангела, «пока», как у демона —

Цена, которая должна быть уплачена

Каждый раз после сумасшедшего максимума.

Это тест без ответа,

Да, даже если тебя каждый раз обманывают.

Раба сладких чувств, к чёрту эту любовь.

      После меня продолжила Лиса, поняв, что в моё полупение надо добавить чуточку свэга и крутости, чтобы чётко обозначить, что мы с ней обе — рэп-дивы, а не просто подзаборные шавки, которые могут открывать рот под фонограмму, как многие другие артисты:

А вот и я, пинаю дверь,

Дай мне то самое зло.

Эту любовь,

Дай мне ещё немного.

На краю обрыва.

Одним словом снова покорён,

Этот тёплый, трепетный, быстрый флирт —

Это как в раю.

Ты можешь не попасть в него.

      Дальше шла моя самая любимая партия, которую исполняла Джису. Если бы я была в позиции вокалиста, а не рэпера, я бы кровавыми слезами плакала, но заполучила эти строчки, которые продирали меня до самой глубины души, до разрыва аорты:

Посмотри на меня, посмотри на себя.

И кто хуже?

Ты, умный, кто ты такой?

Если кровь приливает к обоим глазам,

Так жаль, кто ты такой?

      Потом продолжала Чеён, и если честно — мне не нравились строчки, которые ей дали, но они были поэтичными и в какой-то мере смогут зацепить любую девушку, которая находится за розовыми очками подростковой любви:

Я не выношу слабых дней.

С закрытыми глазами

Мне нужно прервать дыхание любви.

      И после её слов мы вместе закричали прямо в микрофон: «Давай убьём эту любовь!» Наши голоса сливались в единые ноты, рождая совершенно новый и ранее не появляющийся ритм. Я знала, что сотни девушек, что обожглись в своих отношениях хоть единожды, будут вторить нашим голосам. Я обожглась, Чеён продолжала себя жечь, а Джису это только предстояло, и лишь Лиса не вкладывала всю себя в строчки, улыбаясь и подмигивая нам. А я думала о Джиёне: где он? С кем он? Хорошо ли ему? Не обижают ли его в армии? И самый главный: когда он вернётся? Не прошло ещё время после расставания с Чонином, как я уже думала о Джиёне, который изъел мой разум, как большая моль с шёлковыми крыльями. Я желала, чтобы он прикоснулся ко мне; я желала, чтобы он поцеловал меня. И я понимала, насколько отвратительно было даже думать о близости с ним: однажды он воспользовался мной, моей слабостью, дал обещание, которое не собирался выполнять, и после этого я ещё должна его ждать? Да, должна. Потому что я до сих пор от него зависима, его люблю и он — мой главный наркотик, мой серотонин, эндорфин и дофамин.       Если кто-то его синтезировал в лаборатории, я должна быть благодарна, что Квон Джиён в принципе попал в мои руки. И жаль, что я словила настолько сильную зависимость, что от приёма перорально меня трясёт и хочется только больше и больше. Мой грех, моя злость, моя радость, рассвет, закат и целая жизнь — всё это скрыто под его именем, что выжжено на костях рёбер паяльником.       Но всё же стоило приходить в себя и становиться той самой Дженни, которая плюёт на ненавистников и обожает поклонников, потому я и выдала партию, которая не то чтобы является рэпом, но чувствуется слишком круто и утончённо:

Чувствую себя грешницей.

С ним так жарко, что я начинаю…

      Лиса продолжила следом, улыбаясь и представляя, как мы будем отыгрывать это на сцене, потому что я страсть как хотела показать всем зрителям химию между нами, которая позволяет быть подругами и не расклеиваться в отвратительные дни. И пускай нас в который раз зашипперят, я буду сто раз говорить «да» на шутливое предложение руки и сердца от Лисы — будь она мужчиной, она была бы моим идеальным типом, но пускай она из Таиланда, у неё не было ни первичных, ни вторичных мужских половых признаков. Она — девушка внеземной красоты, с потрясающей фигурой и навыками, которые в будущем потрясут весь мир. Если, конечно, мир не потрясёт никакая катастрофа, связанная с болезнями и войнами, потому что Лиса, я знала, встанет на сторону своей страны.

Он сказал, что ты выглядишь сумасшедшей.

Спасибо тебе, детка,

Я всему этому обязана тебе.

      Мне пришлось включить весь свой артистизм, всё умение быть немного капризной и капельку любвеобильной, потому и пропела медленно:

Я совсем запуталась:

Его любовь — моя любимая.

      Лиса же продолжила сразу же следом, не размениваясь на вдох и выдох, и именно на ней наша совместная партия была закончена, пускай мы ощущали, что родится ещё множество моментов, когда мы будем петь вместе:

Но ты плюс я,

К сожалению, равно опасность.

      После нас началась нежная партия Розэ, и мы уже, конечно, представляли, как всё будет выглядеть в клипе, и я была полна решимости хоть немного, но консультировать режиссёра, который будет приставлен к нам на время съёмок:

Повезло мне, повезло тебе.

Ну и что? Ну и что?

Так что извини, если я себя оправдаю.

Мне не жаль.

      Джису взяла на себя роль пропеть окончание бриджа, который до этого пела Чеён, и я больше прониклась её версией, чем версией второй вокалистки. В любом случае, только моя проблема, что я не могу наслаждаться написанными специально для нас песнями, и уже во вторую очередь всех должно волновать, что не нравится лично мне. Приходя в агентство в качестве айдола, ты меняешь свою личность на другую, более продаваемую, и должен даже в обычной жизни, где тебя не трогают журналисты или поклонники, оставаться такой, какую роль тебе суждено играть до окончания контракта. И мы с переменным успехом справлялись, пускай прошло практически три года с момента дебюта, а у нас нет никаких подвижек. Все должны быть милашками, все должны соответствовать образу счастливой дивы, все должны уметь показать как и свою «слабую» сторону, так и сильную, женственную, но главное не задеть людей, которые окрестят феминисткой и скажут тебя срочно отменить.       Феминистки — это отвратительно с точки зрения среднестатистического корейца. Мы подрываем семейные устои, ущемляем мужчин и ведём себя так, как не подобает женщинам. Жаль, что такие вот корейцы забывают, что женщины — это не куски мяса, которые можно и надо валить и трахать, а обычные люди, как и все, со своими страхами, надеждами и желаниями. И осуждать женщину за то, что она хочет быть в безопасности и иметь возможность распоряжаться собственным телом самостоятельно.       Вместе мы вновь кричали: «Давай убьём эту любовь!» прямо в микрофон, держась за руки и вкладывая всю свою энергию в то, чтобы доказать всем, что мы способны отказаться от любви, от мужчин ради себя самих. И пускай рядом появится кто-то, мы всё равно будем вынуждены стараться сохранять холодный рассудок и молиться не упасть в омут из эмоций и чувств.       Окончание песни доверили Розэ, потому что её пронзительный голос и яркое пение могли доказать серьёзность её намерений и сделать любые строчки гимном разбитого поколения, которое впервые узнало, что розовые очки бьются стёклами внутрь:

Мы все посвящаем себя любви,

Это заставляет тебя плакать,

Мы все занимаемся любовью.

Это убивает нас изнутри.

      Вместе же мы учили окончание песни, которое не особо будем исполнять на живых концертах, потому что оно выходило на дэнс-брейк, который был с массовкой, но при этом было что-то в строчках цепляющее и убивающее:

Мы должны убить эту любовь.

Да, это печально, но это правда,

Я должна убить эту любовь,

Прежде чем она убьёт и тебя тоже.

Убить эту любовь

Да, это печально, но это правда,

Я должна убить эту любовь.

Должна убить, давай убьём эту любовь!

      — Девочки, кофе-брейк, хватит на пока, — сказал нам звуковик, разваливаясь в кресле. Я и остальные нахмурились и еле удержались от того, чтобы не топнуть ногой, потому что только-только поймали настроение, а в итоге оказалось, что надо сворачиваться.       — После кофе-брейка мы запишем все остальные песни, — заносчиво сказала Чеён. — И если не получится, то записываться до конца будем завтра с самого утра, потому что у нас ещё дел много и только на записывание песен тратить два-три дня — это, мягко скажем, полный пиздец.       Мы все согласно кивнули, а звуковик нахмурился. Он явно не любил, когда ему ставили какие-то рамки и условия соплячки, которые поймали волну популярности и резко её потеряют, как только придёт время. Но я-то знала, что мы даже сквозь годы будем популярными, потому что мы — не какие-то певички-однодневки, мы — серьёзные артисты, которые долго шли к своей мечте. И плевать, что Джису пожертвовала своим телом для дебюта — главное был результат, а именно то, что песни, которые мы исполняли, вирусились во всех социальных сетях и у нас были фанаты, которые ждали нашего камбэка как манны небесной. Они будто уже знали, что мы планировали возвращение, чувствовали, что наш новый альбом будет прикрытием скандала, и мы хотели, чтобы все действительно отвлеклись и послушали что-то более качественное, чем оправдания от звёзд индустрии, которые строятся лишь на одном аргументе: «Я ничего не знал до этого, я вообще в чатах не участвовал». Но они участвовали, показывались и даже говорили о телах девушек, которых записывали на камеру.       Мужчины всегда знают, когда надо включить жертву, а когда надо замолчать в тряпочку, чтобы никто и слова не сказал. Бедных женщин на сохранённых видеозаписях в их телефонах осудят, скажут, что они шлюхи и не достойны жизни, а их, мужчин, которых бедными только по уму назовёшь, пожалеют и не будут сажать в тюрьму. Будь я на месте полицейских, не жалела бы этих трясущихся мужланов, которые падки на силиконовые сиськи и смазливые лица. Только миром правят всё же мужчины, а не женщины, и пока существует такой дисбаланс власти, будет страдать каждая девушка от мала до велика, она не будет жить, а будет только лишь выживать.       Следующая песня, которую мы решили записать, была «Don't Know What to Do», которая по звучанию понравилась нам всем. А уж какая там была хореография, впору было складывать легенды, именно поэтому для разогрева решили взять именно её.       Начать дали право мне, и даже неудивительно — учителя были в восторге от того, как я начинала петь, разжигала голосом толпу и сохраняла эту искру до самого конца. Даже Джису говорила, что начало песни без меня — не самое настоящее, так сказать, канонное звучание, а нечто другое, обособленное, которое должно стать редкостью для нашей группы. Я и гордилась тем, что, как скрытый от публики лидер, обладала способностью голосом удерживать на себе внимание. Жаль, что только с возрастом поняла, что, кроме голоса, во мне ничего такового и не смогли больше разглядеть. Кроме Джиёна. Он усмотрел во мне всяк уж нечто большее, чем угадывали даже девочки, которых я знала будто бы значительную часть своей жизни.

Может кто-нибудь ненадолго остановить время?

Я чувствую, что только что произошла большая ошибка.

      Лиса продолжила своим сильным пением вслед за мной, и я ненадолго расслабилась, потому что следующая партия была нескоро:

Я попыталась неловко отшутиться,

Но мне жаль себя.

      Потом подхватила Розэ с лёгким придыханием, прямо как учил тренер по вокалу, и я поняла, что немного заслушалась. Её голос обладал воистину магнетическим свойством, она знала, как им играть, что делать, чтобы завладеть толпой именно на своей партии, и я смотрела на девушку во все глаза, зная, что она задала такую планку, до которой подняться сможет далеко не каждый:

И говорю, что я в порядке, но

Не знаю, что делать без тебя.

Я осталась одна в этом тривиальном месте,

Я представляю твои воспоминания, они печальные.

      Джису посмотрела на меня печальными глазами, явно настраиваясь на такой же грустный текст, который ей надо пропеть, и я ободряюще улыбнулась, зная, что ей просто нужна поддержка в данный момент времени. Я хотела дать ей любовь, ласку и прочее, в чём она откровенно нуждалась, и я знала, что она мечтает получить всё это не от меня, а от своего возлюбленного, который уже слишком давно ничего не писал ей. Он был занят. Он был на допросах. Он подозревался во всех смертных грехах, в то время как одна девушка, которая любила его всей душой, утопала в слезах и на вопрос: «Зачем он тебе нужен?» отвечала лишь: «Затем, что я его люблю и он меня любит так, как никого не любил до меня». И Джису действительно не знала, что же она будет делать без Сын Хёна.

Люди меняются,

Почему я такая?

В такой прекрасный день, как этот,

Как всё это сложно.

      Розэ вплела в плавное пение Джису надрывный припев, который олицетворял всех нас — мы не знали, что делать без таинственного «тебя». Не знали, кто мы без своих парней, кто мы без своих поклонников, кто мы без подруг и самих себя. В любом случае, этот припев стал для нас гимном, мантрой, если можно так сказать, и мы готовы были вечность повторять только его:

Я не знаю, что делать,

Я не знаю, что делать без тебя.

Я не знаю, что делать без тебя.

Я не знаю, что делать без тебя.

      Лиса ворвалась со своими строчками неожиданно, как будто её здесь быть не должно, и я вздрогнула немного от этого, как в первый раз, и просто наблюдала за её попытками придать песне нужную искру, которая и так сохранялась с припева:

Ты же знаешь, я не знаю, что делать,

Не знаю, что делать.

      Джису взялась за второй куплет бодро, с расстановкой, как умела, но я знала, что она прячет саму себя за пением, старается быть сильной в этом безумном мире, полном насилия и предубеждений, темноты и ужаса. Казаться сильной — не значит быть ею, и плевать, сколько времени пройдёт, я всё равно буду поддерживать Джису идти с отношениями до конца, грызть глотки за свою любовь и всегда показывать, что в этом мире всё же есть добро, которое прячется под личиной равнодушия и дикой любви к фанатам:

Как люди, которые приходили и уходили,

Я думаю, нам просто не суждено было быть вместе.

      Пение Лисы, смешанное с рэпом, всегда освобождало мою душу от какой-то ноши, которая камнем падала вниз и разбивалась о скалы, именно поэтому я пританцовывала под её партию и всячески подбадривала, зная, что она это оценит:

Интересно, может ли зазвонить телефон?

Я ненавижу себя за то, что напрасно предвкушаю.

Тиканье моих часов — это

Особенно беспокоит меня.

      После Лисы вступала в диалог со слушателем я, зная, что от моих слов если не мне самой, то какой-нибудь страдающей девушке, спящей в наушниках под пледом и страдающей от неразделённой любви со сверстником, станет легче. Наши песни — это бальзам для души, мёд для больного горла и крем от потрескавшейся кожи на лице, и я очень хотела, чтобы кому-то стало намного лучше, чем есть на самом деле.

