Немного грации (для меня и тебя)

      Холодным днём, спустя полторы недели, он узнаёт, кто такой «Боунс». Наступила суббота, и Спок стоит на свежем воздухе на территории, размеченной лентой, в толпе из примерно сорока индивидов.       Причина, по которой вулканец здесь, вопреки неприятно холодной погоде, кроется в происшествии, которое имело место полторы недели назад. В день, когда они ели мороженое, Джим упомянул, что скоро будет участвовать в соревновании по кроссу. И в следующий раз, когда Кирк пришёл позаниматься в кабинет Спока, последний в новом для него качестве друга попросил подробности о времени и месте проведения. – Ты спрашиваешь, потому что хочешь прийти? – недоверчиво спросил Джим. – Разве у людей не принято посещать спортивные мероприятия, в которых участвуют их компаньоны? – спросил Спок, который представил матери этот вопрос на размышлении прошлым вечером («Спок, это чудесная идея!»).       Джим, прищурившись, бросил на него оценивающий взгляд, а затем расплылся в улыбке и сообщил нужную информацию.       Таким образом Спок, пытаясь не дрожать от утреннего десятиградусного холода, стоя наблюдает и за силуэтами в красной звезднофлотовской форме, бегущими по лесу десять километров, и за силуэтами в фиолетовой и зелёной униформе двух университетов, соперничающих с Академией.       Наблюдения Спока прерывает странно смотрящий на него мужчина, которого он видит боковым зрением.       Когда вулканец встречается с ним взглядом, мужчина резко отводит глаза, но затем, к большому удивлению Спока, поворачивается к нему и внезапно спрашивает: – Ты Спок?       Не зная, кто этот человек, Спок расширяет воздействие своей телепатии, чтобы понять, что у мужчины нет насильственных намерений, и отвечает: – Всё верно. А вы? – Я Маккой. Доктор Леонард Маккой, – говорит он, протягивая руку для рукопожатия, а затем быстро меняет жест на неотёсанную попытку та’ала. – Я сосед Джима по комнате, – дополняет он, через плечо показывая бегунам большой палец. – Понятно, – отвечает Спок, вспоминая разговор с капитаном Пайком. – Кадет Кирк упоминал вас много раз. – То же и о тебе, – говорит доктор Маккой, и Спок задумывается, владеет ли этот индивид Стандартом в полной мере. – Не понимаю, почему ты терпишь пацана – я, чёрт побери, не стал бы, если бы меня не заставили.       В этот же момент из леса вырывается первые бегуны, и в следующие несколько минут Маккой кардинально опровергает своё заявление каждым своим действием.       Сначала доктор, как будто из ниоткуда, достаёт огромную табличку, на которой написано просто «ДЖИМ», а затем начинает выкрикивать слова поддержки и угрозы Кирку, бегущему, скорее всего, слишком далеко, чтобы это услышать, так как он замыкает шестёрку лидеров. Среди высоких длинноногих атлетов Джим кажется практически комически крошечным, но в последнюю минуту он умудряется стать шестым, обгоняя одного из лидеров.       Как только Джим пересекает черту финиша, Маккой прорывается через условный барьер – ленту и обнимает Кирка, кружа его. Плохой самоконтроль, думает Спок. – Dios, отпусти меня, неудачник. Я даже места никакого не занял, ты себя позоришь, – говорит Джим в плечо доктора слегка охрипшим от высоких нагрузок голосом.       