Дочь кипариса

      «Девочки, я дебютирую сольно!» — написала в общий чат, когда цвёл апрель, Лиса, приправив сообщение большим количеством смеющихся и краснеющих смайликов. Джису отправила большой палец вверх, я лайкнула текст, а Чеён оставила слова без внимания.       «И когда дебют?» — решила поддержать разговор я, понимая, что это тухлый номер — никто всё равно не станет писать что-то в ответ, лишь бы похвалить Лису и сказать ей, что она молодец. Даже Джису. Лишь поначалу она была нашей мамой, только до Сынри она умела поддерживать. А сейчас в ней всё сломано, как в кукле, которая не может шевелить ручками и ножками, и она даже не в состоянии хоть как-то поддерживать диалог. Кто скажет, что раньше она была менее серьёзной и более жизнерадостной, тот застал золотые годы Ким Джису, когда она ещё надеялась, что будет счастлива. А потом она поняла — счастья нет. Есть работа, опущенные руки и отсутствие блеска в глазах. Уже потом и всё остальное: вялые движения, натянутая улыбка и слёзы, как по будильнику, в шесть часов утра и в восемь вечера. Мы не осознали в момент слома, что она сломалась, думали, это пережить будет легче. Но в итоге оказалось, что ничего легче не станет.       Лиса, как оказалось, сама написала все треки, как и Чеён к своему сингл-альбому, только они не пылились долго на полках агентства, а написались прямо в студии, в порыве вдохновения. Девушка показала продюсеру тексты, он их одобрил, а потом сказал, что строчки надо немного дополнить, скомпоновать и попытаться сделать один из треков более вирусным, чтобы он стал популярным в тиктоке. Говорили, что продвижение в том приложении сейчас играет ключевую роль, что там возможно буквально всё, что только захочется: и большие продажи, и успех. Вот так и получилось, что мы стали работать на аудиторию подростков, привыкших к клиповому мышлению, коротким трекам и отточенному визуалу, потому что иначе ничто не привлечёт их внимание. Я мысленно поблагодарила то время, когда не надо было выкладывать ничего в тиктоке, чтобы стать знаменитым, тебя звали на радио, альбомы продавались — и все были в курсе, кто такие BlackPink! Всё изменилось, всё поменялось благодаря ковиду.       И кажется, даже наша популярность и мнимое участие фанатов в нашей деятельности лопались, словно мыльные пузыри, разбрызгивая пену по всем частям света. Все знали: чтобы быть популярными, надо платить за ботов, которые накручивают просмотры и лайки. Только по комментариям видно, что живых людей в интернете осталась горстка, да и та недовольна любым контентом, что мы предоставляем.       «Я так счастлива!» — новое сообщение от Лисы, и я устало перевернула телефон экраном вниз, расслабляясь в объятиях Джиёна.       Он решил устроить мне перед очередной затяжной поездкой свидание, призванное меня расслабить и успокоить. Говорил, что я в последнее время взвинченная, практически ненормальная, и мне бы, по-хорошему, заняться новым хобби, пройтись по магазинам и порадовать себя, но у меня стоял какой-то мысленный блок на то, чтобы тратиться. Намного проще было довериться Джиёну, и он не подкачал: ванна, полная ароматной пены, благовония и бутылка хорошего охлаждённого до нужной температуры вина, которое грело сейчас нас изнутри. Квон прикоснулся губами к моему обнажённому плечу — он давно так не делал, и потому подобные прикосновения ощущались на коже ярче, чем вбивание татуировки. Я чуть отогнула шею, и губы скользнули вверх по ней, растворяя меня в нежности и ласке. Джиён слегка обхватил мою грудь ладонью, смял пальцами сосок, оттянул его и отпустил, дразня, щекоча, заставляя изнывать и всячески выводя из терпения. Он нечасто стал бывать дома, нечасто был в моей постели, но другими женщинами от него не пахло — просто у нас не хватало времени, чтобы провести его в близости, и показалось, что сейчас наступил тот самый момент, когда я и он хотят одного и того же.       — Дженни, я люблю тебя, — прошептал он мне на ухо и переплёл наши пальцы. — Больше всего на свете. Больше мира, солнца и любой погоды.       — А я люблю тебя просто так, — сказала я, — и я не мыслю себя без тебя.       Клятвы, слова, бессмысленные переживания. Он рядом — и мир хорош, без нареканий, без ужаса и без постоянного чувства усталости. Мира не существовало без Джиёна, мира не существовало без меня. Мы были как единое целое, как неделимое, как нечто, что не разорвать и не разрезать самыми острыми ножницами. Мы уже могли называться супругами, потому что прожили вместе слишком многое и очень долго и знаем всё друг о друге.       Джиён перенёс меня на кровать после ванны, целуя, лаская, а мне хотелось от него не ласки, а огненной страсти. Я и намекнула ему быть чуть грубее со мной, совсем чуть-чуть добавить пламени, и он сделал это. Язык прошёлся по соскам, потом по ним же пробежались зубы, оттягивая, вырывая клоками возбуждение глубоко в животе, а пальцы скользнули по бедру, дразня клитор, хватая мокрые половые губы и будто пытаясь их склеить между собой. Но всё же я сопротивлялась этому, и потому, проведя языком дорожку по моей груди, животу и бедру, Джиён жадно приник к моему клитору, губами посасывая его, а языком слегка-слегка обводя нежную окружность. Возбуждение всё нарастало, и Квон подключил пальцы, скользя ими внутри меня свободно, но не забывая о чувствительных точках. Меня прошибло током, я готова была кончить от его ласк, но мужчина вынул из меня пальцы и слегка поцеловал влагалище, а потом, хитро улыбнувшись, достал из комода, что у нас располагался рядом с кроватью, пачку презервативов.       — Рассказывай, что ты хочешь сегодня, — проговорил он, разрывая коробку, а затем и упаковку. Презерватив он раскатал быстро и ловко, но всё время смотрел только на меня, потому что я одна была ему приятна. — Я сверху? Или ты?       — Мне это неважно, ты же знаешь, — я чуть развела бёдра, но этого делать было необязательно — Джиён ловко перевернул меня на бок, пристраиваясь сзади, и член скользнул между вдруг сомкнувшихся бёдер, утыкаясь прямо в клитор.       — Тогда я сделаю всё, чтобы ты получила удовольствие.       Он приподнял моё бедро и толкнулся сам в меня, на секунду выжимая кислород. Потом он опустил мою ногу и накрыл ладонью одну из моих грудей, лаская и пощипывая. Двигался он медленно, возбуждая меня каждый раз, как только его член оказывался полностью во мне, и я потерялась в стонах и оголившемся желании, растерялась, как девушка, до этого не знавшая мужчину, и, когда Джиён начал меня стимулировать, окончательно поняла, что кончаю. Бёдра сжались, внутри всё тоже, а потом оргазм затопил меня так, что я вцепилась ногтями в простыню, чувствуя неласковый укус в плечо, и сдавленно застонала. Джиён всё это время не прекращал двигаться, а потом замычал мне в затылок, входя в меня до конца и кончая. Я чувствовала, как дёргался его член, как он совершал последние рывки и целовал меня так, будто рассыпал по коже рыжие веснушки. Мы некоторое время так и лежали — обессиленные, понявшие, насколько сильно друг друга любим, а потом Квон тихонько скользнул из меня, переворачивая к себе, и переплёл наши тела, отдыхая. Он уткнулся носом мне в грудь, я гладила его волосы, прикрыв глаза, наслаждаясь негой, которая меня накрыла после полученного удовольствия.       Люди нежны, трогательны и подвергнуты опасности, когда так лежат. Их проще задеть за живое, обидеть или же принудить к чему-то. Мама не знала, что я сейчас в таком состоянии, когда звонила мне на мобильный, который я оставила в ванной, и с чувством, что должна ответить, я и поплелась по коридору, надеясь, что это спам и мне не придётся перезванивать и хоть как-то контактировать с людьми в ближайшую пару часов. Мне ещё предстояло проводить Джиёна, который скользнёт из квартиры, страстно меня поцеловав, и улетит вновь на неделю или всего лишь на несколько дней, но разлука будет слишком долгой, больной, и потому я без сил свалюсь на кровать и буду спать до того момента, как придётся ехать в агентство.       Конечно же, мама уже обо всём знала. Знала, что предебютный состав группы, в которой Ахён выступает как центр, уже есть. Знала, что я как-то могу через совет директоров повлиять на то, что она дебютирует скорее, и очень хотела, чтобы и вторая дочка тоже стала звездой. Только звездой за счёт кого? За счёт старшей сестры, на которую можно вовремя надавить? Или же за счёт связей, возможно, в самом агентстве? Конечно же, мама выбрала меня как лёгкую мишень, потому что мне не надо заносить деньги и много времени проговаривать, насколько Чон Ахён талантлива. Мною же просто можно манипулировать: говорить, что я получу внимание от мамы, стану для неё самой любимой дочерью, она будет гордиться мною, лишь бы я продвинула сестру.       