Может показаться, что я в полном порядке, но

Не знаю, что делать без тебя.

Интересно, отразятся ли мои чувства в зеркале.

Губы, которые я нарисовала, грустные.

      Пак подхватила моё пение, зная, что потом всё равно ей будет некомфортно одной, плохо наедине с собой, и она ни за что не поменяет крохотную комнату в общежитии на свою собственную квартиру с видом на Каннам. Она не любит одиночество. Она его не хочет. Ей проще быть в толпе народа и играть в алкогольные игры с кем-то, целоваться, играя в бутылочку, или же выполнять странные действия в игре «Правда или действие», но не мучиться одной в своей комнате. Она уже намучилась. Она жаждет компании. Она жаждет, чтобы кругом были те, кто её ценит, и я понимала её: долгое время находясь то под заботой матери, которая слова «насилие» и «любовь» в своём лексиконе путала, а потом и под зависимостью от Джиёна, я понимала, что всё это было ввиду одиночества. Оно поглощает, пропитывает каждую мышцу и заставляет думать, что ты действительно заслуживаешь лишь того, чтобы быть постоянно один. Но никто не заслуживает одиночества — любой человек заслуживает лишь любви, которая потечёт по венам, разогревая и заставляя млеть в объятиях. Все заслуживают любви. Однако жаль, что мне казалось, что я не достойна всего этого.

Мне комфортно одной,

Я просто такая.

В такой прекрасный день, как этот,

Как всё это сложно.

      Мне выпала честь пропеть припев, в то время как Лиса продолжила вслед за мной завершающую часть, как и в прошлый раз, и мы взялись за руки, будто бы скрепляя пожатием свой союз. Мы были слишком близки. И мы очень хотели, чтобы наша связь продолжилась, чтобы мы дружили всегда. Жизнь — коварная штука, она разделяет нужных людей и подкидывает нам банальный мусор, и жаль, что одно событие спалило всё, что я так долго строила. Моя душа будет до конца вечности гореть, словно собор Парижской Богоматери, и никто не сможет потушить пожар, который, казалось бы, зажёгся буквально из ничего.       Розэ доверили спеть концовку, которая закручивала песню в спираль, вознося её на какой-то отдельный высокий уровень, который ещё никому не удалось достичь:

Я говорю, что со мной всё в порядке, но

Не знаю, что делать без тебя.

Я осталась одна в этом тривиальном месте.

Я представляю твои воспоминания, они печальные.

      — Ох, девочки, клянусь, вы когда-нибудь порвёте окончательно шоу-бизнес, — покачал головой звуковик, о котором, признаться, мы успели подзабыть, пока пели. — Вы слишком хорошо поёте. Даже не страшно вас заснять и впихнуть в какую-нибудь документалку, например, как раз о вашей группе. Что думаете?       — Такие решения принимают менеджер и руководство компании, у нас сейчас и так дел навалом, документальные фильмы подождут, — резко оборвала его Джису. — При всём при этом порой нас подснимают, в особенности на выступлениях, и иногда задают вопросы на камеру.       — Ясно. А я думал, что вы не особо кому-то и нужны.       — То, что ты никому не нужен, ещё не даёт тебе права говорить такое про остальных, — гордо вздёрнула нос я. — Так что давай просто продолжим. Какая там следующая на очереди?       — «Kick It», — сказала Джису, и мы вновь направились к звукозаписывающей кабинке, дав молчаливый сигнал о том, что мы должны начать записывать прямо сейчас, несмотря на все увещевания уязвленного за нашими спинами человека.       Начиналась песня, как ни удивительно, с меня, чтобы сразу задать огоньку и жару, дабы потом девочки продолжали разгорать костёр дальше. Пламя бушевало в наших сердцах, и мы хотели, чтобы всё то, что мы чувствовали, передалось и слушателям. И плевать, что наши песни о любви — они должны и дарить надежду, и разбивать сердце, и лечить расколотые души. И я хотела самолично подойти к каждому, кто испытывал одиночество, каждого обнять и… пнуть причину возникновения одиночества и других эмоций, которые сжирают изнутри, словно змеи.

Так каков же ответ?

Так что же ты собираешься теперь делать?

Я разобью тебе сердце, разобью тебе сердце.

Никогда не просила многого,

Даже не пытайся.

      За мной — вновь Лиса, подсыпающая граммы безумия после моего тихого пения, дабы был заряд двигаться дальше и не смотреть на все препятствия, которые есть в этом мире:

Не подбирай слова, которые я только что бросила.

Я совсем не такая, как

Те же самые девушки, что были у тебя,

Да, я просто делаю то, что хочу.

      Розэ своим нежным голосом немного разбавила началом бриджа творимое Лисой безумие, и я ждала, что будет дальше с нетерпением, потому что понимала — чем выше поднимался градус песни, тем больше у меня от неё было ожиданий:

Тёмная ночь может унести меня прочь.

Но теперь я могу танцевать для себя.

      Джису подхватила бридж вслед за подругой, сжимая её пальцы, и, смотря Пак прямо в глаза, будто посылая ей мысленно нечто, что разорвёт девушку окончательно, что заставит её выйти из токсических отношений. Ханбин не был примером хорошего парня, он был тем, от кого надо бежать за океан, да и то он найдёт. Розэ это понимала, особенно сейчас, когда мы записывали новую песню.

Я перепрыгну через стену, то есть через тебя.

Я пну его, если ты упадёшь, пну, если ты упадёшь.

      Я начала растягивать припев вслед за Пак, которая в знак поддержки тоже обхватила мою руку пальцами, глядя на меня без сочувствия, но с поддержкой, зная, что в ней я нуждалась намного больше, чем в чём-либо ещё:

Могу я пнуть его?

В тёмном небе

Я собираюсь устроить сцену и поджечь её.

      Лиса продолжала следом, разжигая в очах и губах пожар, говоря всё с такой ненавистью, что невольно хотелось ею зарядиться, как от батарейки, и бросить себя, как петарду, под ноги человеку, который приносит только разочарование:

Могу я пнуть его?

Я собираюсь уничтожить мир, в котором есть ты,

И сияй ярко.

      Чеён продолжала вслед за нами длинный припев, зная, что строчки про поиск себя будут для неё своеобразным гимном:

И я выпускаю всё это наружу,

Мне нечего терять.

Я собираюсь найти себя.

      Джису же завершала припев, ударяя по барабанным перепонкам и мозгу уверенностью, что всё действительно будет хорошо:

Мне хорошо быть одной.

Не сочувствуй мне,

Я собираюсь забыть тебя сейчас.

      Лиса взрывала собой второй припев, который говорил о ней только как о сильной личности, хорошем человеке, на которого можно положиться:

Никогда не нуждалась ни в чём другом,

Просто в маленькой любови от себя самой.

Когда ты не мог быть тем, кто мог бы помочь,

Пришлось пнуть его, и я сделал это, скажи, кому хочешь, скажи.

Тебя вышвырнут на обочину, тебя вышвырнут.

Никогда не пинай девушку, когда она лягается,

Кого ты собираешься поцеловать сейчас.

Знаю, ты будешь скучать по тому, как я двигаюсь

От верха до низа моих пинков сейчас.

      Чеён и Джису поменялись местами в бридже, даруя слушателям гармонию голосов, которые, к сожалению, никогда не будут петь только дуэтом. Если бы они не состояли в группе, то и не стали бы по жизни общаться — слишком разные, одна взрывная и импульсивная, а другая спокойная и уравновешенная. Но вместе они — слишком хороший тандем, который должен держаться друг за друга, иначе никто из них не выживет. Они дополняют друг друга, они копии друг друга, они — отражения. И плевать на всё, абсолютно, — если они счастливы, то счастливы и все остальные.       Позиции припева ни в коем случае не поменялись, дабы не рушить особой атмосферы, которую строили именно мы нашими голосами, и я действительно ловила кайф от этого, растягивая гласные и кружась будто бы по всей звукозаписывающей кабинке. Джису всегда говорила, что во мне есть нотка актёрства, которую надо развивать, и я мечтала однажды сняться в дораме или фильме — необязательно это будет полноценная главная роль, мне сойдёт и роль второго плана, но я отчаянно хотела себя попробовать в чём-то новом. Жаль, что мои попытки не оценили фанаты, увидевшие в сольном клипе лишь пародию на эмоции, на чувства, не зная, что внутри я ощущала лишь недосып и опустошение, граничащее с каким-то безумием и диким помешательством. Видимо, мне стоило выбрать нечто иное, а не слёзы, показать себя с другой стороны, может, тогда бы меня и приняли как самую настоящую актрису. Но, к сожалению, что упущено, то не наверстаешь.       Я ставила точки и расставляла акценты лёгкой пародией на свою первую партию в этой песне, говоря, что я избавляюсь от всего и мне всё по плечу:

Так каков же ответ?

Так что же ты собираешься теперь делать?

Я покидаю твой разочаровывающий мир,

Пролетая над ним.

      Вместе мы пропели два раза одни и те же строчки, стараясь вкладывать все эмоции и чувства, которые только были внутри, и пусть у каждой в жизни творилось абсолютно разное, нас объединяло одно — мы молоды, влюблены и готовы дать ощутимый отпор, если что-то пойдёт не по-нашему:

Я буду пинать его так, как я хочу пинать его,

Когда я хочу пнуть его.

Нет, ты не можешь сказать мне, чтобы я не пинал его,

Потому что я собираюсь пнуть его.

      Розэ и Джису объединили усилия, завершая песню обрывками припева, который пели друг за другом. Как только музыка стихла, мы будто бы очнулись после какого-то сна, переглянулись, улыбнулись, а потом Чеён прильнула к моему плечу, будто бы ища поддержки. Я прислонила руку к её лопатке, утыкаясь носом во вкусно пахнущие волосы. У девушки не было сил порвать с прошлым, с отношениями, которые уже начали её тяготить, и она хотела, чтобы я дала ей сил, помогла, поддержала. Жаль, что я сама была в такой ситуации, где точно нужна была поддержка, где нужен был психолог, чтобы разобрался в потёмках моей души.       Ничего, Пак Чеён, ты ещё об этом не знаешь, но совсем скоро наступит тот момент, когда ты сама поймёшь, что пора заканчивать с отношениями, где из тебя высасывают все силы, не давая взамен ни ласки, ни любви.       — Ох, что-то мы все расклеились, — хмыкнула Джису и заключила нас обеих в объятия. — А ну пришли в себя! Быстро! Последняя песня и будем ждать отмашки, когда станем снимать клип. А ещё впереди съёмки танцев… так что давайте не будем тут разводить болото.       — Дома поговорим, — сказала Лиса, отлепляя меня от Чеён. — А то с онни ещё что-нибудь случится…       Последней песней, которую мы записывали, была «Hope Not». Лиричная, красивая, она чем-то напоминала «Stay» из нашего первого альбома, и я очень хотела, чтобы слушатели поняли, что мы хотели передать собственными голосами, чтобы они прониклись и осознали, что мы не просто куклы на сцене, мы можем чувствовать. Мы живые люди, как и все, и да, мы поём о любви, мы поём о надежде, мы поём о том, что нам хочется быть хоть для кого-то значимыми. Любви нет в сфере айдолов, зато есть надежда, что нас полюбят. Мы всегда надеемся, потому что только это нам и остаётся.       И даже если нас бросят, всегда есть надежда, что кто-то да останется рядом.       Как ни странно, песню вновь начинала я, вспоминая, как учитель говорила мне петь — с толком, с чувством, с расстановкой, будто бы я делала то же самое, о чём и пела, в данный момент:

Я сижу у окна, откуда дует прохладный воздух.

Я думаю о тебе, глядя в далёкое небо.

      Лиса продолжала следом, тоже будто бы испытывая то, что ощущала лирическая героиня нашей песни, пускай она была абсолютно не такой:

Я, должно быть, дура, с которой ничего не поделаешь,

Даже когда меняются четыре сезона, я не меняюсь.

      За Лисой следовала Розэ, на глазах у которой уже были слёзы. «Hope Not» для неё была откровением со слушателями, самостоятельной психотерапией, и как только девушка впервые прослушала эту песню, то просто и откровенно расплакалась. Она отозвалась в сердце и оставила там зарубку, и мы даже встали в круг, чтобы постоять в объятиях и немного помолчать. Надежды нет. Возможно. Но на словах она точно присутствовала.

Они говорят, что нет смысла сожалеть, но

Я буду продолжать думать о тебе.

      За ней продолжала я, начиная бридж, который совсем скоро перерастёт в припев:

Я улыбнусь, если увижу тебя,

Как будто ничего не случилось.

      Ну а Чеён, в свою очередь, практически перебивая меня в конце бриджа, врываясь напевом и дербаня сердце в разные части, делая так, чтобы оно захлебнулось в крови и больше никогда не ожило:

Ради тебя я не против того, чтобы мне причиняли боль,

С тех пор как я причиняла тебе только боль,

За то время, что мы были вместе.

      Джису продолжила припев, разрывая себя на кусочки, разрывая всех нас на части, прикладывая руки к сердцу, где давно проросли шипастые стебли диких роз, которым надо уметь защищаться, а не поддаваться на каждую женскую слабость:

Но ты — любовь, которую ты хочешь получить.

Тебе нужно встретить кого-то лучше меня и быть счастливым,

Но я надеюсь, что не до такой степени, чтобы ты забыл меня.

      Спустя одну секунду, когда мы выдохнули и набрали полную грудь воздуха, чтобы подготовиться к финалу песни, Розэ затянула первые две строчки второго куплета:

Я не могу заснуть этой ночью при лунном свете.

Сколько бы я ни ждала, ты не придёшь.

      Лиса продолжила следом, не давая себе даже шанса на передышку:

Рядом со мной пустое место,

Я отвыкла быть одна.

      Быть айдолом — значит красиво лгать. Красиво преподносить реальность, в которой мы живём только со своими фанатами и любим только их. Парасоциальные отношения — это не очень здоровая история, не очень хорошая для психики, для человека, для личности. Формирование подростков зачастую зависит не только от их родителей, от их окружения, но и от их увлечений, которые выходят на передний план, затмевая собой родных и близких людей. Каждый айдол каждой своей песней, альбомом, письмом, взаимодействием привязывает к себе определённую группу лиц, заставляет думать только о себе и покупать только свой мерч. Мы — люди, торгующие лицом, улыбчивым, красивым, но всё же лицом, которое повидало многое, в которое много кто плюнул и растёр. Мы — продукты искусственной любви, побочка в мире человека, лекарство, к которому привыкаешь быстро и с тяжёлыми последствиями. Нельзя зависеть от человека, нельзя его так сильно любить. Нельзя так отчаянно желать обладать. Нельзя потом страдать, вырывая клоки волос. Я настолько погрузилась в размышления, что вздрогнула, как только Джису затянула вслед за Лисой:

Они говорят, что нет смысла сожалеть, но

Я буду продолжать думать о тебе.