Маккой опускает Джима и достаёт медицинский трикодер, снова как будто из ниоткуда, и начинает сканировать Кирка. – Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Не тошнит? Судороги? – Оставь меня в покое, Боунс, – нараспев произносит Джим, пытаясь применить законы гравитации, чтобы сбежать из хватки Маккоя. Боунс, думает Спок, обрадовавшись раскрытию тайны и думая над тем, что это прозвище не логичнее «Huevo». – Итак, что я всегда говорю? – произносит Маккой, кладя бутылку воды в руки Джима. – Нужно пить больше воды, воды, воды! – Пить или сдохнуть, – стоном откликается Джим, садясь на пол. В эту секунду Кирк замечает Спока за Маккоем, и его лицо покрывается красными пятнами. – Можно мне умереть? – тихо спрашивает Джим у доктора. – Господи, пацан, не будь таким драматичным, ты не умрёшь, – отвечает он, опускаясь к распростёртому на земле телу Кирка и бросая взгляд на подходящего к ним Спока. – Я не думал, что ты правда придёшь, – раздаётся с травы голос Джима. Его ноги покрыты грязью, а лицо расплывается в широкой улыбке от взгляда на Спока. Маккой продолжает ворчать ещё несколько минут, в течение которых Джим корчит карикатурные рожицы веселья и раздражения вулканцу за спиной доктора. – Тебя подвезти? – спрашивает Леонард Спока после того, как поднимает Джима и отводит его к старой модели ховеркара, припаркованной на бордюре. Спок секунду размышляет об этом. Он приехал на велосипеде и Маккой откровенно своенравен, но воздух неприятно холоден – четырнадцать градусов по Цельсию, и прогноз погоды обещает дождь. – Да, спасибо, – говорит Спок. – Мой велосипед можно сложить, и тогда он поместится в ваш багажник, если вы не возражаете. – Маккой кивает, и они идут к машине.       Едва они успели занять места в ховеркаре (Спок на переднем сидении, а Джим растянулся на заднем), как начинает идти ливень, и вулканец пользуется моментом, чтобы порадоваться своей сухости. По просьбе Маккоя Спок набирает свой адрес на навигационной панели, и ховеркар оживает. – Боунс, тебе правда стоит проверить двигатель, – невзначай бросает Джим с заднего сиденья. – А ты думаешь, я сам этого не понимаю?! – громко восклицает Маккой. Этот мужчина – явно эмоционально нестабильный индивид, думает Спок. – Тем более, разве это не твоего поля ягода? – Леонард запинается, практически задыхаясь от негодования. – Чёрт побери, Джим, я доктор, а не автослесарь! – вместе произносят Джим и Маккой. Кирк смеётся во весь голос, а Леонард хмурится. – Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда некому будет тебя подвозить, – бормочет доктор. Несколько минут в машине сохраняется тишина, за исключением непрерывно падающих капель дождя на лобовое стекло, а затем Маккой её нарушает. – Итак, Спок, – спрашивает доктор полным напряжением голосом, значение чего вулканец определить не может. – Я слышал, что вы с Джимом недавно ходили гулять, и я хотел бы спросить: какие у тебя намерения по отношению к… – Господи, – стонет Джим на заднем сидении. – Ты мне не отец, Боунс. У тебя нет права на такое. – Да я же просто спрашиваю, – спокойно отвечает Маккой. – Я просто хочу знать, почему... – Нет, – напряжённо прерывает его Джим. – Перестань. И так Чапел сплетница, и тебе нельзя делать это в моём присутствии, – говорит Джим, яростно глядя на доктора. – И не в моём присутствии, но я понимаю, что не остановлю тебя, дед chismoso. – Ладно, ладно, – произносит Маккой, взмахнув рукой.       Спок, совершенно потерявшийся в этом диалоге, открывает рот, чтобы задать вопрос. Джим, то ли заметив это в зеркале заднего вида, то ли просто-напросто предсказав такую реакцию, говорит: – Нет, Спок. Это я объяснять не буду, – следя за Маккоем убийственным взглядом, и Спок снова закрывает рот.       Остаток поездки наполнен злобными взглядами и молчанием Джима и непоколебимым праведно невинным выражением лица доктора.       Когда они доезжает до дома Спока, Кирк вылезает, чтобы помочь Споку с велосипедом. – Прости за это, – говорит Джим, указывая на ховеркар большим пальцем. – Я не обижаюсь, всё в порядке, – осторожно отвечает Спок, всё ещё не понимая, что его должно было обидеть.       