И это ещё хорошо, что мама не знала, что мой парень состоял в совете директоров и мог вполне себе прямо повлиять на решение о любом дебюте, камбэке или же расформировании и увольнении. Была бы я более плохим человеком, чем есть на самом деле, наверно, я бы попросила Джиёна повлиять на совет, чтобы они в принципе избавились от Ахён, но перед этим окончательно бы её затравила и заставила усомниться в собственных навыках. Я ведь видела записи её тренировок что вокала, что рэпа, что танцев, — она отличалась талантом от всех других девушек, что так же давно в агентстве, что и она, выкладывалась на все двести процентов, но если, когда мы были ещё предебютными BlackPink, в нас изначально вкладывали сексуальность и свободу, то в последующие поколения перестали вкладывать агрессию на грани с желанием. Группы стали более невинными, концепты более вылизанными, отвечающими стандартам нынешнего поколения, где все почему-то стали резко печься о детской невинности.       И я могла сказать точно — когда Ахён дебютирует, у них не будет никакой ауры сексуальности до тех пор, пока каждая из девушек не станет совершеннолетней.       — Да, мам? — спросила я таким тоном, чтобы она точно поняла, что я не могу говорить. К сожалению, чувство такта у моей матери умерло в тот момент, как только она вылезла из моей бабушки, которую я никогда не знала.       — Дженни-я, привет, — неужели она соизволила со мной поздороваться хоть раз в жизни? Хоть дату красным цветом в календаре отмечай. — Как ты, как дела? — после таких слов действительно пора задумываться о том, что она всё же меня любит. Но я не позволила неге после секса с Джиёном перечеркнуть все мои отношения с матерью, которые были не особо здоровыми. Я слишком долго её не видела, слишком долго не жила с ней под одной крышей, чтобы расслабляться и говорить себе, что я смогу вынести хоть пять минут телефонного диалога, где она будет лебезить, а потом взорвётся, как только услышит «нет». — Я хотела поговорить с тобой об Ахён…       Мама до сих пор не простила мне того момента, когда я довела младшую сестру-фанатку до истерики грубыми словами. Я сознательно её задела, сознательно сделала больно, лишь бы вывести мать на эмоции, потому что она погрязла в собственной лжи, забыла, что я тоже дочка, давно лишённая ласки и тепла, и как бы я ни старалась не унывать, всё равно мне не хватало чего-то материнского, что явно в своё время получила Ахён. Её явно не отправляли куда подальше, когда мама выходила замуж, потом не брали на каникулы из агентства, чтобы немного отдохнуть, и она явно не пустилась до сих пор во все тяжкие, как я, крутя с парнями, выбираясь в клубы и напиваясь до состояния, когда при открытых воротах лезешь через забор и валишься на грязную траву. Ахён была другой — о ней заботились с самого детства, не пихали по интернатам для детей в трудной жизненной ситуации, когда мать лечилась по психбольницам, она не жила в клоповнике, где кругом расползалась плесень пятнами и ползали тараканы. Она изначально родилась в достатке, любви, и для меня было загадкой, почему же мама не съехала окончательно с катушек, как только родила её. Видимо, мужское плечо, возможность опереться на него что-то всё же в жизни решают.       — И о чём? — я сжала руками бортик белой ванны, видя, как белеют в тон акрилу костяшки. Чуть раньше я была счастлива здесь, когда мы с Джиёном обнимались, целовались, а сейчас же мне хотелось расколоть всё помещение, изукрасить его чёрным и разорвать полотно реальности. Разнести все ощущения на полки «до» и «после», и нет, мне было не стыдно, что я испытывала беззащитность и апатию, смешанную со злостью. Мне было неинтересно, что скажет мама про Ахён, что попросит, потому что всё всегда сводится к одному — «помоги ей дебютировать».       Я плохая дочь, плохая сестра, плохой айдол, плохой человек, в конце концов. Я не должна помогать всем, притворяясь, что могу как-то повлиять на агентство. Только мама пока что этого не понимает, ей важен результат, отговорки не приветствуются, и она будет давить до того момента, пока не добьётся того, что я продавлюсь. Но я не продавлюсь, не извинюсь и потом буду мучиться вновь по кругу: я плохая дочь, она хорошая (относительно) мать. Я могу, но не хочу, а она только хочет, хочет и хочет.       — Ты понимаешь, Ахён уже достаточно опытна для того, чтобы дебютировать, — я хмыкнула — нет, она недостаточно опытна, если говорить обо мне, человеке, который был в статусе трейни почти десять лет. — Ей уже пора дебютировать, а то она совсем скоро станет старой для того, чтобы быть королевой старшеклассниц, если ты понимаешь, о чём я говорю, — мой рот так и открылся, я даже осела на махровый коврик у ванны. Мама уже называет Ахён старой? Как у неё вообще повернулся язык сказать такое о собственной младшей дочери? Ей всего пятнадцать, у неё впереди вся жизнь! Никак нельзя такого говорить о ребёнке, который старается, работает… и пускай я не лучший вариант для оправдания Ахён, мне казалось, что я должна за неё заступиться, но не заступилась, как специально — ни ей, ни мне этого не надо. Если я после акта поддержки откажу матери в помощи продвинуть сестру в дебюте, то я резко ниспаду с пьедестала, на который меня возвели. Если же я заступлюсь за сестру, то мать набросится на ни в чём не повинную девочку, которая просто хочет любви и славы. Любое решение этой ситуации выходило мне боком. Любое решений этой ситуации заставило бы нас всех перессориться к чертям собачьим. — Так вот, Дженни-я. Я думаю, благодаря твоей протекции она сможет заручиться поддержкой продюсеров, а также раскрыться с нужной стороны. Можно даже рассмотреть вариант, когда Ахён будет умолять о дебюте через постель, и ты понимаешь, о чём я говорю, — с каждым материнским словом я покрывалась всё больше испариной. Именно в таком состоянии, с замёрзшими ступнями и застывшим взглядом, меня и нашёл уже накинувший на себя халат Джиён. Он закутал меня в халат, который висел на крючке в ванной, и прижал к себе. Он ничего не говорил, но всё абсолютно слышал и, главное, видел, потому что я не могла скрыть собственного состояния и шок от слов матери. — Ты можешь это устроить?       — Мам, а тебе не жалко подкладывать младшую несовершеннолетнюю дочь под кого-то, лишь бы она дебютировала? — проговорила я охрипшим голосом. Сил ругаться уже не было, я негодовала, но не хотела говорить на повышенных тонах, потому что это в любом случае ничего не изменит. Ругань лишь отсрочит наш разговор ещё на недельку, а потом она вернётся и с новыми силами начнёт меня продавливать под себя, не зная, что раз в детстве у неё не получилось меня продавить, то и сейчас подавно не получится. — Она же маленькая! И тебе… как ты спишь после таких мыслей?       — Нормально сплю, Дженни-я, — мне показалось, что это была насмешка — надо мной, над Ахён, над всем миром, и похолодела. Если после таких мыслей она ещё и спит прекрасно, то у меня вопрос: что с этим миром не так? — Ну ты же понимаешь, Ахён пошла в меня и она готова на всё, чтобы дебютировать. А если она готова на всё, то что делать? Пусть перепробует все способы.       Ахён никогда не была и не будет в мать. Ахён более нежная, милая, и, чёрт побери, она более разумная, чем наша матушка. Пошла в собственного отца, который должен стоять за неё горой, но он не стоял, дав матери измываться над обеими дочерями, которые не заслуживают жестокости обе, а не по отдельности. Я некоторое время сидела в объятиях Джиёна неподвижная, как статуя, а потом аккуратно выдохнула в трубку. С психически нестабильными людьми надо говорить осторожно, стараясь не задевать каких-то триггерных точек, и я лишь открыла рот, чтобы начать, как мама решила, что моё молчание — это акт согласия.       — Так вот, поговори с ней, может, у Ахён есть пожелания по дебюту, в общем, выясни у неё всё, а потом найди какого-нибудь падкого на женщин креативного директора — и они пусть побудут некоторое время за закрытыми дверьми. Скажи Ахён, чтобы надела кружево и не сопротивлялась, — меня затошнило — я вспомнила Джису, что, беззащитная, была распластана на столе под Яном Хён Соком. И пускай мы не видели, слава богу, всего процесса, но мы слышали, видели потом побледневшую Джису с трясущимися руками. Она была тогда невинной, с Дживоном только целовалась, не переходя грани, и первый опыт с другим мужчиной ради нас, потому что она старшая, сломал её. Может, поэтому её потянуло «не на тех» мужчин, которые хоть её и любили, но готовы были бросить, а она, дурочка, страдала. Джису была жертвой индустрии, в которой никто не мог быть счастливым, в которой тела были трофеем, а способность не загнуться — высшим умением, которым не каждый обладал. И мама хотела подобной судьбы, скрытой от глаз других людей, для дочери? — Я надеюсь, мы поняли друг друга, Дженни. Ты умная девочка.       — Мам, я не буду тебе в этом помогать, — но она уже сбросила вызов, а мне оставалось лишь в беспомощности прильнуть к шее Джиёна.       Давно, когда мне самой было шестнадцать, я легла под человека, который пообещал мне, что убьёт маму. Жаль, что Джиён своего обещания так и не исполнил, жаль, что он не избавил мир от женщины, которая врала всем и каждому, которая родила двух дочек и не воспитала толком ни одну. Первая одержима местью, вторая одержима славой, пускай это были лишь зачатки одержимости, которая обязательно всплывёт, как только конкуренция в среде трейни станет более ощутимой. Ахён сломает любая попытка как можно скорее дебютировать: и подкладывание под мужчин, и попытка устранить соперниц, и попытка хоть как-то влиться в среду, где правят креативные директора. Она не вольётся — себя потеряет, ко дну пойдёт и ни за что не всплывёт. У меня резко заболело сердце; от такого монстра, как моя мама, нужно избавляться всем миром, она не должна существовать вместе с нами на планете. Она чудовище, злая мачеха, уродливая сводная сестра — и всё в одном отвратительном лице. Это не Ахён жаждет славы, не она мечтает дебютировать и стать королевой, нет, это мама хочет иметь выход в индустрию, где крутятся большие деньги и слава, и раз с первой дочерью такой номер не прошёл, то вторая дочь более покладистая, послушная и больше любит маму.       Это отвратительно.       Я не хочу, чтобы такой человек, как моя мама, жил вместе со мной в одной стране и не думал о том, что завтра она разбогатеет ещё больше.       — Если я скажу, что желаю своей маме смерти, ты мне поверишь? — шепнула я, лбом прижавшись к плечу Джиёна. Он даже не вздрогнул. Много лет назад, когда мы снимались в клипе на песню «Black», я ему сказала практически то же самое. Точнее, просто предложила в обмен на мою девственность убить маму. Он согласился, но не сделал ничего, кроме как действительно занялся со мной сексом впервые в жизни. Сейчас же я спрашивала у него абсолютно другое и понимала, что он ответит согласием. Он знал, что я из тех, кто может убить, дай мне только повод, и я продумаю замечательный план, которого пока не было. Но я знала — мать нужно будет затащить в агентство любой ценой, даже если нервы придётся порвать, а волосам поседеть.       — Я слышал всё, что она говорила, и честно — это отвратительно, — сказал Джиён, — но ещё более отвратительно говорить то, что ты хочешь её убить. Может, просто окончательно разорвать отношения? Это будет полезно и для тебя, и для неё. Вы друг друга губите и не можете никак прийти к одному знаменателю, где обе счастливы.       Может, мой корень проблем, то, что я однажды влюбилась «не в того» и страдала, засыпая в кровати с другими парнями, как раз и был в холодной матери, которая в детстве будто наплывами была в моей жизни? Может, поэтому и получилось так, что в один момент своей жизни я и решила, что будет неплохо избавить мир от этой женщины? Да, скорее всего, так и есть. Родители с самого детства оказывают на нас колоссальное влияние и действие, от их слов зависит, буду ли я счастлива, смогу ли совладать со своими аппетитами и амбициями. Жизнь с матерью научила меня бороться и действовать наперёд, потому что иначе не получилось бы стать той, какая я есть.       — Мы не будем счастливы, если помиримся. Это не тот случай, когда стоит даже думать о подобном. Моя мать — из тех людей, которые не остановятся, пока не продавят под себя. Я такая же. Только ей не удаётся заскучать, когда она сломает человека. А я… Я другая. Я отличаюсь от неё, хоть и подобна. Чёрт, оппа, зачем я тебе это рассказываю? Такое ощущение, что ты знаешь меня намного больше, чем моя мама.       — Я не могу знать тебя больше, чем она. Она знает тебя с рождения, я, по сравнению с ней, даже недолго…       — Оппа, что ты знаешь обо мне? — достаточно резко спросила я, а потом качнулась в сторону, будто от пощёчины — саму себя наказала за то, что подняла на него голос. Не хотела обидеть. — Я… половину своего детства провела в интернатах для детей, у которых родители… ну, скажем так, не исполняют свои обязанности. А как мне исполнилось десять, она отправила меня в Новую Зеландию на несколько лет и даже со мной не общалась. А потом я вообще стала трейни. И вот ты думаешь, что мама… знает меня? Знает о том, кто я такая? Я не удивлюсь, если она читает разные факты обо мне, когда выходит очередное интервью.       — Это звучит ненормально.       — Это моя мама, — выдохнула я, включая воду и забираясь в ванну, чтобы смыть следы после секса и неприятного разговора. — И я не хочу, чтобы Ахён страдала. Да, она меня заменила маме, появилась в тот момент, когда нельзя было, не представили мне её нормально, но она явно не заслуживает такой матери.       Больше в тот день мы не разговаривали о моей семье и уж тем более о матери, которая тоже забыла обо мне на несколько дней. Джиён улетел по делам в Европу, пообещав звонить и писать, если будет время и мы вместе ещё будем бодрствовать, и я надеялась, что он прилетит в то время, когда я не разозлюсь окончательно на целый мир.       — Ты пойдёшь на запись, да? Пойдёшь?       Я решила некоторое время пожить у девочек в своей старой комнате, из которой я мало чего вынесла. Я хотела видеть и, главное, контролировать состояние Джису-онни, может, присмотреться к Чеён, а потом и Лису поддержать. Девочки вели себя обычно, как всегда, ничто не выдавало того, что они нервничают, переживают или же вовсе меня из-за чего-то ненавидят. Как-то даже наоборот, осталась равнодушной только Чеён, что запиралась у себя в комнате и терзала гитару до стёртых пальцев, пока не рождала идеальный для себя звук. Джису тянулась ко мне, открывала рот, будто желая что-то до меня донести, а потом качала головой. Время научило её, что все жалобы будут восприняты как нытьё, и потому она просто уже не могла делиться тем, что её гложет, и просто всё хранила в себе, как в сундучке, который открывался только при наличии ключа. Только этот самый ключ в данный момент покоился на дне океана рядом с самооценкой онни, которая уже просто боялась что-либо рассказывать подругам. «Надеюсь, она его забудет», — говорила, закатывая глаза, Пак. А я и не надеялась. Такие люди, как Джису, не забывают, и сколько бы времени ни проходило, они останутся верны своим идеалам и мечтам, пускай горят огнём ярче, чем все наши желания.       — Конечно поеду, — сказала я, улыбаясь. Лиса чуть ли не запрыгала, хлопая в ладоши. — Собираться?       — Конечно, бери с собой термос чая, или что ты там предпочитаешь, сначала мне надо распеться и дорепетировать — так забавно, представляешь? Я будто бы не смогла правильно отрепетировать, и мне в день записи назначили отработку, понимаешь?! Но они же знают, что я лучшая в рэпе! Знают же, согласись, онни, знают!       — Знают, — хмыкнула я, — только не хотят этого признавать. Но я уверена — ты их порвёшь!       — Да! — подняла кулачок Лиса. — Я покажу им и всей индустрии, что значит связаться с Лалисой Манобан! А ещё знаешь, с кем я буду записывать, а? Знаешь?!       — Не знаю, рассказывай, — вздохнула я. За то время, что Лиса болтала, мы совершили поход до кухни, взяли один из термосов, и я начала его наполнять чаем и сахаром. Конечно, я понимала, что в момент репетиции мне заснуть не удастся, но не стоило думать о том, что меня не коснётся судьба всех артистов, которые буквально вырывают частички сна в перерывах между занятиями музыкой и вокалом.       — С Тэдди Паком-сонбэ! — взвизгнула Лиса так, что пришедшая к нам на кухню Чеён поморщилась. Была бы я менее сдержанной в отношении нашей общей подруги, я бы тоже повторила это движение лицом. — Мы так давно с ним не работали, ух, я предвкушаю, что из материала, который нам дали, мы сделаем шедевр.       — Точнее, он, — сказала Пак, акцентируя внимание на последнем слове. Она налила себе кофе и зевнула. Время было не то чтобы раннее, но мы лишь недавно проснулись и до сих пор лица сохраняли сонливость, которую Чеён пыталась сбить напитками, что однозначно дадут энергию. — Не забывай, что наш вокал — это буквально четверть успеха.       — Но ведь мы тоже молодцы, — сдавленно сказала Лиса. — И я не хочу обесценивать наши с вами старания, мы же все… Молодцы, да?       