      За ней я вновь затягивала бридж, а сам припев начинала Джису, слегка перебивая меня. Заканчивала припев Розэ, и именно она же сказала ту самую единственную фразу из песни, которая заставила расплакаться даже меня:

Всё ещё здесь, я не могу забыть о тебе.

      Но нам следовало закончить песню. Я затянула первую часть припева, а Розэ — вторую следом за мной. Боль разрослась в грудине, заставив судорожно дышать, и я в один момент осознала, что мы закончили записывать альбом. Закончили запись, а впереди — съёмки клипа, закулисные видео, выступления с камбэком на шоу, новые интервью и всё остальное. Меня захватило ощущение водоворота, голова закружилась, и Лиса подхватила меня под локти, прижимая к себе, и я откинула голову на её плечо, прикрывая глаза. Чеён обмахнула меня ладонью, снимая наушники, и вместе с Манобан вывела из звукозаписывающей будки, поваливая прямо на диван.       Я пришла в себя через пару минут, когда мне принесли нашатырь и провели ваткой рядом с носом, заставив подскочить и схватиться за голову. Я упала в обморок от переизбытка чувств и голода — полтора дня я ничего не ела, жила только на кофе и чае, потому девочки переглянулись и, попрощавшись со звуковиком, повели меня в столовую. Я не решилась сразу набрасываться на жирное мясо, которое в малых количествах можно было есть, на что-то тяжёлое, взяла тарелки панчанов на всех, овощной салат и лёгкие куриные шашлыки без соуса. Лиса же решила, что мне жизненно необходим к мясу тот самый соус, и прихватила брусничный, подталкивая ко мне.       — Но я не хочу. Это же буквально джем, куда его с мясом, — проговорила я, помешивая трубочкой зелёный чай. В последнее время у меня сформировалась привычка пить любую жидкость через трубочку, чтобы не плыл макияж губ, но Джису ругалась, говорила, из-за этого у меня скорее появятся морщины вокруг рта. — Если только на булочку намазать.       — Попробуй. В Северной Европе так делают, — подначивала меня Чеён. — Поверь мне, это очень вкусно. А ещё там порой курицу маринуют в горчице и мёде, только горчица у них не такая сладкая, как у нас, а острая, что аж глаза выедает.       — Ты была в Северной Европе? — спросила Джису, отправляя в рот ложку супа.       — Ага. С родителями. Поели ухи со сливками, сладкого мяса и всего остального. Но мы не смогли даже понюхать одно блюдо, его в Швеции делают, в общем, это консервированная квашеная селёдка, — мы все одновременно поморщились. — Называется сюрстрёмминг. На запах так же отвратительно, как и на название. А на вкус, говорят, вообще отстой. Но её едят.       — С голоду что только вкусным не покажется… — проговорила Лиса.       — Вот потому начали все есть нормально, приятного аппетита, и так целый день на звукозапись убили, — сказала я, начиная пережёвывать салат. — Как думаете, мы займём хоть какие-то позиции в чартах? В прошлом году мы буквально взлетели, будет ли такой же результат год спустя?       — Это тебе к отделу аналитиков, — сказала Чеён. — Но раз дали именно такие песни с заглавкой с концептом гёрш-краша, значит, взлетит. Главное, сама не сомневайся и выложись на всю мощность, на которую только можешь.       — Покажи, что ты убила любовь к Чонину, — проговорила Лиса, и я ощутила, как сжалось сердце внутри.       — Не говори про него ничего, — я покачала головой.       На самом деле, мне казалось, что я предательница. Мне казалось, что я наступила на его чувства и прижала их каблуком к асфальту, а потом мы расстались не из-за давления общества, а потому, что я такая стерва и не могу ответить на его чистые чувства ко мне. Я не хотела даже оставаться с ним друзьями, потому что знала: мы будем причинять друг другу боль, пока не умрём, и я ощущала стыд каждый раз, когда видела его по телевизору или слышала о нём при редких разговорах с Айрин. Мне кажется, если бы мы остались парой, я бы извела его своей нелюбовью, потопила бы в горечи и в конечном итоге жестоко разбила сердце. Я не умела любить тех, кто страстно любил меня, я могла только зависеть, влюбляться в самых настоящих мудаков, отдавать им всю себя, а потом страдать, потому что они не оправдали мои ожидания.       И забавно при этом осознавать, что из всего перечня парней, что у меня были, зависела я только от Джиёна, его же и любила, а симпатию и боль при расставании ощущала с Мино. Чонин же да, вызвал во мне шевеление, но за каждым его поцелуем, за каждым прикосновением следовал стыд, потому что я боялась, что об этом узнает Квон; и пускай он узнал об этом, я сама сказала, мне не давало покоя то, что я убегала от всех мужчин именно к Джиёну. Именно он меня ласкал в те моменты, когда никого рядом не было, именно он делал мне непристойные предложения, когда я нуждалась в общении, именно к нему я приходила, пока он не ушёл в армию. Да даже в армии он меня не забывал! Я чувствовала, знала это, сердце билось так, будто рвалось к нему в часть, и я твёрдо дала себе слово навестить его.       Или дождаться увольнения.       — Кстати, говорят, Квон Джиён-сонбэ прибудет в эти выходные в агентство, провести время, — бинго. Спасибо, Лиса. Это будто подарок судьбы.       — Может, пригласим его на съёмки клипа? — смеясь, предложила Джису, и я сразу ощутила, как окаменело лицо.       — А зачем он нам там? Смотреть, как Дженни будет страдать? — внезапно чутко поняла всё происходящее Розэ. — Нетушки. Он не будет там. Мы можем просто с ним увидеться, обменяться поклонами и новостями, а дальше не зайдём.       Чеён часто смотрела намного глубже, чем умели другие, и потому резко заметила мою смену настроения, сжимая металлические палочки и готовясь в случае чего даже ударить по губам подругам, которые не умели держать язык за зубами. Такие эпизоды прозрения были нечастыми, заставляли нервничать, но потом я понимала — Пак лишь хотела помочь. Всего лишь хотела помочь. И то, что она помогала таким образом, наоборот, грело душу впоследствии. Она хотела оградить нас, своих подружек, от того, что происходило во внутреннем мире, но немного не учитывала, что люди не хотят копаться при помощи других в себе любимом. Себя принято беречь, себя принято оберегать.       А вот тиранят нас неправильные люди в окружении.       — Да, зайти, поклониться и выказать уважение надо, согласна, но пусть он тоже отнесётся к нам с уважением, ибо именно мы приносим его агентству деньги, — сменила резко тему Лиса. — А вообще, давайте доедать и поедем домой. Я очень сильно хочу спать, а завтра у нас по расписанию, — девушка взглянула в телефон, смахнув кучу уведомлений, — стрижка, покраска волос. Вечером примерка костюмов для музыкального клипа.       — Откуда у тебя расписание? Я думала, скинут мне, — в притворной обиде произнесла Джису, всплёскивая руками, и я поняла, что все эти эмоции — напускные, лишь бы не бередить лично мою рану, которая до сих пор продолжала кровоточить. Ох, девочки, если бы вы знали, сколько раз за день я способна была думать о Джиёне, вероятно, вы бы покрутили пальцем у виска, потому что так не бывает и быть не должно. — Ну или Дженни, на крайний уж случай, мы ведь старшие. Но не вам же, ещё потеряете.       — Тьфу на тебя, не потеряем, — сказала Пак и первой встала из-за стола. — Пойдёмте. Я написала менеджеру, он уже ждёт нас.       Убрав за собой, мы спешно удалились из агентства, ни с кем не пересёкшись по дороге. Нам лично это было на руку, и даже в машине мы не переговаривались — Лиса задремала, будить самую младшую не стали до того момента, как не доехали до дома. Там уж пришлось тронуть её острое плечо, увидеть сонный взгляд, а потом помочь ей подняться по лестнице, потому что в кромешной темноте она перестала что-либо видеть. Мои руки немного задрожали, потому что я резко вспомнила о том, как пальцы Джиёна хозяйничали у меня в трусах прямо в этом самом подъезде около двери нашей квартиры, а потом я упала на пол прихожей уставшая, кончившая и не могущая ничего сказать подругам. Да, заходил Мино, — как теперь смешно от этих слов!       — Так, а теперь разбежались по комнатам, быстро, — проговорила Джису. — Сил нет с вами. Спать пора уже.       Мы быстро разбрелись по комнатам, резво смыли макияж без воды и нырнули под одеяла, закрывая глаза. Не стоило даже думать, конечно, ни о чём перед сном, но всю ночь мне снился Джиён, то, как я его встречала у агентства, а потом весьма мило и нежно целовала. Проснулась я, как ни странно, на животе, лицом в подушку, и потом долго утром массировала лицо, понимая, что так скоро оно в норму не придёт. Приходилось цокать языком и выходить из дома без макияжа, в подъезде сталкиваясь с Сынри без охраны и смотря, как Джису его обнимала. Слишком сладкая парочка. Слишком несчастливая парочка. Слишком несчастные люди.       — Мне придётся написать небольшое письмо фанатам, успокоить, — сказал Ли, — но ничего, клянусь, Су-я, это скоро закончится. Просто недоразумение, я ни в чём не виноват. Верь мне, Джису.       А ведь Джису верила. Это было видно по её плечам, осанке, по её лицу и рукам, обнимающим человека, которого скоро отдадут под суд. Беда витала в воздухе, когда Сын Хён проскользнул мимо нас вверх по лестнице, а мы, наоборот, спустились и сели в машину. Нам предстояло окрашивание, а Ким не могла никак прийти в себя, всё порывалась что-то написать, что-то рассказать, тем более нам, но всё время закрывала рот, улыбалась и закусывала губу. Визажисты ей потом «спасибо» не скажут, отобьют всё желание вредить себе, и я с тоской вспоминала, какой была Джису до всей этой истории с Сынри. Она была… другой. Более лёгкой на подъём, более весёлой и яркой; и нет, отношения с Ли Сын Хёном никак не испортили её, просто сделали более несчастной из-за этого весьма мутного дела с клубом, где работает парень. А мама ведь мне говорила: никогда не связывайся с такими людьми, от них горя хлебнёшь, и кажется, Джису хлебнёт вскоре сполна.       Творческие натуры — они такие. Игристые, как вина, лёгкие на подъём, с ними весело примерно до того момента, как не попадёшь в самую настоящую ловушку, состоящую из лживых улыбок, острых кинжалов и денег, которые зарабатываются не просто так. Шоу-бизнес жесток по своей натуре, не прощает ошибок и постоянно ищет слабости. Неудивительно, что мы должны быть идеальными, неудивительно, что со всех сторон на нас давят обстоятельства, люди и фанаты, просящие хоть капельку нашей любви. А мы разрываемся, как тряпичные люди, между личностью сформированной и личностью воссозданной.       — У меня нет ни сил, ни настроения, — сказала Джису, сидя в кресле. Ей не стали подстригать волосы, как и мне, просто покрасили в светло-каштановый, мне же просто чуть углубили природный чёрный цвет. Лису мучили очередными попытками сделать из непослушных волос каре, а Розэ в который раз обесцвечивали. — Я хочу просто пережить этот чёртов камбэк и больше ни о чём не думать.       — Может, ты просто расстанешься с ним? — мы никогда не называли имена парней, с кем встречались, при незнакомых людях, но спокойно говорили про отношения, потому что из разговоров было ничего толкового никому не вытащить.       — Ты с ума сошла, — прошипела Джису на Лису, которая поджала губы и потупила взгляд. — Я не могу и не хочу. И даже если случится нечто плохое, — она специально выделила слова голосом, потому что мы уже давно обсуждали тот момент «а если Сынри сядет в тюрьму?», — то я буду лишь на его стороне. Такого мужчину, как он, больше не найти.       — Точнее, ты не хочешь искать, — произнесла Лиса, вдруг осмелев.       — Замолчи.       В общем, можно сказать, что мы ехали домой после салона в очень уж опущенном настроении, никто не пытался друг с другом поговорить, так ещё и Джису демонстративно от нас отвернулась, закрываясь телефоном. Все, кажется, были на настолько сильных нервах, что, даже не раздеваясь, заснули, и следующий день встретил нас новыми новостями.       — Оппа написал фанатам, что слышал об инциденте в ноябре, но всё было не в его полномочиях. И извинился, — сухо сказала Джису за завтраком. — А сегодня мы с вами едем на съёмки. И на ближайшую неделю мы будем на съёмках.       — Хорошо, — я положила палочки в тарелку и вытянула у Лисы её тарелку. — Идите собирайтесь, я помою посуду.       — Спасибо, — кивнула Розэ.       Ехали, как и вчера, на съёмочную площадку в полном молчании. Все ощущали, что Джису построила стену между нами, отгородилась, лишь бы мы не прочувствовали никаких её эмоций. Пак страдала немного от этого — они с Джису были эмоционально связаны, потому именно по ней больше всего ударил так называемый разрыв дружбы. Мы понимали, что онни скоро восстановится, но на это понадобится чуть больше времени, чем обычно, потому старались лишний раз её не трогать; понятное дело, что она остынет, а на площадке так вообще будет вести себя как профессионал, но мы боялись, что удар нанесён — и удар непоправимый.       Нас сразу взяли в оборот, как только мы появились в поле зрения режиссёра. Первый день он обозначил как групповые съёмки, последующие четыре дня разбивались между всеми нами, причём в первый день шла я, потом Лиса, в третий — Джису, и заключительной шла Розэ, потому что, как оказалось, локация именно для неё не особо была готова. Девушка из-за этого не расстроилась, не обиделась, лишь по привычке скрестила руки на груди и возвела глаза к потолку с прикреплёнными к нему лампами. Менеджер разъяснил нам, что в дни, когда не будет съёмок, запланирована куча всего, то есть расслабляться рано, как и говорить о том, что у нас свобода.       — Ничего удивительного, — фыркнула Джису, — каждый раз одно и то же. Только если сами не скажете, что делать — мы будем сидеть дома.       Джису менялась редко, но метко: из-за всех переживаний, из-за всего дерьма, что свалилось, она начала очень резко и очень быстро меняться. Стала более резкой, более склочной, но это случалось лишь в особых случаях, когда её что-то раздражало или же что-либо шло не так. Она прямо сейчас тоже нервничала, трогала покрытие ногтей, практически отламывая его, и если бы не Лиса, то онни пришлось бы уже в который раз ехать в маникюрный салон. К счастью, её остановили, перехватили стилисты, как и всех остальных, повели в гримёрную, где стали буквально сдирать с нас повседневную одежду, наряжая в совершенно новые костюмы. Честно, передвигаться и танцевать в них было невозможно — это всё же платья или нечто их напоминающее. Вишнёво-чёрное у Чеён, белый костюм у меня, чёрное у Джису и будто бы скомканное из разных цветов у Лисы, и аксессуары подобрали такие же броские, обделив только меня. Именно в таком виде мы и должны были показаться в самом начале музыкального видео.       