Джим расстроенно бормочет что-то на испанском и садится на переднее сиденье. – Ещё увидимся, профессор Спок, – говорит он, раскрывая пальцы в та’але, – Живите долго и веселитесь. – Выражение произносится… – начинает Спок, как Джим закрывает дверь, и из исчезающего ховеркара доносятся растворяющиеся в тишине звуки спора Джима и Маккоя. – … по-другому, – ведает Спок пустой улице.       Так как улица не отвечает, Спок направляется к своей квартире, раздумывая над тем, что только что произошло. * – Ты отмечаешь Рождество? – спрашивает Джим декабрьским днём в четверг, сидя на ставшем его собственным стулом в кабинете Спока.       Вопрос Джима, вопреки своей повседневности, напоминает, сколько всего они ещё не знают друг о друге.       Хоть Спок знает о множестве привычек и предпочтений Джима, особенностях его рождения (согласно отчётам Звёздного флота), что ему снятся кошмары о геноциде на Тарсусе IV, что он католик и что у него есть бабушка – Споку всё равно неизвестны важнейшие факты о жизни Джима.       Где находится его мать; где он вырос; кто научил его испанскому и основам инженерии; почему его отправили на Тарсус IV и что он там увидел – это всё остаётся тайной.       За эти несколько месяцев Спок почерпнул парочку значимых сведений, например, что частично детство Джим провёл в Айове и что произошло непонятное событие, связанное с машиной, которое нарушило его пребывание в этом штате. – Если бы не эта chingada Шеви Корветт, мы бы сто процентов попали на региональные соревнования, palabra de honor, – сказал Джим, объясняя Споку, что он был участником команды по шахматам в старшей школе – последняя попытка Кирка убедить вулканца записаться в шахматный клуб в Академии («Серьёзно, своим гигантским мозгом, помяни мои слова, Спок, ты бы убивал» – «Вулканцы – пацифисты, и, более того, шахматы не включают в себя физическое насилие» – «Я не это имел в виду, Спок.»). – Нет, – наконец-то отвечает Спок, не поднимая глаз с ПАДДа, работая над оценкой контрольных. – Почему? – Вулканцы не отмечают терранские праздники. – И что? – Значит, я не отмечаю Рождество, – отвечает Спок, наконец-то раздражённо подняв глаза с ПАДДа. – К тому же, моя мать – еврейка. – То есть ты отмечаешь Ханукку? – непоколебимо спрашивает Джим.       Спок бросает на него взгляд, а Кирк всего лишь невинно моргает. – Нет, однако моя мать владела менорой, которой пользовалась в течение праздника. – Ура, мы сдвинулись с места, – говорит Джим, улыбаясь. – Что ещё? Вы играли с дрейдлом[1] и говорили благословения? – К чему ведут эти вопросы? – Ни к чему, ни к чему, – отвечает Джим, поднимая руки вверх в успокаивающем жесте.       Спок, знающий, что слова Кирка нельзя принимать за правду, вновь бросает на него взгляд, в этот раз подняв бровь, и наблюдает за тем, как на лице Джима расплывается медленная улыбка. – Ну, если тебе прям надо знать… – Ты хотел, чтобы я спросил, – говорит Спок скорее обвинительно, а не вопросительно.       Джим хмурится. – Не будь таким aguafiestas Huevo, – слегка фыркает он. – Как я и говорил, если тебе прям надо знать, – говорит Джим, снова ухмыляясь. – Мы с Боунсом, Ухурой, Чапел и ещё парочкой ребят планируем устроить Рождественскую вечеринку – ну, чтобы, знаешь, отметить конец семестра, пока все не разъехались по домам. – И зачем ты мне это сообщаешь? – спрашивает Спок. – Потому что ты приглашён, естественно, – закатывает глаза Джим. – Ну а если ты придёшь, это может стать Хануждественской вечеринкой. – И где будет проходить сие торжество? – Ну, в этом и дело, – говорит Джим несколько робко, и Спок понимает, что нашёл, в чём здесь подвох. – Мы все, кроме Чапел, живём в общежитии из-за глупого правила, что до третьего курса нельзя жить