Лиса искала одобрения, в то время как никто не мог ей его дать. Я чувствовала себя слишком эмоционально загруженной после слов матери, отъезда Джиёна и жизни с девочками в одной квартире — я банально отвыкла от такого количества народу рядом, от того, что надо испытывать что-то большее, чем пустоту в голове и улыбку на лице, ничего не значащую. Добавляло в кастрюлю головной боли и то, что Лиса пыталась добиться от нас внимания, будто бы ей мало внимания СМИ, и равнодушие Чеён, которая если и стала относиться ко мне как к подруге, то к той, которая всегда появляется на заднем плане и достаточно страшненькая.       — Мы молодцы, — сказала я, желая, чтобы своеобразное прошение внимания прекратилось, и Манобан просияла. — Конечно, от продюсера многое зависит, но всё же слушают голос вокалиста, а не указания человека, что всё сводит, на финальной версии трека. Так что… да, идут за нами и нашими голосами.       — Спасибо, Дженни, я знала, что ты меня поддержишь, — младшая прижалась ко мне, а Пак закатила глаза. Видимо, Лиса слишком часто просила внимания, девочки уже устали отдавать энергию, не получая ничего взамен, а я была свежей кровью, которую можно было высосать без вреда для себя. — Ты самая лучшая онни!       Чеён молча ехала спереди, когда Лиса прилегла мне на плечо на заднем сиденье. Для меня, я чувствовала, совсем скоро это общение будет слишком отягощающим, мне придётся перейти в квартиру наверху, чтобы не чувствовать безысходности от Джису, холода от Чеён и внутреннюю истерику Лисы. Ничего плохого не случилось бы, если бы я вернулась прямо сейчас, отказалась присутствовать на записи, но мне не хотелось расстраивать девушку, которая была искренне ко мне привязана. Я чувствовала её пальцы на запястье, волосы, щекочущие шею, и понимала — я не смогу отказаться от неё, от остальных девочек.       Каким бы человеком я ни была, мне хотелось сохранить Лису, — она была самой младшей, той, которую все должны оберегать, лелеять в объятиях и по первому прошению помогать. В итоге получалось, что, пользуясь своим статусом младшей, Лалиса вытягивала из нас всю энергию, которую мы могли пустить на тренировки и на записи. Я ощутила усталость от неё уже на подъезде к агентству, благо девушка сказала, что на репетиции в нашей с Чеён компании не нуждается, и мы, выдохнув, пошли в зал отдыха, чтобы просто посидеть без кишащих рядом ароматов бензина. Чеён вновь заварила себе кофе, предложила его выпить и мне, но я отказалась — голова трещала, словно по ней били маленькими молоточками.       — Теперь ты понимаешь, что изменилось с того момента, как ты переехала? — я подняла хмурые до этого брови и посмотрела на девушку, что села в кресло напротив меня. Чеён закинула ногу на ногу, поправила волосы и выдохнула: видимо, понимала, что я не могу просто взять и отказать Лисе в просьбе побыть с ней немного в объятиях, хотя меня всё это угнетало. — Все стали остро нуждаться во внимании. Всем оно болезненно надо.       — И тебе тоже? — я вздохнула.       — Я получила свою дозу, когда записала альбом, теперь то же самое нужно Лисе. Она перебесится, как только выступит. Поверь, это как наркотик — все выступления, всё это… ты будто бы уже своего сольного дебюта не помнишь, наш общий явно уже забыла, но…       — Я знаю, что ты хочешь сказать. «Дженни, давай ты тоже запишешь альбом, будешь выступать и забудешь обо всём, потому что это лучший способ обрубить лишние эмоции». Со мной так не сработает абсолютно. Ты знаешь, меня будут держать до конца на периферии, чтобы не сбежала, — я хмыкнула. — Или чтобы не перетянула одеяло популярности на себя.       — Да уж, видимо, этого действительно боятся все директора нашего агентства, — хмыкнула Пак и допила кофе. От неё пахло горечью, смешанной с лёгким ароматом сахара, и я прикрыла глаза. Если бы мы с Чеён были в отношениях, то это был бы достаточно токсичный, нездоровый дуэт, который регулярно бы дрался, ненавидел друг друга, но обязательно возвращался, потому что особо вариантов нет, всё скучно и как-то пресно. Не хватает эмоций, чувств, не хватает крика в ночи, разъярённых укусов и пожеланий смерти, которые сменяются клятвами истинной любви. — Честно, ты достаточно популярная, Дженни, и ты ведь осознаёшь это. Не было бы твоей популярности в самом начале нашего дебюта, не было бы слухов о том, что ты ленивая, хотя все видят, как тебе плохо во время выступлений, если ты не пьёшь таблетки, мы бы не стали теми, кто сейчас есть.       — Это звучит так, будто ты признаёшься мне в любви, — заметила я.       — Так и есть, — Чеён пожала плечами и прицельно бросила пустой картонный стаканчик в мусорное ведро. — Я хотела давно извиниться за все слова, что наговорила. Я всегда думала, что самые идеальные отношения из всей группы — у меня, но меня ни разу не звали замуж, из-за меня не плакали мужчины и не возвращались спустя столько времени. Думала, может, у Лисы всё хорошо, но… они уже полгода почти не общаются с Бэмом, заметила? Их отношения идут к концу. А ты… счастлива с человеком, который тебя однажды сломал. И знаешь, я поражаюсь тому, насколько ты сильная. Как ты смогла вообще Квона простить после всего, что он сделал, я не знаю. Наверно, тут нужна самая настоящая сила…       Некоторое время мы молчали. Я не знала, что сказать, как отшутиться, а Чеён, почему-то вмиг ставшая маленькой и слабой, подбирала слова, чтобы продолжить доносить до меня ту мысль, что хотела. Она перебирала собственные пальцы, мысли, что шестерёнками перекручивались в голове, а потом подняла на меня глаза. Мы уже знали, что Лиса идёт за нами вприпрыжку по коридору, потому времени на задушевные разговоры оставалось мало.       — Прости меня за всё, что я сделала, Дженни. Спасибо за твой пример, потому что я бы в некоторые моменты хотела быть тобой. Давай попытаемся стать подругами без того опыта, что имеем, за плечами. Это будет трудно, я уверена, но при этом я понимаю, что это возможно, — Чеён протянула руку, и я потянулась к ней навстречу.       — Давай начнём всё заново.       Мы не станем крепкими подругами, но мы можем попытаться хотя бы держаться друг друга, хотя бы прощать мелкие косяки и не заострять на них внимание. Мы пожали руки, улыбнулись, слегка зажато, будто впервые видимся, и в этот момент в зал отдыха зашла Лиса, нахмуренная, ожидающая, что мы тут в очередной раз поссорились — но нет, мы просто сидели с Пак друг напротив друга, неловко улыбались, будто делились секретами, и Манобан что-то заподозрила, поджимая губы и хитро на нас смотря.       — Ага, делитесь своими предположениями, какие же будут у меня треки, — хмыкнула она, и мы с готовностью кивнули, — что ж! Я согласилась на песню о том, что я богатая стерва, да будь проклят мой язык и моё согласие, хотя меня никто не спрашивал. В любом случае, Тэдди-ним уже ждёт нас, так что мы больше не можем заставлять его ждать. Пойдёмте!       — Пойдёмте, — с готовностью подхватила я.       Мужчина, которого мы давно не видели, ждал нас в студии. Мы почтительно с ним раскланялись, улыбнулись, а потом расселись с Чеён, как зрители. Конечно, Тэдди-ним сразу нам дал несколько инструкций: не отвлекать ни его самого, ни записывающегося артиста, не храпеть, если уснём, и уходить, если что, тихо. Мы всё поняли и приняли — сами знали, что работа предпочтительна в тишине, и потому уселись в отдалении на диван, от которого не будет слышно шёпота. Разговаривать мы особо не планировали, тем более рассказывать какие-либо истории, но хотелось не нарушать покоя и сосредоточенности на работе двух человек, которые явно не хотели нашего вмешательства в запись. Я сама с удовольствием бы поспала, но Пак заставила и смотреть, и слушать.       — А не подозрительно ли то, что она так быстро записывает треки, хотя лишь пару дней назад нам сказала, что дебютирует сольно? — вдруг спросила я у Чеён, что читала в это время пришедшее от Сынджу сообщение. — Неужели треки будут настолько сырыми?       — Лиса та ещё тихушница, если ты не заметила за годы нашего знакомства, — сказала Чеён. — Она явно тренировалась если не с того момента, как я записывалась, то тогда, когда я дебютировала. Так что вполне себе думаю, что сказала она нам всё по факту, чтобы лишний раз не пугать удачу. Ну, ты понимаешь: она зависима от суеверий, хочет, чтобы всё было хорошо, ты не знаешь, но она даже шамана как-то к нам в общежитие приглашала… И на гадания всякие постоянно ходит. Ладно, в любом случае, я знаю, что она хотела дебютировать. Так что давай сосредоточимся на её песнях.       Первым записывали трек «Lalisa» — альбом будет иметь одноимённое название, и мне хотелось, чтобы с первых же нот Лиса убила меня инструменталом, а потом текстом. И, признаться честно, убила наповал. Первым прозвучало интро, и в самом его конце строчки повторялись:

Всё станет ясным, достаточно взглянуть на меня.

Когда стемнеет — засияет розовый свет.

Когда яркий свет разбудит меня,

Я встряхну этот мир.

Как меня зовут?

      Первый припев был как для меня скучным, но интересным по структуре, волшебным по использованию вокала девушки:

Я опустошила голову,

Сожгла все лишние чувства.

Пусть горят, горят, горят.

Я словно шампанское, утолю твою жажду.

Сделай глоток, испей меня до дна.

Да, вознеси меня до небес.

      Но когда начался прехорус, я поняла, что в припеве нас ждёт разнос:

Хочу, чтобы ты поднял тревогу.

Разнеси эту новость по миру, поцелуй меня по имени.

      К сожалению, я ошиблась, потому что прехорус по звучанию был намного интереснее припева, который звучал неинтересно и слишком длинно, потому что повторялся два раза:

Скажи: «Лалиса, люби меня, Лалиса, люби меня».

Позови меня: «Лалиса, люби меня,

Лалиса, люби меня».

Ты же знаешь мой характер.

Чего тебе ещё надо? Я самая громкая в комнате.

      Второй припев звучал намного интереснее первого, потому что там подключались некоторые параллели с её «крутой сценической» жизнью и рэп, с которым она потрясающе справлялась:

Малыш, возьми микрофон, поставь его на динамик.

Сказала же, тебя не слышно, поэтому говори погромче.

Положи его на стерео, все остальные на очень низком уровне.

Я под защитой, словно барьер.

Обещаю, нет никого страшнее,

Чем я, если кто-нибудь придет за моим мужчиной —

Я разберусь с этим, у меня в руке пушка,

Бам-бам-бам! Удар за ударом,

Камешки на моём запястье, поэтому я называю их Флинтстоунами.

      Прехорус и припев повторялись, и я думала, что на этом конец песни, как с песнями Чеён, но Лиса нас действительно удивила. Дальше следовал бридж:

Я просто несравненная, чтобы там ни было —

Ты всё ещё любишь меня.

Тебе надо немного Л-А-Л-И-С-Ы.

Запомни моё имя,

Оно тут прямо перед тобой:

«Люблю тебя. Л-А-Л-И-С-А».

      А после бриджа внезапно последовало не аутро, а третий куплет, а следом за ним и припев:

Ты не можешь разглядеть меня, хоть я и на виду.

От Таиланда до Кореи, а теперь я здесь рву глотки.

Быть величайшей на все времена

уже не просто фантазия.

Чёрно-розовая корона принадлежит нам.

Лалиса, Лалиса, я уверенно стою под этим небом.

Лалиса, Лалиса, Лалиса, они все хотят меня.

Лалиса, Лалиса, Лалиса, поймай меня, если сможешь.

Лалиса, Лалиса, Лалиса, Лалиса, Лалиса.

      — Как вам песня, девочки? — взвизгнула Лиса, выскакивая из звукозаписывающей кабинки. У неё явно повысилось настроение, и я внезапно поняла, что такая песня, такое её исполнение нам всем, кроме Манобан, и не вытянуть. Это был гимн ей. Это была любовь, концентрированная, ничем не разбавленная, и я внезапно подскочила к нашей своеобразной тихоне, обняла её что есть сил и улыбнулась.       — Это было великолепно! — немного покривила душой, но, кажется, оно того стоило — девушка сжала меня в объятиях и широко улыбнулась — я почувствовала это плечом, в которое она уткнулась. — Если эта песня настолько хороша, то какова вторая?       — Вторая ещё больший восторг, — девушка схватила меня за запястья и практически запрыгала возле, а потом выдохнула и под смех Тэдди-нима направилась в кабинку. — Я вам обещаю, вам понравится! А как только увидите хореографию, поймёте, почему я выбрала её.       — Точнее, её тебе написали, — хмыкнул продюсер.       — Об этом мы умолчим, — хмыкнула Лиса и нацепила наушники. — Я полностью готова!       И дальше следовала запись культового, не побоюсь этого слова, трека «Money», который не отпустил тикток даже спустя много лет. Настолько он пришёлся аудитории по сердцу, и я понимала, почему. Он действительно великолепен. И ведь начиналось всё просто с первого куплета:

Вот и настал конец месяца и этой недели.

Я потрачу все деньги, всё на себя, ага.

Я сама себе даю чаевые и на себя же их трачу.

Буду сорить ими, как мусором, и засорю себя.

      Рефрен заставил меня начать барабанить пальцами по ручкам кресла, и Чеён, заметив мою активность, кивнула еле-еле, будто бы не хотела отвлекать девушку, которая самозабвенно зачитывала текст:

Проверяю, проверяю, проверяю, проверяю эти деньжата.