Удивительно, что заглавку свели всего за ночь — зачастую требовалось намного больше времени, чтобы сделать всё по красоте, и я очень удивилась тому, что всё сделали быстро, качественно, а главное, даже мне хотелось переслушивать эту песню раз за разом.       Материал отсняли быстро, мы выполнили буквально всё, что от нас требовалось в самом начале, и ушли переодеваться в новую для себя одежду, в которой мы должны станцевать. Режиссёр предупредил нас, что к образу будут также подобраны шумоподавляющие наушники, и мы задались вопросом: а зачем нам они? Неужели на площадке так громко включат музыку?       — Нет, просто будет небольшой взрыв за вашими спинами, вам главное держаться до последнего, потому что нам дали только одну попытку, — меня внутренне затрясло, я сглотнула и переглянулась с девочками, которые уже в руках держали те самые наушники, не решаясь воспользоваться ими. — Без лишнего страха, вы же айдолы. Знаете, что другие вытворяют? Вот и вы будете в перечне тех самых крутых айдолов, которые не оборачиваются на взрывы.       — Точно никому барабанные перепонки не разорвёт? — уточнила Чеён, имея в виду не только нас, стоящих ближе всего к точке взрыва, но и всю остальную съёмочную группу.       — Все будут в наушниках, — заверили нас.       — Тогда мы со всем справимся, — выступила вперёд Джису и первая надела наушники, в которых нам следовало быть в течение достаточно большого количества времени. Во-первых, мы должны были станцевать весь припев сначала без взрыва, как репетицию, после этого мы должны второй раз прогнать танец уже со взрывом, а там уже в этой же локации отснять пару кадров наших лиц, которые говорят слова припева.       Я знала, что взрыв будет лишь во второй раз, потому танцевала спокойно, как будто бы это были обычная репетиция, но внезапно затрясся пол под нами, и даже сквозь наушники я услышала звучный хлопок, а потом нас осыпало бетонной крошкой и различным мусором, который взлетел в воздух. Сразу после того как были отсняты нужные кадры, я присела на корточки, прижимая ладони к ушам. В голове звенело, я не знала, с какими силами собралась, чтобы дотанцевать нужный фрагмент, и ко мне сразу же бросилась Лиса, уводя из локации и усаживая на раскладной стул. Я ощутила себя будто бы в гамаке, но расслабиться не смогла — кругом разговаривали люди, но я не могла их услышать, лишь смотрела глупыми глазами, хлопая ресницами. Подошедшая Чеён резко выдернула наушники, и звуки накатили на меня волной, что пришлось зажмуриться, задрожать и вновь прикрыть уши руками.       — Да вы совсем, что ли? Договаривались, что взрыв будет во второй раз, а вы его в первый!.. — Джису рвала и метала, отряхиваясь от пыли, и я понимала, что все остальные выглядели не лучше неё; я вполне себе понимала, что она хотела сказать, еле сдерживалась, чтобы не заорать матом, и я поддерживала её в этом решении: действительно, зачем вести себя как мудаки, если можно просто предупредить, что репетиции не будет, а взорвут всё сразу?       — Во второй раз вы были бы напряжены и ждали взрыва. Мы это предугадали. Ничего личного, просто съёмки.       — Вы довели мою одногруппницу!..       — Работаем, Ким Джису, работаем! Иначе не только одна из девушек будет со слегка испорченным слухом, а вы все.       Это прозвучало как угроза, именно лишь поэтому Джису замолчала и отвела глаза, смотря на меня с заботой, лёгким ужасом и чем-то средним между жалостью и преданностью. Несмотря ни на что, на наши ссоры, на то, что мы могли порой друг другу сказать, я знала — она сделает всё, чтобы сохранить нам здоровье, жизнь, честь, а сама хоть снова под продюсера ляжет, хоть вскроет себе жилы, чтобы напоить нас собственной кровью, лишь бы мы ни в чём не нуждались. Доброта, Самоотверженность, Чуткость — это всё имена Ким Джису, которая даже для своего мужчины, который находился под трибуналом, сделает всё возможное, всё, что в её силах.       Групповые съёмки, с одной стороны, прошли очень быстро, но, с другой стороны, мы прервались на два приёма пищи, а ещё когда вышли из павильона, оказалось, что уже стемнело. Я без особых проблем погрузилась в машину на переднее сиденье, нарушая своеобразный протокол, а Джису в это время сзади положила руку, которую я сжала, на моё плечо. Я знала, что она всего лишь хотела узнать, как я себя чувствовала, и потому стало приятно до одури, даже в горле засаднило от её заботы.       — Всё хорошо, Дженни? Ты завтра будешь без нас, мы уезжаем на съёмки, — проговорила онни.       — Я обещаю, завтра со всем справлюсь. Тем более Лиса подъедет к обеду, мы отснимем парную сцену, — я слегка потрепала Джису по руке. — Возьму с собой таблетки на всякий случай, вдруг почувствую себя плохо.       На следующее утро я не стала даже краситься, только умылась и расчесалась, и совсем скоро уже приехала в павильон, чтобы там уже обсудить ход съёмок и что будет особенное. До обеда мне придётся повисеть на тросах, соблюдая полнейшее спокойствие, а потом можно будет слегка передохнуть. Именно потому, что клип открывала одна из сцен со мной, меня и красили, и одевали так, чтобы каждый, кто увидит видео, понял, что видит перед собой богиню в лёгком белом платье со слегка завитыми локонами волос. В моём образе должны царствовать спокойствие, выдержка и чистота, и я даже не узнала себя в зеркале, когда мне дали секунду, чтобы насладиться полученным образом. Только после этого меня подняли с кресла и спешно заставили пройти в нужное отделение павильона.       Картина, представшая передо мной, была нежной и милой, одновременно с этим я ощущала лёгкий запал, как перед войной, и запах пороха, который мог скосить каждого в первые же пять секунд. После наваждение пропало, и я с восхищением уставилась на двух лебедей: белого и чёрного, которые были как три меня в высоту. За ними было закатное небо, под ними — вода, и я поняла, что для того, чтобы меня прицепили к тросам, которые поднимут к головам птиц, придётся слегка намочить подол платья.       — Вся техника безопасности соблюдена, госпожа Ким, — официально обратились ко мне, и я кивнула. — Тросы выдерживают как минимум триста килограмм, так что беспокоиться не о чем. Держаться за них можно. Но лучше в кадре этого не делать — будет просто некрасиво.       — Хорошо, я услышала вас.       Тросы крепили к моей талии на ремне достаточно долго, чтобы я была поддержана и зафиксирована со всех сторон точно. Мне всё равно было страшно, когда поднимали, когда ноги оторвались от воды, а с платья вниз устремились капли. Я не была готова к достаточно резкой смене положения и закрыла глаза, резко выдыхая через зубы и считая до десяти. Тяжело подняться да легко находиться на вышине, но затем очень легко падать и разбиваться. Я боялась разбиться, чертовски этого боялась, да не удержалась на той высоте, коей достигла, и получила порцию боли, отвращения и унижения.       — Дженни Ким, раскрываем глаза и делаем всё, что я вам скажу! — и на этом моменте я очнулась, потому что пришлось разогнуться, выполнить все указания и застыть в лице, не улыбаясь. — Камера, мотор, опускаем девушку!       Я держалась за тросы пальцами легко, будто бы эти тонкие, но прочные верёвки были частью качелей; в лицо дул ветер, развевая завитые в лёгкие кудри, которые проще было назвать волной, волосы, и как только сказали: «Снято! Идеально с первого раза!», я выдохнула. Это означало одно — больше ни на каких верёвках меня не подвесят и я в принципе могу спускаться, только я зависла между двумя искусственными лебедями ещё надолго. По задумке, я должна была «разломать» сердце, сделанное из дерева и присыпанное разными камнями, но мне долгое время не удавалось вовремя нажать на нужный механизм, а потому во избежание очередного запоротого дубля мне уже заранее подготовили разломанное сердце, которое я просто аккуратно открыла и продемонстрировала внутреннюю пустоту. Мало кто думал, что в этом есть какой-то более глубокий смысл, потому что сама метафора, разбитое сердце, имеет достаточно прямое значение, но пустота, которая была раскрыта… Она как ящик Пандоры — заставляет всё кругом перемешиваться и кричать от ужаса. Сердечную пустоту, если она врождённая, ничем не заполнить, даже если очень сильно постараться; кругом столько равнодушных людей, что хочется порой закрыться от всех руками и сказать, чтобы никто не подходил. Я тоже в каком-то смысле обладала пустым сердцем, потому что была холодна к людям, что считали меня своей, и улыбалась в лицо тем, кто был лично мне безразличен. Жаль только, что я не могла своё безразличие показывать Квону Джиёну, о котором слишком часто думала, а когда он вошёл в павильон сразу после того, как я вышла в новом костюме и с убранными в тугой хвост волосами, я вообще вздрогнула и чуть не ушла обратно.       — Кто ему разрешил быть на площадке? — спросила я у подошедшего режиссёра, который весьма недоумевал из-за того, что не увидел меня ещё пять минут назад полностью готовой. — Почему пришёл Квон Джиён?       — Он сказал, что пришёл вас поддержать, что вы с ним друзья, — эти слова порезали мне сердце в клочья. — Так что идите. Он не уйдёт, пока вы не выйдите.       О, пресвятая Дева Мария, пожалуйста, дай мне сил!       Я вышла из гримёрки навстречу Джиёну с настолько хмурым и недружелюбным лицом, что меня испугались работники на площадке и стали просто отскакивать, чтобы не загораживать мне дорогу. Мужчина, как увидел меня, улыбнулся, и я застыла в паре метрах от него; вся спесь мгновенно слетела, внутри всё задрожало, и я оступилась, практически падая на пол, но смогла себя удержать на ногах. Нельзя ударять в грязь лицом, нельзя показывать собственные слабости, и потому, сжав зубы, всё же дошла до Квона, скрещивая руки на груди в качестве защиты. Он ухмыльнулся и слегка ко мне нагнулся, будто намереваясь поцеловать, но я увернулась и даже не поклонилась в ответ, игнорируя отношения сонбэ-хубэ, игнорируя собственное тело, которое хотело упасть в протянутые руки, как в мягкую перину, и собственную голову, предательски втянувшуюся в плечи.       — Я принёс тебе сладости и кофе, — без приветствий сказал Джиён и протянул бумажный пакет вместе с таким же стаканчиком. — Сегодня у меня увольнительная, подгадал специально, зная ваше расписание, — на мой немой вопрос «откуда?» мужчина усмехнулся. — Сынри сказал, спасибо ему, пускай самому сейчас нелегко. Потому и пришёл. К тебе.       — Скоро и Лиса придёт, ей ты кофе взял? — если играешь роль грубой мрази, то играй до конца, и потому я удовлетворённо улыбнулась, увидев растерянность на лице Джиёна. Что, съел, да не переварилось? — Вот так вот и получается, что моя коллега будет голодной, — я поместила бумажный пакет с то ли конфетами, то ли мармеладом в руки подошедшего ассистента, а сама пригубила кофе. Капучино с мятным сиропом на альтернативном молоке — что ж, неплохо, правда Джиён не учёл, что в последнее время я решила отказаться от кофе. — Спасибо. Я пошла сниматься.       — Удачи.       Как он мне сказал потом — именно в этот момент, увидев во мне конченную суку, он влюбился. Мужчины, они такие — покажи им мягкую сторону, и тобой воспользуются, бросив позже, а покажи зубы — и они расстелятся простынёй, лишь бы ты легла под них и сказала целовать голые ступни. Мне от этого всего стало смешно, а дальше уже не очень, ведь Джиён внимательно следил за моими движениями, мимикой и жестами, будто пытаясь угадать, что произошло с милой девушкой, которую много лет назад он заставил под собой стонать. Произошло одно — эта милая девушка выросла и обзавелась зубами не только во рту, но и в других местах, где её касался Квон Джиён. Такому, как он, безразлична любовь, если не любит сильнее он. Такой, как я, безразличен стелющийся под ней Квон Джиён, который, наплевав на собственную гордость, будет мне самой поклоняться.       Я отыграла сцену быстро и, как мне сказали, волшебно-завораживающе, только когда я завершила съёмки, Джиёна уже не было в павильоне. Он оставил мне записку, но я даже читать не стала — выбросила в мусорную корзину, зная, что при любом раскладе мой номер телефона у него есть. Понадоблюсь — напишет. Не понадоблюсь — да и чёрт с ним, в любом случае кофе я допила, а конфеты выкинула, потому что их поедание противоречит моей диете. Я была немного зла, и, когда пришла Лиса, она заметила моё состояние, сразу же взглядом спрашивая ассистентов, кто же меня так разозлил. Ответ у них был один — Квон Джиён.       — Дорогая, давай сосредоточимся полностью на съёмках, а уже потом будем срывать злость на всём, что видим, — Лиса выглядела самой настоящей Барби с розовым макияжем и блондинистым париком, и я старалась расслабиться, но мне был непривычен её образ. Она не настолько кукла, какой её пытаются выставить, она не настолько дерзкая, какой ей надо казаться. — Я поддерживаю тебя в каждом решении, но надо всё же знать, когда агрессировать, а когда благодарить за поддержку.       — Я, наоборот, с его появлением отыграла лучше, — буркнула я в ответ.       — Ну и отлично! Продолжай в том же духе!       Сцену мы разыграли что надо: попозировали с телефонами, слегка потанцевали и показали, что мы, в принципе, те ещё рокерши, которых вполне себе ошибочно принимают за айдолов. И на всём этом моя личная линия была закончена: я оторвалась по полной, уложилась строго в один день и ехала со съёмок уставшей, голодной и немного злой на Джиёна. Это неудивительно — он против моей воли возник вновь в жизни, когда я хотела уже его позабыть, взорвал всё внутри и принёс конфеты. Конфеты, серьёзно?! Зная наши диеты, мои предпочтения, то, что можно дарить, а что нельзя, он наплевал на всё и подарил сладости. Конченный человек.       