вне кампуса, но с ней в квартире живёт ещё человек двенадцать, так что места у неё нет, и я хотел спросить… – Нет. – Ты даже не услышал, что я собирался сказать! – Ты собирался спросить, можно ли провести ваше собрание в моей квартире, и ответ отрицательный, – спокойно произносит Спок. – Но мы тебя пригласим, – увядающе говорит Джим. – Вы не можете пригласить меня в мою собственную квартиру. – Но… – Вне зависимости от того, какие аргументы ты приготовил. – Aguafiestas fresa, – бормочет Джим, и Спок, ясно дав понять свою позицию, считает, что вопрос закрыт.       Так что его очень удивляет, когда в следующую среду проходящая на занятия мимо него доктор Чапел кричит «Увидимся на вечеринке, Спок!», машет ему рукой и радостно улыбается.       Прежде чем он может ответить, Чапел уже слишком далеко, и ему пришлось бы повысить голос. Несколько сбитый с толку, он идёт на занятия. Инцидент был странный, но наверняка (с вероятностью в 79%) был случайностью.       Однако на следующий день происходит то же самое, только в этот раз к нему обращается кадет Ухура. Раздумав над ситуацией, Спок вновь решает, что это, возможно, была случайность (с вероятностью в 43%).       В 1300 часов в столовой (забыв взять обед с собой) незнакомый ему мужчина с шотландским акцентом кричит «Спок! Я так рад, что мы встретимся на рождественской вечеринке! Я принесу пуддинг!», и только в этот момент вулканец начинает нервничать. Он спеша пробирается сквозь толпу, бросая взгляд на каждого студента, надеясь, что хоть их не пригласили к нему домой.       В этот день, подготовившись к очной ставке, Спок ждёт Джима в своём кабинете, но тот так и не появляется.       Когда ему звонит мать и первое, что она говорит, – это «Спок! Я слышала, что ты идёшь на Рождественскую вечеринку», он пребывает в откровенном ужасе. – Да, мать, – говорит он, подтверждая своё поражение. – Могу ли я спросить, как ты об этом узнала? – О, да мне позвонил Джим! Он был очень вежлив: сказал, что хочет узнать, есть ли у нас в семье важные традиции на Ханукку, о которых ему следует знать. – Разумеется, – говорит Спок, борясь с желанием помассировать виски. – И что ты ему сказала? – Так, сейчас подумаю. Я написала ему наш семейный рецепт латке [2] – помнишь, я как-то пыталась их приготовить? И рассказала ему, как ты любишь песню для дрейдла «S’vivonsovsovsov» [3]. И о том разе, когда ты съел весь изюм для дрейдла перед началом игры… – Мать, мне было четыре года. – …так что нам пришлось играть камушками, и когда я спросила, ты ли их съел, ты попробовал убедить меня в том, что это было абсолютно логично в тех обстоятельствах… – Мать, ты хоть что-нибудь ему не рассказала? – Да я же шучу, Спок. Я не рассказала ему об изюме. – Я этому признателен, – говорит Спок. – Но я всё же рассказала ему о том разе, когда мы играли с желейными бобами, – с улыбкой произносит она.       Только спустя много лет Спок начнёт подозревать, что мать с самого начала была посвящена в план Джима. Когда он поймёт это, ночью, в постели после тяжёлого дня, он почувствует себя и преданным, и, как ни странно, благодарным.       На следующий день, когда Джим появляется в кабинете Спока, никто из них не говорит о приближающейся вечеринке. Они молчаливо работают, сидя друг напротив друга. В 1800 часов Джим убирает ПАДД и, кивнув на прощание, уходит. Менее чем через пять секунд его лицо снова возникает в дверях. – Ты официально приглашён к себе домой в следующую пятницу в 1830! – говорит он, подмигивая и ускользая в коридор. *       Терранская культура очень странная, думает Спок, следя за тем, как Джим вешает собственноручно изготовленные синие и белые звёзды на потолок.       