Они все на моём счету.

Тебе такие цифры не светят.

Сучка, я танцую за бабло,

Только что заработала ещё одну сотню.

Когда в магазине говорят: «Распишитесь» —

Я оставляю автограф.

      Предприпев заставил меня задуматься о словах Чеён: будто бы давно она говорила, мол, Лиса, не соглашайся петь песни о том, что ты — богатая стерва, публика ведь поверит в это. И я поняла — после таких слов фанаты действительно примут всё за чистую монету, монету, что испробуют на зуб, а потом скажут, что она на сто процентов состоит из чистого золота:

Доллары, доллары.

Глянь, они падают на меня с неба.

Обожаю это чувство.

Доллары, доллары.

Они все продолжают сыпаться на меня.

Обожаю это чувство.

      Припев оставил меньше эмоций, чем всё остальное, что было записано, но я практически физически чувствовала, как же Лиса кайфовала от звука, слов, и потому проникалась так, что у меня вставали крохотные волоски по всему телу:

Я пришла сюда потратить деньги, спустить все деньжата.

Трачу всё бабло, эта зелень такая вкусная, ага.

Тверкаю, тверкаю, когда покупаю, что приглянулось.

Доллары, доллары сыпятся на мою задницу сегодня.

      Начался второй припев, и я поняла, как будет со стороны выглядеть любое выступление Лисы с этой песней — все будут смотреть и, раскрыв глаза, внимать каждому её слову, будто бы она — царица, неподчинение которой карается смертью. Я хмыкнула. Если Лиса — королева Таиланда, то мы — иностранные дипломаты, которые очень жаждут объединения с этой загадочной страной:

Всем замолчать.

Слушайте, что говорят мои деньги.

Трачу, как хочу.

Да, все поняли, о чём я.

Когда они видят зелень, это означает — «вперёд».

Дай мне то, чего я, чёрт возьми, желаю.

Дай мне то, чего я, чёрт возьми, хочу.

      Рефрен, предприпев и припев с повторением строк «Трачу всё бабло, спускаю все свои деньги. Трачу всё бабло, эта зелень такая вкусная, ага». Но при этом песня не перенагруженная, она не бьющая по ушам, она, наоборот, вызывала всё самое хорошее, что есть, а прекрасное аутро лишь дополняло её:

Мои деньги растут, деньги — мой выбор.

На мне туфли Celine, иду по головам,

Мои деньги всем заправляют.

Мои деньги растут, деньги — мой выбор.

Смотри, как мои воны, иены и доллары сыплются на тебя, тебя, тебя.

Сыплются на тебя,

Сыплются на тебя.