Но всё же при всём при том, что я к нему испытывала, я не скажу, что было много ненависти. Она граничила с любовью, и наверное, если бы я не вела с ним сейчас так, будто бы мне надо набить лицо, он бы сразу мне сказал: «Ты и я встречаемся». Я не знала, читал ли он новости о нашем расставании с Чонином, но где-то в глубине души надеялась, что нет, чтобы его ухаживания не стали более агрессивными, более навязывающимися. Он и так подвёл нас под риск, придя меня «поддержать», и я очень хотела, чтобы наши отношения на уровне сонбэ-хубэ, где мы оба будем вести себя отвратительно, сохранились. Такого, как он, надо держать на расстоянии. Такую, как я, надо вечно отталкивать от себя и говорить неприятные вещи, что я эгоистка и способна лишь себя любить. Только тогда я буду плакать и постепенно забывать о человеке, который мне сделал больно.       И ведь только сейчас я задумалась о том, что сколько бы раньше Джиён меня ни отталкивал, я вечно приползала к нему на коленях. Видимо, подсознательно мне нравится унижаться, и самое ужасное — я готова делать это вечно, чтобы лишь заполучить внимание, лишь стать той самой и добиться ласки.       Нравится унижаться, Дженни Ким? Тогда тебе понравится в очередной раз взять за щеку у человека, которого ты всё же странным, весьма извращённым способом любила.       Дни съёмок девочек пролетели незаметно, но никто из нас не торопился поддерживать личным присутствием — расписание оставляло желать лучшего и вытягивало все соки, не позволяя лишний раз даже совершить вдох. У меня только менялась одежда и причёски с макияжами, я только и успевала, что поспать в машине да поесть непосредственно перед мероприятием, и совершенно забыла о мире снаружи, за пределами вакуума шоу-бизнеса, где не было слышно криков протестующей толпы. Секс-скандалы помнит каждая феминистка, каждая девушка, хотя бы раз в жизни подвергнувшаяся насилию или изнасилованию со стороны мужчины, и ни Сынри, ни его друзьям не было суждено избежать той кары, которая всё же однажды опустилась на их головы, потому что они попали в самый крупный скандал, самый известный и вместе с тем самый печальный.       Мне никто не говорил в детстве, что надо ценить своё тело, не брать еду из рук незнакомцев и не флиртовать ни с кем у бара, чтобы потом случайному ухажёру не взбрело в голову подмешать наркотики в коктейли. Я оступилась лишь однажды с Джиёном, доверившись по детской наивности и глупости, решив, что раз кумир положил на меня глаз, раз он выбрал именно меня, то я обязана отдать ему всю себя. Он смешал меня с грязью. А сколько же таких ситуаций было в клубе, где Ли Сын Хён был креативным директором? Скольких споили, изнасиловали, смешали с грязью и выкинули на улицы? Боюсь, сотни. И тот самый таинственный чат, куда сливали все порно-ролики, всю молку, которую снимали сальные мужчины, половину из которых посадили, был подтверждением тому, что большинство мужчин-айдолов далеко не ангелы с кристальной репутацией. Они такие же, как и большинство мужчин, только увидевших женщину, готовую повестись на красивые слова и мнимую роскошь. А если проще — они все мужчины, которыми двигают лишь инстинкты и секс. У них в природе валить и заниматься сексом до того момента, пока они не кончат сами под крики женщин, которых они берут силой, против воли.       Женщины — сильнейшие существа, потому что, сколько бы на них хейта ни лилось, они ни за что не сдадутся и будут бороться до самого конца.       В тот самый день, когда Сынри официально покинул индустрию и разорвал контракт с нашим агентством, Джису плакала. Она рыдала в ванной громко, закрывшись на замок и прося оставить себя в покое, потому что она не хотела выглядеть в наших глазах неправильно, жалко и слабо. Я обнимала Лису за плечи, когда та сама чувствовала себя как-то неправильно, ощущала аромат духов Розэ, которая опустила голову мне на макушку, и мы все втроём сидели, обнявшись, не зная, как помочь нашей любимой онни. Она всегда всё копила и держала в себе: молчала, когда её брал насильно директор, лишь бы мы дебютировали, молчала, когда приняла решение в одностороннем порядке порвать с Дживоном, держалась, когда фанаты выбирали не её, а нас, но это всё было выше её сил. Выше её сил было покидание индустрии Сынри, выше её сил было то, что не она первой об этом узнала, а фанаты, пристально следившие за его инстаграмом. Ей было обидно, что мужчина, которого она считала святым, который смог зацепить внутри неё все струны, так обошёлся именно с ней. С ней, которая любила его безумно и не хотела, чтобы он стал её личным разочарованием. Но мы все втроём знали: эти истерики будут ненадолго, потом онни смирится и всё у неё станет хорошо, потому что она обязательно дождётся своего оппу и из судов, и из тюрем, потому что он — неотъемлемая часть её жизни, любовь, которая проходит дрожью по пальцам и забирается до самого мозга. И если Сынри перестанет её любить, Джису погаснет, как неяркий софит, нуждающийся в дополнительном напряжении.       — Со мной всё хорошо, меня трогать не надо, — Ким прошмыгнула мимо нас к выходу и обулась. — Я просто уеду ненадолго. Завтра буду на записи практики. Пожалуйста, не звоните мне.       Та ночь для нас была полна загадок и тайн; мы, три девушки, расположились на одном диване, укрывшись своими собственными одеялами, в тревожном ожидании новостей от Джису. Понятно, что её личный телефон молчал — она захватила с собой только рабочий, от которого номер не давала, но с ней мог связаться менеджер, которого мы решили не беспокоить в столь поздний час. Лиса так и не смогла заснуть, а мы с Чеён, изведённые нервами и непонятным настроением Джису, заснули в объятиях друг друга, потому что только так могли успокоиться. Наутро у Лисы всё лицо было опухшим, а глаза красными — пускай в ночи она связалась с Канпимуком, который выдержал всю её тираду о Сынри и происходящем в агентстве, она долго плакала и не могла успокоиться, все всхлипы и дрожание плеч пряча от нас под подушкой. Да, мы все переживали, мы все волновались, я тоже хотела написать какой-нибудь из многочисленных звёздных подружек, чтобы всё обсудить, но остановила себя. Дела внутри коллектива касаются только этого самого коллектива, и я бы не хотела знать от Джухён, что вытворяет порой среди ночи Йери или как поживает Сынван, которая недавно стала бороться с тревожным расстройством.       — Она же приедет вовремя? — Лиса наматывала на палочки лапшу, которую мы решили заварить, потому что на большее сил не было. — Никто не волнуется за онни?!       — Я уверена, она всё сделает правильно, — тихо ответила Чеён. — Так что ешь, не волнуйся. Нам бы ещё записать танец.       Джису вышла из машины в тот самый момент, когда и мы появились у здания агентства. Она скрыла половину лица за белой медицинской маской, но вся её фигура выражала лишь сломленность духа, полнейший ужас и непринятие всей ситуации. Только потом мы заметили, что за солнечными очками она скрывала покрасневшие и опухшие глаза, а как только мы подошли, чтобы обнять и пожалеть, она оттолкнула нас. Су не хотела быть слабой, не хотела показывать того, как ей плохо, не нуждалась в нашей помощи и поддержке, хотя мы очень хотели ей всё это дать. Мы хотели — а она отталкивала, лишь бы сохранить мнимую гордость, лишь бы не позорно расплакаться уже при нас, хотя в слезах ничего зазорного нет. Ей было холодно сейчас, тёплой весной, когда весь прошедший вечер она каталась по Сеулу и окрестностям и плакала, прячась от людей снаружи тонированными стёклами, а от водителя — перегородкой, которую закрыла специально. Она пила вино, много вина, в один момент ей даже пришлось выйти и опорожнить желудок, который банально не выдержал всех нервов и нагрузки, она тряслась и хотела к Сынри, но тот ей даже не позвонил.       И её телефон молчал всё время, пока мы повторяли танец и записывали практику.       Никто из нас не выглядел свежим и юным, потому пообещали немного понизить качество картинки, и мы лишь кивнули на всё, вскоре появляясь в столовой. Четыре скелета, четыре девушки, измученные ожиданием, нервами, собственными отношениями друг с другом и с парнями, мы просто сели попить воды и отказались есть. Подавленное состояние Джису передалось всем, она сидела бледная, практически серая, безжизненная и, казалось бы, самую малость не хватило бы, чтобы она умерла. Толкни её кто-нибудь — она просто рассыпется, упав на пол, и мы чувствовали себя примерно так же, как и она. Даже забылась злость на Джиёна, который вновь вломился в мою жизнь и стал в ней присутствовать короткими сообщениями по утрам и вечерам с неизменной темой «Как дела? и «Покушала ли сегодня?» Нет, дела не в порядке и есть совершенно не хочется, когда подруга напротив напоминает призрак, благоухающий вином. Удивительно, что её не стошнило во время записи, а ведь все шансы были.       — Я уже просто не знаю, что мне делать, — сказала Джису тихо; в столовой никого не было, только мы, так и не смогшие подняться, и Ким сломалась окончательно. С треском, с грохотом, без клея и попыток сколотить обратно. — Я писала ему и звонила. Он не отвечает. Дэсон сказал, что мне лучше не лезть пока к оппе. Но я не могу так! У меня сердце болит, потому что я не знаю, что с ним. У меня болит тело и рвётся душа только к нему. Я боюсь… Что если он не выйдет на связь, то я что-нибудь с собой сделаю.       Вот так и оказалось, что идеальные отношения Джису и Ли Сын Хёна не были таковыми, а имели налёт созависимости, отчаяния и страдания со стороны нашей онни. Но сколько бы мы ни говорили, что такие отношения — это зараза, от которой надо как можно скорее избавляться, всё же камни полетят именно в нашу с Розэ сторону, потому что лишь мы не сможем показать никаким образом, что такие отношения надо заканчивать.       — Может… тебе просто подождать? — тихо спросила Лиса. — Станет легче, я обещаю. Просто надо немного подождать.       В ожидании убивается всё — жизнь, время, отношения и любовь. Так и бывает, что ждёшь несколько лет, а потом понимаешь, что опоздал. И больше нет смысла ждать. Поезд уходит, всё хорошее забывается, а боль от всего плохого притупляется. Надо быть сильным, даже если сил не осталось.       Надо быть сильным, даже если заместо пожаров внутри пепелища, а снаружи лишь серый и унылый город, нахождение в котором не доставляет никакого удовольствия.       — Скоро нас отправят в продолжение тура и на Коачеллу, — произнесла сухо Джису, когда мы ехали домой. Она вновь натянула на лицо маску и солнцезащитные очки, но села спереди, видимо, чтобы мы, остальные, грели друг друга, не обжигаясь о её лёд. — Надеюсь, это будет не так глупо, как мне кажется.       — Я думаю, всё будет хорошо, — неуверенно подала голос Лиса. — Мы со всем справимся.       Неуверенность в её голосе словно приговор — нет, ничего хорошо не будет, нам не к чему стремиться и не за что болеть так отчаянно, как при дебюте. Уже даже новости о том, что мы скоро попадём на Коачеллу, не терзали души, воспринимаясь как работа, как простая рутина, которую было ничем не перебить, даже запахом стойких духов. А тур воспринимался как мучение — нам бы отдохнуть, выдохнуть, пережить и переварить, а нас бросали на амбразуру, не давали свободы и смеялись, когда мы просили отдыха. Джису нужна помощь. Джису нужен отдых. А нам — тем более.       — Обязательно, — и Чеён улыбнулась. Только понятно, что в этой улыбке не было абсолютно ничего хорошего — лишь тоска и много несчастья.       Она держала от нас в секрете всё, что касалось собственных отношений; уже не было букетов цветов по утрам, радостных наскоков на Ханбина, как только она его видит, мы всё чаще слышали ссоры на лестничной клетке, всё чаще от самой Розэ пахло терпкими сигаретами. Ким хотел войны, в то время как Пак желала лишь спокойствия, они друг друга давно не удовлетворяли и жили будто бы по какому-то сценарию, где их роли чётко выверены и понятны, но всё это превратилось в фантасмагорию, в сюжет книги, в которой совершенно не было ни нормальной завязки, ни будоражащей кульминации, ни чёткого финала. В их романе была буря, безумие, искры, расходящиеся по углам, но не стало одного важного фактора — любви, которая могла их скрепить, склеить; на месте книги — вырванные страницы, на месте пустых надежд — осколки, как от хрустальных ёлочных игрушек.       А смысл в отношениях, которые себя изжили и ведут не к свадьбе, а к пустоте? Смысла нет. Именно поэтому и Чеён стала плакать сильнее, и во время тура срывалась, и всё время хотела расстаться, да не набиралась смелости. Ханбин кормил её наркотиками и самим собой — он тот же самый наркотик, от которого нет антидота, яд, отравивший весь организм. Пак хотела всеми силами слезть, но каким бы крепким человеком она ни была, даже на таких находится управа и собственный ошейник, который нейтрализует все действия против. И если Розэ не пошлёт Ханбина к чёртовой матери, она совсем скоро просто-напросто потеряет себя и больше не отыщет.       Как и я, однажды утонув в Джиёне, до сих пор не нашла ту наивную и добрую девочку, которая хочет верить в чудо, волшебство и любовь. Любви нет — в ней смысла ноль. Верность не существует, и лишь гордость раскачивается на ошмётках когда-то бывшей целостной личности, которая не торопится себя воскрешать. Счастливы люди со своими слабостями, в любой момент могущие включить в себе детей — именно они самые искренние и самые стойкие в этом паршивом мире, где власть и деньги меняют всё, а людям намного проще плюнуть друг другу в души и растереть влагу, а потом сказать: «Ты заслужила эти страдания, потому что ты не такая хорошая, как думаешь». Каждый переносит друг на друга свои травмы, страхи и детские обиды, а самое ужасное — мало кто хочет их прорабатывать, опираясь лишь на старое-доброе «само пройдёт». Сам пройдёт синяк или плач, но никак не разбитое вдребезги сердце, которое склеивается долго, трудно и очень больно.       