Мысленно он ведёт список самых абсурдных отображений нелогичности всего человечества: «I am the God of Hellfire», синдром Стендаля, Шнобелевская премия, «Богемская Рапсодия», «дверь в погреб», преформизм, «Пир» Платона, «Deny me and be doomed», приложение «Я богат», удвоение слов, зов пустоты, «Helter Skelter», Радха Кришна, कृष्णएन्चन्त्सथेवोर्ल्दबुत्र्हदएन्चन्त्सएवेनहिं, демоны в ушной сере и аппендиксе, Кролик-убийца из Каэрбаннога, читос с плавленым сыром внутри, «и я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных — и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла», «снимите обувь, ибо место, на котором вы стоите, есть святая земля» и бесконечное так далее [4].       Спок решил добавить версию «Хануждества» Джима в этот список.       Сегодня прошли последние экзамены семестра, и Джим прибыл к нему домой точно в 1300 сразу же после теста по инженерии для кадетов командования, с широчайшей улыбкой. Он направился на кухню, где начал процесс нарезки, замачивания, смешивания, варки и жарки, отдавая приказы, словно генерал армии, и останавливается, только чтобы помочь Споку повесить украшения. – Знаешь, я практически слышу, что ты думаешь о том, как это всё нелогично, – говорит Джим. – Значит, я не буду рассказывать тебе о Ханукванзоравнорамаждестве[5]. – Спок решает, что в этом случае, лучше будет не знать. – Что ты готовишь? – спрашивает он несколько мгновений спустя.       Джим считает на пальцах: – Я готовлю латке и тамалес[6], плюс все сальсы; Скотти – он лаборант у меня на инженерии – готовит пуддинг, но, честно говоря, нам всем слишком страшно его пробовать, так что Сулу – чувак из команды по кроссу – принесёт запасной десерт; Боунс, конечно же, готовит салат, а Чапел, Нийота и Марлена, которую мы с Чапел знаем из шахматного клуба, принесут алкоголь, – завершает он. – Джим, – поражённо говорит Спок. – Спок, – непокорно отвечает Джим. – Джим. – Ладно! – Кирк закатывает глаза. – Я не буду пить без твоего разрешения. Теперь ты счастлив? – Нет, – говорит Спок, дёргая бровью.       Джим бросает на него полный ярости взгляд, и в этот момент звонят в домофон. Кирк отвечает, и сквозь провода слышен раздражённый голос доктор Маккоя. Джим открывает ему дверь, и, 35.1 секундой спустя, Леонард заходит в квартиру. – Всех с Рождеством и Хануккой, – говорит доктор, пробираясь сквозь них в кухню, где он, что-то бормоча себе под нос, нарезает капусту и батат.       Джим, забывший, по всей видимости, о своём гневе, бросает на Спока насмешливый взгляд и следует за Маккоем на кухню. – Я знаю, что ты очень любишь рождественскую музыку, Боунс, – говорит Джим, включая радио. – Так что мы припасли её специально для тебя, – Кирк ухмыляется, пока кухня заливается рождественской музыкой. – Боже правый, – стонет Маккой. – Когда уже притащатся Чапел с Ухурой? Мне нельзя быть трезвым. – Aguafiestas, – радостно произносит Джим, делая радио громче.       Сулу (кадет, которого Спок узнаёт из подготовительных курсов) и «Скотти» (Спок узнаёт в нём мужчину с шотландским акцентом) прибывают следующими, а за ними сразу же доктор Чапел, кадет Ухура и девушка, которую ему представляют как Марлену Моро. Женщины втроём проходят на теперь уже многолюдную кухню и начинают разливать напитки разных ярких цветов.       Спок чувствует себя несколько перегружено. Вчера он провёл несколько часов за неоднократной уборкой квартиры, и такое количество людей в ней – которые, к тому же, наверняка ждут от него чего-то как от хозяина, и ментальная совокупность которых со временем только увеличивается – начинает действовать ему на нервы.       Паника проникает к нему под кожу, и Джим внезапно оказывается рядом и говорит: – Ты не против выбросить компост, Спок? У меня дел полно.       