      Я не могла сдержать эмоций и уже просто трясла Чеён за руки, вынуждая смотреть на рождение легенды, на рождение той Лисы, которую знают все. Она стала дерзкой, горячей и желанной только после своего дебюта, когда появились огромные контракты, когда стало понятно, что она — новая дива. И я не могла сказать, что она плоха, не могла сказать, что она не должна быть популярной, нет. Лиса обязана просто быть популярной, потому что её характер, её харизма заточены под признание. Я могла видеть звёзд — и мне бы с таким талантом в промоутеры, но я не смогла бы работать с, так сказать, низшими чинами, смотреть на подростков, полных мечт и желаний, а потом убегать в свою нору и доедать вчерашний рамён. Нет! Я чувствовала комфорт и удовлетворение от того, что видела, как Лиса сияет, и потому для меня было вопросом времени, когда её сольник побьёт рекорд Розэ, а потом и перегонит его. Это нормально — соперничество в нашей индустрии. А соперничество в группе — это более пикантная перчинка, которой не каждый может пользоваться.       — Я впервые видела, чтобы Дженни смотрела хоть на кого-то, кроме Джиёна, с таким обожанием, — сказала Пак и поцеловала нашу макнэ в щёку. — Детка, ты просто великолепна. Если ты не станешь сольно звездой, то обращайся к мамочке Розэ — она оплатит всё тебе.       — Это намёк на то, что у меня уже есть спонсор? — промурлыкала Лиса под смешок Тэдди-нима.       — Нет, это просто слова, — фыркнула Пак. — И вообще, когда ты нас на съёмки клипов позовёшь? Или клипа? Я что-то не слышала от тебя абсолютно никакой информации о том, будут ли вообще у тебя видео.       — А, ну, — Лиса почесала затылок, — будут. Только один клип будет прям… ну, клип, серьёзный, классный. Это на трек «Lalisa», снимать будем в павильоне. А второй — это как перфоманс-видео, точнее, это оно и есть, просто я сомневаюсь, что оно вам будет интересно. Просто танец с подтанцовкой в двух разных локациях, ничего интересного.       — А я приду обязательно, — произнесла Пак. — Нам всё равно учить нужно твои танцы для челленджей. Надо хотя бы азы знать.       — Так я вас хоть здесь научу!.. — воскликнула Лиса и уже встала в позицию, как Тэдди-ним остановил её энтузиазм движением руки и словами:       — Студию не разносим, уходим отсюда гулять, а там уж как найдёте хоть одно свободное помещение — там и давайте волю своей энергии.       Выбор пал на тренажёрный зал. В последний раз я здесь была вместе с Ахён, оставляла сумку с вещами, в принципе, у неё на виду и не думала, что с одеждой в ней могло что-то произойти. Наивная Дженни. Ты слишком хорошо думаешь о людях, которые, может быть, ненавидят тебя, перед этим поняв, что ты их любви не заслуживаешь вовсе. Глупая Дженни.       Лиса и Чеён нашли свою форму быстрее меня и даже помогли мне отыскать сумку. Но что-то в ней было не то. Она была будто бы сырой, будто бы слишком набитой, и я, усевшись прямо на кафельный пол раздевалки, где вместе с нами была лишь пара трейни, имеющих доступ к данным помещениям, как и Ахён, стала её открывать. От вещей тянуло сыростью, затхлостью и молоком — видимо, кто-то давно нашёл мою сумку и испачкал все вещи: и белые кроссовки, и чёрный костюм вместе с белой футболкой, которую мне подарил бренд, и я, расширив глаза и открыв рот, выронила сумку из рук. Кто-то облил мои вещи клубничным молоком и ещё посчитал, что это весело! Меня переполнило негодование, и я развернулась к почему-то хихикающим стервам-трейни и бросила взгляд на их бейджики. Ли Даин и Энами Аса. Я запомнила их лица и имена — ничто не помешает мне разорвать их в клочья на дебюте, сделать так, чтобы жизнь в агентстве им сладкой не казалась.       Но, видимо, эти девушки были умнее той, кто подстроил мне подляну с формой. Чеён и Лиса так и стояли, шокированные, и не могли даже выдать ничего из себя, пока трейни окончательно не забились от меня в угол. Они чувствовали, что я могу напасть, и страшно боялись того момента, когда я начну рычать, нагнетать обстановку, а не пытаться мирно решить конфликт.       — Вы знаете, кто это сделал, — утвердительно сказала я: места и времени для раздумий больше не осталось, — и вы мне скажете, кто, иначе я сама выдавлю из вас это имя.       — Это Чон Ахён, — выдала Ли Даин именно то, что я хотела услышать, — но мы ей не помогали, нет! Мы же не глупые — вредить такому айдолу, как вы, сонбэ!       — А она, значит, глупая? — спросила я, склоняясь над девушками.       — О-очень, — икнула Аса. — Она, ну, сонбэ, вы, наверно, таких знаете: она постоянно кричит, считает себя выше других, а ещё страшно заносчивая! Мы даже жалеем, что дебютируем с ней в одной группе, потому что она… неуправляемая! Если только наша маднэ сможет с ней совладать, будет круто…       — А может быть, её вообще из агентства вышвырнуть? — я видела, что плескалось в глазах у обеих — открытая зависть — и играла на этом чувстве. На форму уже было плевать, ей место только в мусорке, но хоть как-то подсолить жизнь младшей сестре я могу. А уж подстроить подляну — пожалуйста, для меня это вполне себе естественное состояние. И, на моё удовольствие, Аса и Даин закивали. — Прекрасно! Вот вы и доказали мне, что ничем не лучше этой Ахён.       — Сонбэ… мы же… мы же просто хотим вас поддержать, — пискнула Даин. — Мы не имеем против Ахён ничего!..       — Ой как запели, — скривилась я. — Пошли вон! Вон, я сказала! И чтобы я вас тут больше не видела!       Девушки собрались быстрее, чем до этого хотели, и шмыгнули из раздевалки, направляясь куда-то спешно по коридору. Я выдохнула немного рвано, но уже без той яркой агрессии, и повернулась к девочкам, что переоделись под шумок и готовы были идти тренироваться. Лиса мялась, не зная, говорить ли что-то, а Пак старалась на меня даже не смотреть, и я, выдохнув, натянула на лицо улыбку — немного перекошенную, но искреннюю, потому что до сих пор не пришла в себя после вспышки гнева.       — Извините, я просто очень сильно разозлилась, — сказала я, — я знала, что это Ахён сделала…       — Но она ведь твоя младшая сестра, — проговорила Лиса, — она же не могла… так ведь? Не могла же!       — Она — могла.       Или тут снова были протянуты руки моей матери. Губы затряслись, но я усмирила эмоции окончательно и вскинула голову к потолку, пытаясь сдержаться. Чёрт, если эта женщина сделает ещё что-то, я сорвусь. Хотя мне кажется, что я уже сорвалась с цепи и явно продумаю, что буду делать, когда она попадётся мне на глаза.       Мама не была тем родителем, о котором мечтаешь, даже будучи в детском доме, и я утешала себя тем, что, по крайней мере, она у меня есть, жива и здорова физически. Я закрыла глаза с силой, потом взяла сумку, которую придётся выстирать, и ушла, махнув на прощание девочкам ладонью. Во мне клокотала ярость, хотелось разнести всё агентство и явиться к Ахён в общежитие. Но меня не пустят просто потому, что я там — нежелательный элемент, все трейни разом сойдут с ума и опозорятся. Личного водителя я ждала недолго, меня даже не успели толком сфотографировать, и вот я уже расстроенная ехала домой.       А дома не было никого.       Я думала, что меня встретит Джису: она уже много времени сидела просто в комнате, изредка выходила на тренировки и перестала с нами разговаривать с той продолжительностью, что раньше. В ней будто что-то, что было сломано, окончательно пришло в негодность. На волнах депрессии у неё появилась пара болячек, пошёл вверх вес, но Су-онни изо всех сил старалась его контролировать, хоть и не было никакого желания в принципе его удерживать или как-то укрощать. Она и не сказать что ела много: как все, может, чуть-чуть больше, но не настолько, чтобы щёки округлились. И когда я не застала Джису дома, то заволновалась, но потом отпустила ситуацию. Всё хорошо. Она могла просто выйти куда-нибудь погулять без сопровождения с максимальной маскировкой.       Я вытряхнула из испачканной сумки всё, что было, замечая и пластиковую трубочку, и давленный пакетик молока. Всё же это было клубничное молоко. Мне хотелось верить, что всё отстирается, потому что, несмотря ни на что, я хотела довольствоваться теми вещами, что у меня есть. Но из кармана штанов, не залитого жидкостью, выпал плотный, практически скомканный листок бумаги, и я ощутила новый прилив гнева.       «Онни, если ты ещё раз скажешь что-то плохое о нашей матери, то я приму меры».       Да как она смеет!       Эта девчонка… девчонка, которая пошла в нашу мать характером под прикрытием блеяния типичной овцы, ещё смеет мне указывать! Я скомкала листок, бросила его в гостиную и зарычала от бессильной злости. Я не знала, на кого вылить все свои эмоции, и заметалась на месте, как раненая тигрица. Это было отвратительно: получать нечто такое от младшей сестры, а потом думать, что она так сильно тебя любит. Не любит! Всё то, что она пускала в глаза, было пылью, которая не соберётся в цельную картину мира! Голова закружилась от злых мыслей, но я не стала себя останавливать, потому что если хочешь отомстить матери — можно пробиться и через вторую дочь к ней.       На старшую ей всё равно, так пускай младшая отдувается за всех. Тем более раз подумала, что на меня можно напереть, меня можно сломать.       Не получится. То, что было сломано однажды, не сломаешь дважды, просто решив, что получится. Не выйдет, не в этот раз, не с теми результатами, которые хочется видеть. Ахён — девочка-будильник, когда она просто есть, то не мешает, а когда звенит над ухом, то побуждает только раздражение и ненависть. Она ещё слишком маленькая, чтобы ввязываться во взрослые дела, чтобы замахиваться на старшую сестру и обливать её вещи клубничным молоком. Клубничным! Даже это выдавало её резкую детскость, не способную вырасти в полноценную единицу общества. Хотя, честно, даже злость к ней начала утихать через час, когда я сидела на полу ванной комнаты и смотрела, как вращается барабан стиральной машины. Всё постираю, всё поглажу, всё сделаю, чтобы эта девочка поняла — уж я-то не сломаюсь, уж я-то покажу, что, на самом деле, я очень сильная. Такие люди, как я, рождаются редко, но закаляются быстро.       