Со следующего дня началась подготовка к Коачелле, которая выжимала из нас последние силы и все соки, и как бы мы ни старались не спать в зале, просто порой скидывали матрасы на пол, укрывались пледами и спали. Нарушившийся сон Лисы выровнялся, уступив место бескрайней усталости, Джису старалась взять себя в руки и не плакать, пускай очень хотелось, а Розэ перестала жаловаться на больную спину, как я — на то, что мне всё окончательно надоело. Я готова была бросить микрофон на пол и сказать, что я больше не звезда, лишь бы меня никогда не трогали и перестали докапываться до моих талантов, которые круто развернули в слабости, и я просто старалась плыть по течению. Вместе с этим течением мы поняли, что совершенно отрезались от внешнего мира, игнорировали новости и не слышали ничего о Сынри: телефон Джису по-прежнему молчал, будто бы не был ниточкой, соединяющей его и её, два сердца, которые однажды забились в унисон. Ким стала переживать всё это, закончилось самокопание и рефлексия, появились лишь усталость и апатия, но она шла в бой с микрофоном в руках и улыбкой на лице, зная, что фанаты не оценят ни грусть, ни печаль. Нам надо радоваться, что нас выбрали, приголубили и нарекли королевами, а королевы не плачут, высоко подняв голову, они показывают, кто тут есть на самом деле, кто стоит у подножья, а кто — на самой вершине.       Королевы не должны показывать, что их волнуют такие же проблемы, как и смертных, потому что они — идеал, непорочные девушки и те самые счастливицы, выигравшие билет в золотую жизнь.       Но какой ценой?       У Сынри продолжались допросы, и в это время вышел наш камбэк, и понеслась работа: пресс-конференция, выступления на музыкальных шоу, записанные сильно заранее, чем пущенные в эфир, и, когда мы готовы были упасть, нас пихнули в самолёт и рассадили по местам, сказав, что следующая остановка — Коачелла. Перелёт предстоял долгий, но даже за это время мы не смогли должным образом поспать и отдохнуть. У Джису вновь началась истерика, которую она запивала шампанским, Лиса бредила из-за недосыпа, а Чеён в который раз выясняла отношения с Ханбином, мол, ему не нравилось, что она вдали от него и не приходит по первому зову. Раньше Чеён, несмотря на то, что я её недолюбливала, в плане характера нравилась мне больше: пробивная, жёсткая, порой жестокая, она могла любого человека поднять на ноги и сказать: «Соберись, тряпка!» Только тренер на льду не играет, потому собственные советы не применимы для девушки, которая всех вытаскивала из кризисных ситуаций и говорила, что «этих мужиков проще в клочья порвать, чем приласкать». Куда же ты делась, та самая Пак Чеён? Потонула в таких же глубинах, как маленькая Дженни Ким, доверившаяся волку?       Потонула и всплыла новой личностью, красавицей ино, которая манит мужчин своим голосом. Воскреснув единожды, становишься чем-то сильнее. А много раз померев — меняешься окончательно.       Коачелла набирала обороты, когда мы уже стояли у сцены, готовые выступать и со старыми, и с новыми песнями, которые точно заслужат всеобщее внимание и станут маяками в этой жизни, полной тьмы. Хотя, наверно, две тысячи девятнадцатый для всех был относительно спокойным, казалось, что он полон красок и веселья, которое никогда не закончится, и для нашей карьеры этот год был взлётом. Нас действительно полюбили, наши песни кричали, нас снимали на видео и распространяли в соцсетях с припиской «самые талантливые девочки». А мы, такие талантливые, такие хорошие и знаменитые, по ночам прятали слёзы в подушку и ждали новостей из Кореи, ждали все вместе, когда Сынри позвонит, и он действительно позвонил тогда, когда мы улетали с точки проведения фестиваля.       — Алло? — мы дремали в самолёте, и в это время три пары глаз распахнулась, а четвёртая налилась слезами, а в белках полопались капилляры. — Оппа, почему ты мне не отвечал месяц на звонки?       — Мне кажется, всё кончено.       И если первые два слова можно было воспринять нормально, то последующие разорвали нас в клочья, а Джису, кажется, совсем перестала существовать, оставшись призраком навсегда. Я сидела рядом и потому схватила её холодную ладонь в свою, грея и пытаясь поддержать, в отчаянии зная, что её холод не снаружи — он внутри, его ничем не убрать, а льды так и будут плавать в душе королевы, которая хотела казаться сильной, но таковой совершенно не была. Джису родилась с золотой ложкой во рту, у неё было идеальное детство, хорошие и внимательные родители, которые ей подарили тепло и ласку, но годы в шоу-бизнесе, где всё было не так радужно, как показывали по телевизору в нулевые, ожесточили её на самом деле очень мягкое сердце. Если кто бы сказал, что она будет днями и ночами изводить себя слезами, ненавидеть каждого, кто к ней прикасается, и при этом у неё ещё останутся силы работать, она бы в момент цветущего детства рассмеялась, а потом уже стало не до шуток. Потом накатило осознание, что без этого не сможешь полноценно существовать. Плакать как привычка, как потребность, как способ облегчить собственное внутреннее разочарование, угасшие амбиции и вернуть себе понимание, что всё будет хорошо. Поплачешь — станет легче, и даже если сердце на куски разрывается, а изо рта, кроме криков, ничего не выходит, это не значит, что тебе не полегчало. Это значит, что ты просто на пути к исцелению.       — Наша история закончена? — голос Су был слабым, тихим, и я чувствовала практически физически, как ей было плохо и больно, потому что она осознала — да, со стороны Сынри это был самый настоящий конец, разрыв, означающий лишь то, что дальше их дороги не пересекутся. Ли Сын Хён покинул группу, агентство, шоу-бизнес и ту возлюбленную, которая могла быть рядом, несмотря ни на что, которая хотела быть рядом и отчаянно желала помочь. Но мужчина в помощи не нуждался, ведь его проблемы — сугубо его личные, и даже любимая женщина не должна в них вмешиваться. Но любимая ли?       — Скажи честно: а тебе нужен человек, которого явно посадят? — спросил напрямую Ли. — Я просто всё понимаю: обвинения весомые, но не как у остальных, кто относится к нашему чату. Чёрт побери, я думал, хёны шутили по поводу всего, просто скидывали порно-ролики, а меня пришили специально, чтобы убить бизнес, потому что я бизнесом и занимаюсь на протяжении многих лет. Но, видимо, кто-то хочет заткнуть мною какую-то дырку, как вашим возвращением закрыли мой скандал. Но это не играет никакой роли, нет важности в вашем альбоме и даже в ваших выступлениях на больших фестивалях. Извини, чаги-я, — эта фраза, сказанная в глубоком отчаянии, которое Сынри всеми силами пытался скрыть, вырвалась неожиданно, — но на этом наша история закончена. Прости, что не сказал раньше. Я не хочу впутывать тебя в это дело и не хочу, чтобы ты страдала. Ты хорошая девушка, найдёшь кого-нибудь получше, кого не будут обвинять в организации азартных игр и проституции, кто не будет сидеть годами в тюрьме. Я люблю тебя до сих пор, но пришёл момент отпустить. Извини меня, Ким Джису. И прощай.       — Погоди, нет, я не сказала, что согласна на это! — стюардесса обернулась на окрик Джису, и я дала знак женщине уйти; ей нельзя было наблюдать за тем, как наша онни старалась поговорить, наладить отношения и сгладить острые углы. — Я… я тоже тебя люблю. Давай не будем расставаться. Ты мне важен, ты не представляешь, как важен мне. Я готова тебя годами ждать, только прошу, возвращайся ко мне. И мы заживём вместе, обещаю. Мы будем счастливы. Помнишь, ты говорил, что хочешь жить со мной в большом доме и иметь много детишек? — я ощутила тоску, что разошлась по венам и проникла к самому сердцу — никто ни мне, ни кому бы то ни было другому не предлагал такого будущего, потому что знал — мы не согласимся. Но где-то в глубине души я готова была отбросить гордость, собственные амбиции и стать примерной женой. Но проще молчать о своих желаниях, тем более я знала, что с моей наследственностью иметь детей равно фактически самоубийству. — Я не ответила тебе тогда согласием, но отвечаю им сейчас. Я обещаю, всё у нас будет хорошо и всё наладится. Просто надо немного потерпеть.       — Потом поговорим.       Это означало одно: Сынри практически на пути, чтобы передумать. Но стоило ли, если он твёрдо озвучил свою позицию? Предав единожды, начинаешь предавать каждого, кто сколь угодно времени уделял тебе, любил так, как никто больше, и уже всё равно на количество разбитых сердец, потому что твоё, что гулко билось и хотело жить, просто не уберегли.       Чикаго и Гамильтон пролетели незаметно, мы лишь приветствовали фанатов, махали руками, смеялись и говорили, насколько мы счастливы, но за лицами, полными радости, скрывалась череда несчастий, которые свалились на наши головы. Никто не улыбался друг другу в гримёрной, недоедание стало товарищем, и пускай до обмороков прямо на сцене не дошло, но мы были счастливы уже оттого, что наши организмы держались и позволяли всё выносить. Я продолжала сухо отвечать на сообщения Джиёна, которые становились радостнее с каждым днём, как я ему отвечала, будто бы он забыл, каким властным и жёстким становился рядом со мной. Будто бы вернулся тот кумир, которого я полюбила в Новой Зеландии, будто бы я вернулась в нежный возраст, когда хотела быть рядом с мамой, а она не позвала меня на свадьбу, не забрала с собой, а лишь потом, в будущем, поставила перед фактом, что у меня есть ещё и младшая сестрёнка — Ахён, которая являлась моей преданной фанаткой.       Гамильтон, Ньюарк, Атланта — мы колесили по США, кругом были бесконечные саундчеки, проверки оборудования, одна и та же программа, и наступил май. В это время мы практически выдыхали, если находились на Родине, но в суете тура, который был вторым в нашей жизни, мы не успевали даже спать. И как раз перед концертом в Атланте случилось то, что разделило жизнь Чеён на до и после.       Если она говорила, что девушки должны первыми делать больно, бросая парней, то в её отношениях всё было наоборот. Её бросил Ханбин, уколов максимально больно в то самое место, которое никогда не подвергалось регенерации.       Нас красили, делая ежесекундные комплименты чистой и ухоженной коже, когда послышался крик, полный отчаяния, а потом в зеркало полетел телефон, разбивая всё вокруг вдребезги. Осколки стекла благо ни в кого не попали, никого не поцарапали, но воцарилась тишина. До концерта час; наряд Чеён испорчен; макияж снова надо рисовать; а ей самой надо угомонить истерику, которая из внутренней переросла во внешнюю. Она перестала быть хорошенькой улыбающейся куколкой, которая изредка принимала наркотики и жила в состоянии вечного хорошего настроения. Всего этого как ни бывало, и пред нашими взорами появилась настоящая Пак Чеён: уставшая, сражённая обстоятельствами, которые от неё не зависят, и убитая паршивым к себе отношением, зная, что она к себе такого не заслуживает. Ханбин просто написал ей: «Скоро грядёт скандал, и я хочу, чтобы ты в это не была вмешана. Да и мне, если честно, надоели эти отношения. Счастливо оставаться».       Ким Ханбин был трусом — он даже не позвонил, а ограничился только сообщением, потому что ему это было якобы удобнее.       Зато нам, подругам Чеён, было очень сложно успокоить девушку, которая привыкла к эмоциональным качелям, присутствию Ханбина в своей жизни и зависимости, от которой мы её начали лечить в середине тура, потому что иначе было невозможно даже вырваться в Корею. Пак успокоилась за пять минут до выхода на сцену, и за это время ей успели подправить макияж, а также дать сильное успокоительное, чтобы на сцене не случилось никаких срывов. По правде говоря, нам всем стоило его принять, потому что сердца разрывались не только из-за Джису, но и из-за Чеён, и только мы с Лисой не хватали истерики и старались держаться рядом с девочками, чтобы подбодрить. Да, пускай они об этом не говорили, но мы чувствовали на эмоциональном уровне, что их надо поддержать хоть как-то, потому что сложно долгое время всё сдерживать в себе и говорить остальным, что всё в порядке и не нуждается ни в каком исправлении. Одна шестерёнка сломалась — и ты уже не тот человек, что был прежде, один сбой — и весь организм летит к чёрту, все настройки сбиваются и нет ни у кого ни программы, ни чего бы то ни было ещё, чтобы переустановить самого себя. От привычки нельзя искать что-то хорошее, от синтетических веществ счастья не ищут, и сколько бы кто ни говорил, что проще забыться, это сделать выходит не у всех. Атланта, прости, что ты запомнилась нам так плохо из-за распитого в отельном номере виски, наутро после которого нам было плохо. Прости, но ты хранишь настолько паршивые воспоминания, что иной раз задумаешься — а стоит ли возвращаться в город, который ты запомнил только потому, что он заставил корни пустоты прорасти в душе? Вот и Чеён не запомнила. Вот и Джису отстрадала совсем немного. Вот и я стала чуть больше игнорировать Джиёна, прикрываясь туром, потому что могла и будто бы имела право. Хотя, кажется, действительно имела — не каждая сможет игнорировать Квона, когда он, такой готовый, идёт прямо в руки.       — Я готова работать! — как только в личной жизни появляется беспросветная темнота и желание утопиться, возникает оно — желание просто нагнуть всю индустрию, показать всю мощность своего голоса и все свои цели, которые сто процентов большинству не понравятся, но меньшинство будет в восторге. С таким настроением и Чеён вышла на сцену в очередном американском городе, где фанаты кричали наши имена и махали лайтстиками. Когда-то они не имели имени, а сейчас гордо называют себя блинками, а нас — лучшими артистами. Спасибо, что даёте нам внимание. Спасибо, что несёте нам свои деньги. Спасибо, что поддерживаете нас, не зная, какой пиздец творится в наших жизнях.       А двенадцатого июня случилось то, что, в принципе, было нами ожидаемо, но фанаты всколыхнулись волной, потому что Dispatch опубликовали заявление, в котором рассказали, что лидер группы iKON, Ким Ханбин, покупал наркотики в две тысячи шестнадцатом году. Смешно, да, если бы не было так грустно — он покупал их и до, и после этого, а тут просто открыли ящик Пандоры, чтобы окончательно потопить агентство, доходы которого держались только на нас. А Розэ в это время подкосило ещё раз, потому что, несмотря на расставание, она не переставала любить Ханбина.       — Нет, я не готова, — мы были в тот день в Мельбурне, в Австралии, там, где нас тепло приняли родственники Розэ, и она ходила из угла в угол по комнате. — Я не готова ни к чему! Почему на мою голову всё это свалилось? А если Ханбин расскажет, что мы… что я…       — С ним порвали эксклюзивный контракт, он покинул группу и агентство, — в который раз сказала Лиса, проводя пальцем по ковру на полу. — Он ничего о тебе не скажет. А так как ваши отношения не были афишированы, тем легче — ты можешь сказать, что это всё враньё. Так что даже не думай убиваться по этому поводу.       Когда ты стала такой взрослой, наша милая тайская принцесса?       — Да, точно, — Пак шумно втянула носом воздух и упала в объятия Джису, которая получала последние новости о Сынри напрямую от Дэсона, который ей искренне сочувствовал и хотел помочь. — Я в любом случае скажу, что это просто злые языки. Что ему надо было работать, а не принимать на постоянку наркотики. Или… что-нибудь ещё скажу потом, придумаю…       Так она и заснула — в объятиях Джису на кровати, а мы с Лисой по старинке растянулись на полу, укрывшись одеялом. Ничто не заменит родного дома, его уюта и тепла, и именно здесь Чеён обрела лёгкое спокойствие, ведь провела тут большую часть своей жизни и уговорила родителей не продавать уютный домик на побережье. Зато мы сэкономили на отеле и довольствовались компанией старшей сестры Чеён, которая оказалась весьма милой девушкой, работающей в Австралии с того момента, как получила диплом юриста. Именно из-за Элис дом для нас был оплотом тепла и уюта, именно из-за Элис нам стало хорошо, и именно из-за Элис Чеён совсем немного, но расцвела.       — В любом случае, ты знаешь, кто твоя сестра по образованию, — авторитетно заявила женщина. — И как только я приду тебя защищать, все сразу поймут, что с такой дамочкой, как я, шутки плохи. А так как ты моя сестра, я приложу все силы к тому, чтобы ты выиграла любой суд.       — Спасибо, онни!       Но каждый надеялся, что нам не понадобятся услуги юриста в каких-либо подсудных делах.       Всё равно же так получилось, что понадобились. Только именно мне, не кому бы то ни было другому.       Последним городом был Сидней, и после него мы полетели домой. Сказать было нечего: впереди некоторое время перерыва, премии и финальный концерт тура в феврале двадцатого. Мы устали. Концерты раз в три-пять дней — достаточно энергозатратное мероприятие, а когда ты одновременно и поёшь, и танцуешь, это превращается в своеобразный ад, потому что болит всё — от горла и до малейшей косточки ноги, куда идёт опора. Меня снова начала волновать лодыжка, именно поэтому я носила только высокие носки или сапоги, пряча за ними бинты и фиксирующие повязки. Конечно, фанаты и хейтеры обо всём и так догадались, одни поддержали, вторые, как всегда, вылили ушат помоев, сказав, что я ленивая и мне нет места в такой группе, как BlackPink. Я только улыбалась, читая такие мнения, понимая, что от каждого слова тех, кто меня ненавидит, ловлю энергию для поддержания самой себя и стремлюсь развиваться дальше, хотя развитие — достаточно абстрактное понятие. Для кого-то маленький шажок уже будет развитием, а для кого-то и постройка химической лаборатории по борьбе с раком будет просто обычным действием для себя и человечества. Я хотела быть той, для кого всё даётся легко, но сейчас мне даётся легко лишь впадать в истерику, днями и ночами молчать, а ещё прекрасно делать вид, что я умею поддержать любого человека хоть в общении, хоть в новом стремлении. Потому что в большинстве ситуаций мне всё равно. А равнодушие зачастую спасает собственную психику от разочарований, обид и головокружений из-за слёз, которые бесконтрольно скатываются по щекам.       — И что ты мне хочешь такого важного сказать?       Чонин позвонил мне в тот момент, когда я практически забыла о том, что мы когда-то встречались. Ну да, вышла неплохая интрижка, мы друг друга, в принципе, устраивали, если не учитывать момента, как было больно при расставании и что я, оказывается, совершенно не готова к семье. Было и удивительно, что он мне позвонил — да, я со всеми при расставании старалась сохранить дружеские отношения, и Мино, которому я сделала слишком больно, тому доказательство, потому что мы продолжали общаться, но, конечно, такого, как было, не вернёшь. А с Чонином мы не разговаривали с того самого момента, как я переехала, мы просто вычеркнули друг друга, как рис в списке покупок, и не вспоминали друг о друге даже в разговорах с Айрин.       — Хотел просто сказать… чтобы ты оставалась такой, какая есть, — сказал Ким мне. — И не менялась. Мы некрасиво расстались, если честно, и если бы у меня был шанс, я бы тогда с тобой поговорил. Понимаю, сейчас разговоры бессмысленны. Но очень сильно хочу извиниться.       — Всё нормально, — сказала через некоторое время я, — я тоже была в какой-то мере неправа. В любом случае, спасибо тебе за всё. Ты хороший парень и я желаю тебе всего только самого лучшего.       — Взаимно, Дженни.       И с того дня мы даже не разговаривали, потому что в этом не было смысла — Чонин окончательно отпустил меня, а я полностью влилась в свободное плавание, где нет барьерных рифов и каких-либо ограничений. Да, оставалось множество нерешённых вопросов: что делать Джису, Чеён, которые чувствовали себя слишком уставшими и хотели тепла от своих парней (а кто-то от бывшего), но не могли получить? Мы с Лисой разделились: она ушла к Чеён, я к Джису, и в таком тандеме мы еле как друг друга поддерживали, старались помогать и говорили, что нынешнее время достаточно тяжёлое, но его пережить можно. Я вспоминала, в каком была раздрае ещё во времена трейни, когда жгуче влюбилась в Джиёна, а он просто мною воспользовался и бросил, чтобы потом постоянно напоминать о себе. Вспомнила, как соврала девочкам о том, что с букетом цветов ко мне пришёл Минхо, а не Джиён, который настолько жарко поимел меня пальцами, что внутри всё до сих пор скручивалось. А его обещание, что я буду его? Это заводило и заставляло желать большего, только то, как он наседал на меня в сообщениях, поменяв тактику в общении, заставляло раз за разом отворачиваться и говорить: «Мне не нужен такой ты». Мне нужно что-то другое, что-то более грязное, необузданное, прям как был наш первый секс, когда меня толком не подготовили и заставили вести себя как можно тише. Никому проблемы на съёмочной площадке не нужны, никому не нужны слухи и доводы, но если это бесправная трейни, которая сама готова оголить собственное тело перед мужчиной, значит, так вести себя с ней можно. Можно её со всех сторон ласкать, можно её сделать своей на время, а потом бросить. Она ж больше никому не нужна, раз жалуется на мать и просит её убить. Обещания — пустой звук, и неудивительно, что Джиён тогда побоялся закона и того, что я могла выкинуть в следующий раз.       Все мои проблемы исходили от матери, которая всё детство шаталась по психбольницам и разным мужикам, и от Квона Джиёна, который показал мне, что мужчины-айдолы, да и в принципе все мужчины одинаковые по своей сути. Раздвинь перед ними ноги — воспользуются и бросят, потому что нести ответственность они ни в коем случае не хотят, не мужское это дело. Зато мужское — портить невинных влюблённых девочек, которые всего лишь хотят взаимности.       Время тянулось резиной, а мы всё участвовали в фестивалях, выступали со старыми треками и старались забыть о личной жизни. Чеён стала пропадать в студии чаще, чем все остальные, чисто для себя записывала треки и сводила их. Лиса развивала свой ютуб-канал с танцами, выкладывая и то, что ей ставили, и то, что ставила сама, неизменно набирая популярность и заставляя каждого прочувствовать ритм, который играл в жилах. Я больше предпочитала присутствие на модельных показах, но не участие в них, пускай мне уже предлагали — агентство заставило извиниться и отказаться стать моделью, потому что это только в планах, а прямо сейчас им моя карьера в данной сфере не нужна. Я, конечно, обиделась, а потом вздохнула — пока я по рукам и ногам связана контрактом, они ничего не сделают, чтобы и пальцем пошевелить, а мне надо просто не дёргаться. Джису же предпочитала либо встречаться со своими друзьями и проводить время с ними, либо же сидеть дома, потому что на большее у неё совершенно не было энергии.       Депрессия погружает человека в себя полностью, волной, не оставляя простора для того, чтобы быть собой. И да, Джису села на антидепрессанты и в перерывах между улыбками и съёмками перестала говорить, что ей отвратительно. Но все таблетки — это лишь временная мера, ни на что не влияющая, кроме как на горло, которое пересохнет от количества заглатываемых капсул. А потом станет окончательно плохо. Дурное самочувствие, тошнота, рвота и капельницы в элитных палатах. Я уже чувствовала, что совсем скоро наш мир изменится, даст слабину и не будет того всепоглощающего счастья, как было. Останутся лишь обломки, пепел и безрадостный, унылый пейзаж.       — А вообще, айда все вместе на свидание, — сказала Лиса в сентябре. — Посидим вместе, поедим, вернём себе силу духа и забудем обо всём.       Осенью Джиён стал писать мне с новой силой, видимо, воздержание длиной в почти два года, что он служил в армии, давало знать, раз его постоянные намёки не покинули переписку. Я, конечно, смеялась над этим, понимая, что между нами в будущем ничего не получится, но отвечала, потому что Квон был буквально отдушиной во всём, что меня окружало, а когда он скидывал интимные фотографии, я пыталась удержать себя в руках, чтобы подруги ни о чём не догадались. Правда, когда Лиса заглянула в мой телефон и увидела крупный кадр стоячего члена, она отскочила, закатила глаза и покраснела, будто бы была девственницей и до этого никогда не видела мужчин — лишь однажды в жизни увидела отца и очень сильно удивилась, что у него, оказывается, есть борода.       — Я стесняюсь спросить, чей это, — прошептала она.       — А кто заявлялся на съёмки последнего клипа, помнишь? — уточнила я у девушки, и она кивнула. — Ну вот его достоинство. Или недостаток. Не знаю.       — Боже мой, удали эту фотографию.       — Сохраню и вышлю журналистам, а потом скажу, что подвергаюсь харассменту.       — Ну или просто у тебя появился озабоченный сталкер по имени Квон Джиён, — Манобан отошла от меня и немного хищно улыбнулась — видимо, за это время успела прийти в себя. — А вообще, не смей ему скидывать свои фотографии!       — Я ему скачанные из интернета выслала, всё равно ж не вспомнит, какое у меня тело, — и улыбнулась, понимая, что мне сейчас весело. Весело по-настоящему, без прикрас, и я уже могу не идти пить с девочками в бар, потому что мне стало во много раз лучше и легче. Даже закрыла диалог с Джиёном, потому что он показался каким-то глупым, ненастоящим и не стоящим моего внимания и траты времени. Я выросла. Наверное в скобочках, конечно, никто не отменял, но я надеялась, что на этот раз совершенно не врала себе.       — Да и поделом ему!       — А я бы сходила в клуб потусить, — сказала Чеён внезапно. — Только нам надо быть осторожными, вы об этом помните?       — Деньги заткнут всех. Вызывай менеджера и телохранителей, — Лиса кивнула Джису, а та, не небезвольная, а с улыбкой до ушей и счастьем, что опускалось со лба до самых губ, набрала нужные номера. За нами же оставалось одеться и накраситься.       Тряпки всегда были в нашем гардеробе, и мы оделись весьма со вкусом, как надо, и накрасились на скорую руку, помня, как визажисты выделяли нам выигрышные стороны и скрывали некрасивые. Сентябрь был тёплым, а потому мы вышли, как элитные проститутки, в коротких платьях и нырнули по машинам в предвкушении увлекательного времяпрепровождения. Никто не надеялся себе кого-то «подцепить», но Лиса говорила, что в одной из VIP-кабинок её будет ждать Канпимук, а мы вполне можем пообщаться с другими парнями из группы. Чеён решила сразу увлечься именно Джексоном, который ей понравился как-то на премии, а Джису ушла к бару вместе с Джебомом и Джинёном, я же осталась совершенно одна… ну, как сказать, не совсем одна: рядом оставался в меру пьяный и болтливый Югём, а ещё где-то на заднем плане сновали Ёнджэ и Марк.       — Выпьем, нуна? — предложил Югём, улыбаясь. Он был помладше меня, и я испытывала лёгкое смущение, в особенности когда соглашалась, чтобы он заказал мне пина коладу и вместе с тем что-то сладкое на закуску. — Ну что, как проходят дни? Начала с кем-то встречаться?       Все в индустрии друг с другом встречаются, и это не было ни для кого секретом, кто-то тайно женился и даже рожал детей, но я не хотела, чтобы это случилось со мной в том числе. Югём спокойно говорил об этом, потому что мы были косвенно знакомы и даже пили как-то вместе на одной из вечеринок, закрепив дружбу, но без Лисы особо не общались. Видимо, у Кима было деловое предложение, и я готова была его выслушать, но не соглашаться ни под каким соусом — я знаю, куда идут такие предложения, откуда они исходят и как надо поступать, когда их слишком агрессивно навязывают. А может, Югём просто хотел вежливо поинтересоваться, есть ли рядом со мной человек, который разделяет мои заботы и ночные кошмары.       — Зачем мне встречаться с кем-то, если мне неплохо и одной? — я не успела допить коктейль, как передо мной опустился второй бокал — на этот раз с мохито. — Достаточно, не плати за меня. Честно — я пока не вижу смысла в отношениях. Вся эта работа здорово выматывает, а если появятся отношения, это окончательно меня испортит.       — Даже не избалует? — Югём ласково улыбнулся. По слухам, он был вполне неплохим парнем, да и в принципе многие говорили, что GOT7 не просто хорошие — отличные люди, которые могут быть с тобой на одной волне и поддержать, когда надо. — Странные у тебя были отношения, Дженни, если отношения тебя портили.       