Джим протягивает ему ведро с компостом, наполненное кожурой овощей, яичной скорлупой и другими органическими материями. Спок быстро кивает и сбегает.       На улице холодно и свежо, и Спок машинально идёт к сборникам компоста. Он выдыхает и видит, что появляется лишь слабая конденсация, исчезающая на воздухе (он часто замечал, что на холоде человеческое дыхание намного виднее – результат их плохих способностей по удержанию воды).       В этом, как он понимает, и заключается проблема. Спок слишком хорош в неправильном. Когда он впервые путешествовал на Землю, он лихорадочно готовился к общению с людьми, запоминая терранские географию, топографию, содержание минералов и скорость, на которой Земля вращается вокруг Солнца, беспокоясь, что терранцам не о чем будет с ним разговаривать. В своих попытках подготовки к взаимодействиям с людьми, он изучал их физиологию, читал бесчисленные диссертации по нейробиологии и запечатлел в памяти все геологические эры Земли и важнейшие антропоцентрические события.       И всё это, сказал бы ему любой, было абсолютно бесполезным. Он не понимал пустой болтовни, выражения человеческих эмоций сбивали его с толку, и он быстро обнаружил, что так же неумел в общении с человеческими сверстниками, как и с вулканскими.       Как только он осознал это, что-то в нём замкнулось. Он поступил в Звёздный флот и завершил Академию с лучшими результатами. Он стал профессором всего лишь в двадцать, опубликовал несколько монографий и, судя по имеющимся у него сведениям, должен стать лейтенантом на борту флагмана Звёздного флота, Энтерпрайз, когда он вернётся на Землю в июне.       Он одновременно и достиг всего, чего планировал, когда отказался от обучения в Вулканской Академии Наук, и не достиг ничего из этого.       Иронично, что вулканец преуспевал во всём, кроме заведения друзей. В своём разуме он до сих пор слышит старейшин, бормочущих о том, что он прав, лучше уж быть гибридной непристойностью в их Академии, чем приезжать на Землю и узнать, что и на ней он бракованный неудачник.       Он начинает уходить прочь от своей квартиры, и возвышающиеся здания, окружающие его, похожи на стоящие камни, великие трилиты [7], дольмены и острова, мерцающие голубо-сиреневым во тьме.       Сердце сжимается в груди, и сырой воздух проникает в лёгкие, захватывая его ядом.       Хорош в неправильных вещах, думает он с каждым сокращением сердца. Эта чужая земля, по которой ты шагаешь, наконец-то удержит тебя. Ни человек, ни вулканец, в этом мире нет для тебя места. Во всей вселенной нет для тебя места.       Он слышит, что за его спиной открывается и закрывается дверь, но не поворачивается. – Спок.       Спок смотрит на лицо Джима, не видя его. В его разуме ураган мыслей. Чужая земля… в этом мире нет для тебя места… во всей вселенной… – Эй, Спок. Huevón, – говорит Джим, хватая его за руку.       Спок бросает взгляд на руку Джима и думает о том, как просто было бы вырваться из его хватки. – Спок, посмотри на меня, – говорит Джим, держа Спока за подбородок и поворачивая лицо того к себе. Вулканец встречается с ним взглядом: глаза Кирка горят в косом свете уличного фонаря. – Дыши вместе со мной, хорошо? Как в твоей медитации. Вдох и выдох, – произносит Джим, меняя положение ладони так, чтобы она лежала сбоку лица Спока, большим пальцем нежно поглаживая его подбородок, пока он медленно вдыхает и выдыхает. – Отлично, так держать, – говорит он, и Спок покоряется. Воздух в лёгких кажется слишком густым – будто состоит из элементов плотнее азота и кислорода, и он пробивается сквозь дыхательные пути, отдаваясь почти болью при первых вдохах. Наконец, на седьмой выдох, он может говорить. – Здесь мне не место, – вырывается у него, и Спок расплывчато удивляется хрипости своего голоса. Цена этих слов отпечатывается болью в груди, и он чувствует, будто бы его сейчас кто-то поглотит, как когда в кошмарах Джима на того нападают чудовища. – Нет, здесь тебе место. Здесь тебе место так же, как и мне, – говорит Джим, заглядывая ему в глаза. Его голос полон приказной уверенности. – Когда у меня паника, я молюсь на чётках или пересказываю молитву Святого Франциска. У вулканцев есть нечто подобное?       