И всё же такими своими словами я лишь доказывала самой себе, мол, посмотри, Дженни, ты взрослая, ты взрослее Ахён! На самом деле, я тоже ещё не выросла, не стала взрослой в общем понимании. Телом я выросла, мозгами я осталась в том незаконченном детстве, которое прервалось, когда меня стали таскать по интернатам, знакомя с разными людьми, отправляя засыпать на холодную кровать, а потом я стала свидетелем самоубийства.       Самоубийство…       Слюна стала вязкой, горькой, но я покачала головой и постаралась отогнать больные воспоминания. То был первый раз, когда меня сломала жизнь, и мне хотелось, чтобы этого больше не повторялось. Я не хотела видеть перетянутые верёвкой горла, вскрытые запястья с сине-зелёными лентами вен, распоротые животы и вывалившиеся внутренности. Я не говорила сама с собой об этом долго, даже слишком — могла бы уже и позабыть, но что-то не давало покоя. Что-то или… Кто-то?       Я боялась за Джису. За то, кем она являлась, кем стала. Я боялась, что однажды просто не увижу её, пускай с недавних пор старалась не замечать девушку, не видеть её капризов и слабостей. Не были все её эмоции таковыми — это обычный нервный срыв, который никак не исправить игнорированием. Всё поменяется только тогда, когда на неё обратит внимание не просто подруга, а специалист, что поработает с её состоянием, выявит слабые точки и…       Поможет её исцелить.       Хлопнула дверь, стирка закончилась — в ванную зашла хмурая и очень бледная Джису. Она оглядела меня с ног до головы, чуть нахмурилась, а потом я вскочила, решив, что это тот самый момент, когда нам надо поговорить. Если от Джису отвернулась Чеён, то это серьёзно, и я должна хоть как-то наладить её состояние. Мне хотелось податься вперёд, накрыть её тело своим, сказать хоть что-то, но Ким остановила меня одним взмахом ладони. Кажется, она догадывалась обо всём, что я только в себе спрятала, и сразу пресекла попытки сближения.       Она просто так в нас не нуждалась. Джису больше хотела знать, как дела у Сынри, чем пытаться наладить с нами отношения.       — Я встречалась с Сынри-оппой, — и внутри меня что-то упало. В очередной раз. — И я просто не хочу ни с кем говорить. Надеюсь, ты меня понимаешь.       — Нет, — прошептала я, качая головой. — Не понимаю.       — Это значит, что не надо со мной разговаривать сейчас, но, — Ким взяла меня за запястье и выдворила в коридор, оставаясь в ванной, — у нас с ним всё будет хорошо. Мы взрослые люди, и мы во всём разобрались. Я его дождусь. Мне ничего не стоит уйти из индустрии развлечений, когда контракт закончится. Я готова за ним идти всюду.       — Он бы ради тебя такое сделал? — с горечью спросила я.       — А твой Джиён? — и дверь захлопнулась прямо перед моим носом.       Сделал бы.       И я почему-то в этом не сомневалась.       Когда Джису вышла из туалета, я поняла, что говорить нам ровным счётом не о чем, и потому отвернулась от неё, когда сидела на кухне и пила чай, а потом и вовсе ушла в комнату. Джиён отправил пару сообщений вместе с фотографиями: показывал, где гулял, что ел, и на лице появилась грустная улыбка. Я склонилась к телефону, чтобы стать к оппе хоть капельку ближе, и задала вопрос, который всё же волновал меня:       «А если бы что-то случилось, ты бы покинул ради меня индустрию развлечений?»       «Покинул бы», — пришёл незамедлительный ответ.       «Ты в этом точно уверен? Просто, знаешь, всякое бывает…»       «Я за тобой пойду туда, куда захочешь, потому что я люблю тебя. И не надо думать, что я тебя покину из-за того, что ты решишь перестать быть публичной личностью».       В голове мелькнула мысль о том, что он не простил бы мне, если бы я убила человека и только из-за этого закончила карьеру. Я ухмыльнулась, послала последнее «люблю тебя» вместе с сердечком, а потом открыла приложение доставки вещей на дом, уже понимая, что мне лично надо для исполнения плана.       Ахён хочет не хочет, а будет участвовать, потому что через неё, такую маленькую и доверчивую тварь, я могу надавить на мать. А потом… потом я спалю всё к чертям: мосты между нами с мамой, сделаю вид, будто бы «нас» не существовало, хотя на самом деле мы были неразрывны в её животе целых десять месяцев. Это меня с ней не роднит, на самом деле, не радует и не воодушевляет на подвиги. Была бы у неё суррогатная мать, наверно, мне бы было проще.       На маркетплейсе я заказала верёвку, средство для розжига, зажигалку и перчатки. Я просто напугаю мать. Напугаю так, что она попросит пощады, напугаю так, что она будет биться в истерике и не знать, как прекратить страдания. А потом отпущу, оттолкну, запугаю, скажу, что это было шуткой, не реальной угрозой.       Знала ли я тогда, что произойдёт? Знала ли я тогда, чем это обернётся? Знала ли я, через какой ад пройду?       Нет. Я считала себя самой умной и находчивой, и потому во мне остался лишь смешок, закатывание глаз и, конечно же, безразмерная храбрость. Один раз мне чуть-чуть помучиться — и всё, человек больше на милю ко мне не подойдёт. Я знала это точно, как то, что мне двадцать шесть лет и я могу постоять за себя.       Привычка защищать себя у меня появилась с самого детства, но я не думала, что когда-нибудь буду защищаться от младшей сестры и матери, которые в своей коалиции не видели, кто враг, а кто друг. Если меня решили обоюдно записать в недруги, то мне проще сделать шаг на опережение. Кто не дерётся, тот не имеет уважения и не разбрасывается словами, полными презрения, по отношению к своим противникам.       Через час вернулись посвежевшие будто бы Лиса и Чеён, выкурили меня из комнаты на кухню, куда привели и молчавшую Джису, смотрящую что-то в телефоне, и всё же вынудили её разговаривать. Это не нравилось старшей — она скривилась, не хотела даже показывать, что желает контакта с нами, но девочки просто завертели её в коконе энергии, и потому ей пришлось говорить.       — Нет, я не хочу ехать в путешествие. Никакое, — Су закатила глаза. — Мне и тут неплохо. Тем более не хочу в Таиланд на съёмки. Я в принципе, Лиса, твою страну воспринимаю только в контексте тебя самой, а не поездок. Не понравился мне Бангкок. Это Дженни с тобой моталась вечно. Мне больше по душе Австралия.       — Какая жалость, ты на съёмках моего дебютного клипа не была, — подложила шпильку Чеён, что Джису даже вздрогнула и резко обернулась. А потом в её глазах зажёгся протестующий огонёк.       — Ты не снимала клип в Австралии.       — Онни, давай признаем, что ты в любом случае бы не сдвинулась с места, — начала говорить Пак. Она будто бы задумала эту речь очень давно, прописала, как хороший сценарий, с одной целью — вывести на эмоции, прояснить всё, что глубоко зарыто и не достаётся давно. У Чеён всегда была такая тактика, ведь человека можно вывести на эмоции колкими фразами и тем, что является правдой, которую тщательно скрывают. — Тебе нравится сидеть дома, в одиночестве, не слышать никого и ничего. Тэдди сегодня у Лисы спросил, почему мы только втроём, а не вчетвером. Любое такое взаимодействие для нас должно быть радостью, а не пыткой.       — Дженни уже сходила на твою запись, а для неё это как пытка — вы не подружки и никогда ими не были, — Джису метнула острый, как лезвие, взгляд на меня. Я вздрогнула, но поняла, что даже этот момент может быть просчитан Чеён. Она умело тыкала иголками, словно иглоукалыватель, и знала, куда точно можно всадить, чтобы было больнее. И при этом это терапия, самая настоящая, сеанс у психолога, который никто не оплачивал и не просил, но при этом он действенный. Джису уже защищалась, уже закрывалась руками в позе, не терпящей резких слов, и пыталась выгородить себя. Это не она такая невнимательная и плохая, это остальные недостаточно добрые.       — Ошибаешься, Джису, — улыбнулась Чеён, — потому что мы совсем недавно поговорили с Дженни и поняли, что нас бесит то друг в друге, что мы похожи. Мы не одинаковы, не близняшки, нет. Но мы похожи. Потому и срывались друг на друге. А потом поняли, что мы можем дружить. Это интересно. А ты…       «А ты, Джису, не можешь примириться с тем, что замкнула мир на самой себе и Ли Сын Хёне», — вертелось у меня и Чеён на языке, но я покачала головой, давая ей знак, что это будет чересчур жестоко.       — А я, видите ли, такая слабая, — ядовито сказала Джису и попыталась встать из-за стола, но Лиса удержала её за локти и насильно посадила на стул. — И конечно же, я вас должна выслушать целиком, не так ли?       — Конечно, — кивнула Пак. — Ты должна понимать, что ничего хорошего из твоего игнорирования не выйдет. И потому я предлагаю тебе немного успокоиться и… вновь стать нам подругой.       — И как это? Вы думаете, после тех судов я смогу прийти в себя? После молчания моего парня? Вы хоть понимаете, какой стресс я пережила, читая ежедневно обвинения оппы в пособничестве проституции и всему остальному? Вы знаете, как больно читать такие слова, когда знаешь, что твой возлюбленный этого не делал? — Джису уже кричала, била кулаками по столу, и я заметила на краю столешницы капельки крови. Ким перестаралась и поранилась. — Вы знаете, что значит бояться больше не услышать его голоса, потому что ему шили смертную казнь?       — У нас же мораторий, — нахмурилась Чеён.       — Ох, какие мы несведущие, — выдохнула Джису. — Напали бы на него в проулке — там бы и застрелили, вот и вся смертная казнь. А потом были бы похороны. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы он жил. Потому, когда его выпустят из тюрьмы, я покину индустрию развлечений, чтобы быть рядом. Я выдержу. Я смогу.       И она ведь действительно не сломается — я это знала.       — Дело твоё, — вдруг неожиданно сдалась Чеён, поднимая руки, — я просто предлагаю тебе вновь стать подругами, вновь стать группой, которая будет развиваться вместе. Мы с Дженни и Лисой поняли, что уживёмся друг с другом. Дело за тобой, онни. Будем ждать твой ответ до вечера, или же ты дашь его здесь и сейчас?       — До вечера, — Джису встала из-за стола и, никем не удерживаемая, устремилась в свою комнату, запираясь изнутри.       Конечно же, вечером она сказала, что будет стараться уживаться с нами и развивать группу, пока это возможно. Тот вечер ознаменовался совместной готовкой пищи, поеданием её и смехом. Это был последний вечер, который мы провели спокойно, потому что то, что случилось дальше, привело нас к ужасающему, кошмарному концу.       И в этом была виновата лишь я сама.