Я допила пина коладу и принялась за мохито, понимая, что ещё пара коктейлей — и я захмелею, и, видимо, Югём этого добивался, но мне удалось сбросить с себя небольшую пелену его очарования и посмотреть трезво на всё, что сейчас творилось. Меня спаивали, возможно, желая, чтобы между нами что-то произошло, а может, Ким просто хотел, чтобы я расслабилась и ни о чём не думала. Чеён уже была навеселе, распевала какие-то песни вместе с Джексоном, а Джису с восторгом слушала какой-то длинный рассказ Джинёна; Лисы же я не видела нигде, потому хотелось как можно скорее её найти, чтобы сказать, что пора уже ехать домой. Меня начала крыть тревожность, пускай мы были в относительной безопасности, и я просто не хотела, чтобы всё повторилось, как в клубе, когда мы были там с Сынри. Закружилась голова, но я вновь пригубила мохито, решив наконец-то ответить на вопрос Югёма:       — Каждую девушку портят отношения, когда к ней относятся как к королеве. А теперь сам реши, как ко мне относились и насколько хорошими были мои отношения. А я пойду искать Лису. Мне тревожно, что её нет рядом.       — Не ходи, — Ким схватил меня за запястье, — они явно не просто так одни в той кабинке. Понимаешь, они давно не виделись. Соскучились. Дай им побыть наедине.       — Сексом занимаются, что ли?       — Не исключено. Поверь, Бэм скучал по ней, а она по нему. Так что дай им насладиться друг другом. Просто… Побудь со мной, нуна, хорошо?       Бар, в котором мы находились, был для тех, кто относился к элите, и в нём можно было встретить много айдолов и актёров, и потому можно было говорить спокойно — свои не выдадут чужие секреты, попав тем самым под удар, да и я была странно расслаблена, потому и не сопротивлялась, когда Югём сжал моё запястье. Я даже забыла о том, что Джиён ждал ответа на моё сообщение, явно ходил из угла в угол и хотел меня за такое непослушание отшлёпать, но мне стало на него резко всё равно. Отключился мозг, включилось моё женское естество, которое пускай и могло прийти с определённой проблемой к Мино, с которым мы вроде как дружили, но он до сих пор хотел меня. Говорил: «Манишь, как магнит», и я всех ведь манила, не только Сона, который вдыхал запах моих волос и возбуждался, но и немного пьяного Югёма, что переплёл мои пальцы со своими.       — Мне кажется, нам вместе стоит отведать рамён, — прошептал он куда-то мне в ухо, и всем стало ясно, что он от меня далеко не уйдёт. Но не стоило ему так близко ко мне сидеть, потому что я лично к этому парню не испытывала ровным счётом ничего и не хотела, чтобы он как-то обиделся на мою холодность. — Хочу тебя, Дженни Ким. Ты хороша собой, а ещё Чонин-хён как-то мне сказал, какая ты в постели. Сказал, что ты необузданная. Я умею таких, как ты, приручать, потом ещё и ещё просят. Хочешь?       — Кому важен секс, тот его и получает часто, а кто хочет любви, тот добивается никак не двумя бокалами коктейлей, — я ухмыльнулась, уворачиваясь от поцелуя. — Надо ли оно тебе? Нет, не надо. И мне тоже, — не сумев поцеловать моё лицо, Югём перешёл на руки, и я не смогла их выдернуть. — Успокойся, Ким Югём, я не та, что тебе нужна, и не отдамся за коктейли. Я предпочитаю сначала влюбиться, а потом упасть в постель. А ты и без влюблённости какой-никакой, кажется, можешь себя завести.       — Когда рядом такая женщина, тем более популярная в индустрии, ставки высоки.       — Значит, ты гонишься за популярностью? — я проглотила остатки коктейля и встала из-за столика. — Прости, я не твой вариант. Попрошу Лису дать мне номер твоей карты — переведу за коктейли. Спасибо, что угостил. А, и передай привет новой девчачьей группе, которые явно возьмут новичков года — у них неплохое начало, хороший старт, но надо чуть-чуть поднажать, чтобы завоевать сердца. А так, я уверена, у них всё получится.       И я растворилась в толпе, поддаваясь ритму и внутреннему жару, который бы не потушил ни единый мужчина. Я расщеплялась на атомы в песнях, смеялась со знакомыми, которые меня узнавали, закружилась в танце с Лисой, от которой пахло сексом, и я не стала подносить лицо к её губам, так как знала, что кончили ей именно в рот. Мы образовали с девочками, весёлыми, пьяными, малый круг по интересам, топтали каблуками пол и гладили друг друга по волосам, будто лесные нимфы вышли на поляну и стали резвиться, дарить свою силу природе и людям. Правда, под конец вечера у меня всё же сломался каблук, а Джису умудрилась рухнуть без чувств в руки Югёма, но нас без риска для самих себя и окружающих погрузили в машины и отправили домой. Я лишь улыбнулась макнэ мужской группы, благодаря его за помощь и поддержку, и нырнула внутрь вслед за девочками. Мы немного побывали в других шкурах, немного порезвились и повеселились, выпили и провели время с замечательными парнями. Что ещё надо для счастья? Ничего.       Только сообщение от Джиёна с текстом «Я скоро вернусь из армии и первым делом приду к тебе» настораживало. Для кого-то это бы звучало многообещающе, для меня же — пугающе, потому я и оглядывалась, когда мы поднимались по лестнице домой, а потом и вовсе рухнула на кровать, чувствуя, как тяжелеет сознание. Но сквозь дрёму всё равно написала предательское «Я жду тебя», будто бы ждала по-настоящему и очень хотела его видеть. Потаённые желания всегда выходят против воли, и я не знала, насколько счастлив был Джиён, когда я ему это прислала. Я да жду. Я да хочу его видеть. Телефон Дженни Ким точно не украли?       Точно не украли, потому что наутро я удалила это сообщение у нас обоих с чётким осознанием, что такое я обещать ему точно не могу. Я не его девушка, чтобы ждать из армии, не его возлюбленная и уж точно не вариант для одноразового перепихона с ним, как только случится дембель. Я вариант на подольше да покрепче, но не все понимают ценность, когда девушка готова пожертвовать ради парня своей карьерой, местом в обществе и здоровьем для рождения ребёнка. И кто-то говорит, что это мужчина в браке страдает — бедный, испытывает постоянный стресс и не может об этом сказать жене, которая постоянно ему будет мозг делать. Бедные здесь женщины, которые в глазах собственных мужей «потеряли всю свою красоту и очарование», вынуждены мириться с изменами и проглатывать все обиды и усталость, потому что с одной стороны — ребёнок и забота о нём, с другой стороны — домашний быт, выполняемый через слёзы, а с третьей — муж, которого коллега выслушала и поддержала, а ты, зараза такая, неспособна даже на такую малость. А тебя саму кто выслушает? А тебя саму кто обнимет и скажет, что всё обязательно пройдёт? Ребёнок? Он не поймёт. Родители? Ты уже не в их семье. Муж? Да он, видимо, только и изменять при первой возможности может. Подруги? Все растерялись за период декрета.       И порой я говорю богу спасибо за то, что он оставил меня пустоцветом. Да, первое время я не могла с этим смириться и плакала, а потом поняла, что не хочу детей. Мне их противопоказано заводить. Так что хоть кончай в меня, хоть не кончай — результат будет один, ребёнок не появится.       Спасибо, что однажды мне хватило сил это выдержать, а потом я привыкла к тому, что у меня никогда не будет детей. Потому что я им ничего не дам и только лишь наврежу. Лучше один раз это понять, чем сто раз пробовать, плакать и расстраиваться.       Наступала пора премий, когда мы должны были блистать и показывать своим примером, что такое профессионализм и что такое артистизм — этого не хватало новым группам, на которых даже мы смотрели свысока. Но была одна девушка, которая покорила меня и присутствием на сцене, и своим талантом, и песней… Пускай пока одной, которая ничего особо не решает, но я уже чувствовала, что кукольные глаза Чон Соми заставят всех гореть в экстазе, а меня саму буквально влюбиться в неё. Она была яркой, красивой, талантливой, и я знала, что её раскроют не только как куклу Барби, в которую её в будущем захотят превратить, потому что пропорции для этого были идеальными, но и как личность, самую настоящую, неприкрытую. Она была именно личностью: яркой, своеобразной, и никто не мог упрекнуть меня в том, что, показывая любовь к ней, я лукавила. Я действительно её любила — это была младшая сестра на замену Ахён, боевая подруга и верный товарищ, к которому подходишь с любовью и уходишь в ещё более влюблённом состоянии, будто бы тебя окатили радужной волной.       Чон Соми слишком много раз пыталась построить карьеру, и я очень надеялась, что дочернее агентство YG поможет раскрыть все её таланты как соло-исполнительницы для молодёжи, голосом которой она станет. Жаль, что не все в будущем станут голосами, которые будут звучать вечно. Жаль, что многие забудутся, как упадут с Олимпа. Жаль, что не все вечны и каждая жизнь имеет срок годности — от рождения и до забвения, причём забвение не всегда означает смерть. Забвение — оно глубже. Если ты умираешь, о тебе помнят хотя бы родственники. Потому что если ты в забвении, о тебе не помнит никто.       А тем временем приближалось Рождество. В нашей маленькой квартирке в общежитии было не протолкнуться, и все чувствовали напряжение, которое можно было разрезать ножами и прокалывать ножницами. В преддверии две тысячи двадцатого года название агентства не сходило с первых строчек полос газет и новостных порталов. Сынри постоянно давал показания и обвинялся во всех смертных грехах, к нему приплели и директора агентства. Чеён боялась, что через Ханбина дойдут до неё самой, тряслась до сих пор, но одногруппники парня говорили, что будет для неё самой лучше, если она как можно скорее забудет об этом кошмаре длиной во много лет. Но как забыть? Ханбин — львиная доля жизни Чеён.       Но я почему-то была уверена, что Пак справится со всеми преградами на пути к счастью.       Лиса обнималась с Канпимуком, с которым у них наконец-то совпали даты отдыха, на заднем плане где-то даже маячил Югём. Манобан сказала, что я ему тогда, в баре, понравилась, и он бы хотел за мной поухаживать, но я решительно от всего отказывалась и даже подливала самой себе безалкогольное вино. Решили, что на этот год никто напиваться не будет — потом оторвёмся, а пока надо вести себя прилично. Джису выглядела бледной тенью, потому что Сын Хён предпочитал не говорить о своих проблемах, пускай их отношения, хрупкие и невесомые, сохранились и они даже пару раз за то время, что пошли обвинения и скандалы, виделись. Понятно, ей было больно, понятно, она хотела быть с ним, но он хотел быть с ней только в радости, но не в болезни, и в богатстве, но не в нищете. Он не хотел, чтобы она видела его слабым. Ему нужно было всегда оставаться сильным, чтобы он мог показать, кто здесь самый крутой человек.       Но Джису была крута тем, что по-настоящему ждала и по-настоящему надеялась, что всё наладится. Умница, которая хочет сберечь своё счастье. Она знает ему цену и знает, что от жизни хочет — себя и Ли Сын Хёна в роли мужа и жены, тотальное счастье и много детей в богатом красивом доме. Но реальность такова, что всем всё равно на желания простых девушек — если хотят утопить неугодного айдола, они утопят, удавят и ещё сверху надругаются. А если у него есть девушка, то ко дну вместе с ним пойдёт, разорвётся на несколько течений, распарится на все шрамы и вернётся в один кусок мяса без нервов и с вырыданными глазами. Жизнь ломает сильных тоже, делает их слабыми и несамостоятельными, но тем не менее такие люди из праха восстают, как фениксы, и гордо воспаряют в небеса.       — Давайте выпьем за то, чтобы у всех всё было хорошо, — сказала Чеён. — Чтобы всё плохое закончилось, всё хорошее началось, а также чтобы не было ни у кого сомнений насчёт будущего. Плохих людей отпускаем, хороших принимаем. Плохие события переживаем, хорошим радуемся.       — Я только поддержать могу, — хохотнул Джунэ. — К нашим девочкам из компании добавилась Чон Соми, — девушка отсалютовала бокалом и улыбнулась, — и кажется, что мир только из-за этого повернулся на сто восемьдесят градусов. У нас всегда так весело, поверь. Присоединяйся к каждому празднику, если расписание позволяет.       — С удовольствием, — отозвалась девушка.       И для меня то Рождество было как в тумане — в руках были пионы, которые Джиён прислал мне курьером пару часов назад, а в телефоне его непрочитанное сообщение «Получила?» Да, получила, и да, не могу поставить в воду, потому что придётся отойти, а следом кто-то увяжется и не даст насладиться цветами. Да, Соми подбегала, нюхала бархатные лепестки и спрашивала: «Это от поклонника?» Нет, это от кумира, который просверлил дыру в моём сердце, как делают стоматологи, прежде чем сказать, что они ошиблись в месте сверления. А потом по новой. По накатанной.       — Блядь, — прошептала я, когда фарс с тостами закончился, — я несу водку. Я хочу, чтобы Плохой Санта отодрал меня у ёлки, потому что продержаться весь год без секса — это не про меня.       — Кто тут говорит про водку и секс? — возник Югём и подал мне фляжку. И была бы я умнее, то не пила бы, потому что пойло оказалось слишком крепким, я сморщилась и начала кашлять.       — Боже, не думай, что тебе из-за этого что-то перепадёт, — сказала я, вытерев губы и до сих пор чувствуя вкус перца на них. А цветы пионов увядали в моих руках, прося воды. — Ну и пойло…       Хорошо быть не до конца правильной и не до конца праведной. Хорошо, когда мы уже выбросили весь фарс и стали просто откровенно пить, потому что год был продуктивным, тяжёлым и для всех выматывающим. Неудивительно, что Лиса заняла комнату с Канпимуком, Джису вышла в подъезд поговорить с Сынри по телефону, а Чеён танцевала так, будто в ней нет души и вся она погибла под завалами. Неудивительно, что и я ответила на прикосновения Югёма, но в пылу всего он лишь снял с меня трусы и прошёлся языком по клитору и промежности, целуя, всасывая в себя, грязно чавкая и наслаждаясь, разводя мои бёдра в стороны и кусая их, но не оставляя после себя ни следа. Это краткое увлечение, временное, он совал в меня пальцы и ублажал языком до того момента, как я кончила, наконец-то вцепившись в стиральную машину и запрокинув голову. Мой стон потонул в череде битов, что содрогали стены, а финальная просьба Югёма — отсосать ему, не была выполнена.       Совсем скоро начнётся две тысячи двадцатый — карантин, локдаун и ощущение депрессии накроет весь мир. А ещё вернётся из армии Джиён. Джиён, которому нужно было не только моё тело, но и, оказывается, моя душа, которая с ним почему-то начала расцветать.