Спок качает головой, в которой мысли до сих пор вопят, и Джим продолжает говорить тихим уверенным голосом: – Ничего страшного. Я научу тебя la Oración por la Paz, молитве за мир. Она звучит так, – говорит Джим, и весь мир подчиняется его голосу, его мелодичности: – Господи, сделай меня орудием Твоего мира. Там, где ненависть, дай мне сеять любовь; Там, где обида – прощение; Там, где сомнение – веру; Там, где отчаяние – надежду; Там, где тьма – свет; И там, где печаль – радость, – каждое слово Джима накрывает Спока благословением, будто метроном замедляет ритм его мыслей. Джим делает вдох и заканчивает: – О, небесный Владыка, даруй мне не столь стремиться Быть утешенным, как утешать, Быть понятым, как понимать, Быть любимым, как любить. Ибо в даянии мы приобретаем, В прощении нам прощается И в умирании мы рождаемся к вечной жизни. Аминь, – говорит Джим, убирая руку от лица Спока, а затем перекрещивает себя и его. – Вот так, – говорит Джим, отпуская руку Спока. – Теперь ты благословлён, – его рот расплывается в улыбке. Спок осознаёт, что держит руки в кулаках над бёдрами, и расслабляет их. – Как ты себя чувствуешь? – через несколько секунд спрашивает Джим и поправляет воротник Спока. – Адекватно, – отвечает вулканец. И это правда. Он чувствует себя неуверенно, но слова и присутствие Джима несколько успокоили его. – Отлично, – говорит Кирк, макушкой слегка ударяя по плечу Спока. – Хочешь куда-нибудь прогуляться или помедитировать? О, и к твоему сведению, я сказал всем, что вышел, чтобы ответить на звонок, так что никто ничего не подумает.       Спок ощущает прилив облегчения. – Неэтично и нелогично лгать, – говорит он.       Джим улыбается, хоть в выражении его лица есть следы печали. – Ну, я и так неэтичный и нелогичный. Хочешь вернуться? Здесь пиздец как холодно, – Спок кивает, и они идут к дому. – То, что ты используешь гениталии в качестве оценки, тревожно, – говорит вулканец. – Эй, – отвечает Джим, открывая ему дверь. – Ты был здесь, – он жестом указывает на свою голову. – Я тревожный парень, vato.       По возвращении в квартиру они видят, что гости уже начали приносить многочисленную еду на стол. – Супер, вы вернулись, – раздражительно говорит Маккой, указывая на вошедших в дом. – Теперь вы можете помочь.       Сложив усилия, они быстро выполняют задачу. Спок чувствует себя слегка уязвимо, но Ухура улыбается и хлопает его по плечу, и что-то в нём становится на место. – Итак, вот как мы поступим, – говорит Маккой всем. – Да, пап, – подаёт голос Сулу, и Маккой бросает на него убийственный взгляд. – Никаких шуток, или все останутся голодными, – произносит он. – Вот тарелки, – доктор указывает на стол. – Вот еда, – жестом показывает он. – Да мы поняли, боже, – говорит Ухура, пробиваясь сквозь него. Она берёт тарелку, а за ней следует вереница из Чапел и других. Маккой фыркает, но Джим со Скотти гладят его по спине, а Джим произносит: «С Хануждеством, Боунс!», и они становятся в очередь за Сулу и Моро. Спок становится в очередь за Джимом, и Маккой бросает убийственный взгляд теперь на него. – На что пялишься? – ворчит доктор.       Спок моргает. – По всей видимости, на человека со скверным характером, – говорит он, и Джим хихикает и протягивает Маккою синий напиток. Маккой хмурится, но достаточно успокаивается для того, чтобы встать в очередь за Споком.       Стульев на всех не хватает, так что некоторые стоят, а некоторые сидят на полу или диване, осторожничая с менорой, на которой настоял Джим. В окне отражается пять её свечей. – О, я чуть не забыл! – радостно говорит Кирк, вставая и привлекая к себе внимание, как только все практически доели. – Я принёс это, – он достаёт из кармана несколько дрейдлов. – На что играем? – спрашивает Ухура, и Джим улыбается – Я так рад, что ты спросила, – говорит он, залезая в шкафчик и вытаскивая оттуда миску с желейными бобами, ухмыляясь. – Тот, у кого к концу вечера останется больше всего желейных бобов, выберет того, кто споёт «Песню Латке» [8], – Джим достаёт лист бумаги – скорее всего, с текстом песни – и машет им над головой.       Они быстро делят бобы и садятся по три-четыре человека.       Джим пихает Спока локтём. – Ну же, – неожиданно серьёзно и тихо говорит он. – Мне нужна твоя помощь – Боунс не понимает значения всех этих букв, а я поклялся на всём святом, что Боунс споёт эту pinche песню.       По ходу игры лицо доктора Маккоя краснеет всё больше и больше, и от алкоголя, и от отчаяния, пока Джим лжёт ему снова и снова, каждый раз придумывая более усложнённые правила, чтобы объяснить, почему доктор должен отдать свои бобы. – Вот! – восклицает Маккой, указывая на дрейдл, который только что вертел Спок. – У Спока два шин и одно хей! Ты сказал, что это значит, что мне нужно отдать половину своих бобов. – Нет-нет, – Джим качает головой. – Честно, ты, наверное, стареешь, раз у тебя такая плохая память. У Спока два шина и один хей в этот раз, но в прошлый раз ему попались три гимеля. Это значит, что ты отдаёшь ему четверть своих бобов, потому что ты последний, кому попалось сочетание шин-хей, что называется «Разделом ничтожества». Если ты получишь три гимеля в свой следующий ход, что называется «Израильский удар», то тогда получишь свою четверть обратно. Всё просто, – ангелоподобно улыбается Джим, и Спок клянётся, что никогда не будет доверять такому его выражению лица.       Маккой подозрительно смотрит на него, но Ухура оборачивается через плечо: – Джим прав, Леонард. Если ты получишь Израильский удар в свой следующий ход, то заберёшь свою четверть, а если в свой следующий ход тебе попадётся то же самое, что называется «Иерусалимской тасовкой», то заберёшь ещё и четверть бобов Спока, – говорит она и ждёт, чтобы Маккой отвернулся, и тогда подмигивает Джиму. – Честно говоря, я не понимаю, как вы, ребята, в это играете, – вздыхает доктор и отдаёт в кучу Спока свою четверть, делая большой глоток своего напитка.       Как и следовало ожидать, в конце вечера у Джима, благодаря своим махинациям и одалживанием у Спока семи желейных бобов, он выигрывает и незамедлительно решает, что «Песня Латке» достаётся Боунсу. – Ладно, – говорит слегка пьяный Маккой и готовится петь. – Но только не снимайте. – Да никогда в жизни, – говорит Сулу, и они вместе со Скотти и Ухурой скрытно включают камеру на своих коммах.       Джим включает музыку, и Маккой, лицом выражая неведомую боль, начинает петь: – Меня хорошенько смешали, Я сижу в блендере и коричневею, Я подружился с луком и мукой…       Когда доктор доходит до припева, все жалеют его и присоединяются к пению. Даже Спок осознаёт, что начинает бормотать знакомые слова: – Я латке, я латке, И я жду прихода Ханукки.       Все гости начинают уходить в 2130, и Чапел (не выпившая ни капли алкоголя) спрашивает Джима, не подвезти ли ей его до общежития. – Я, наверное, останусь и помогу Споку прибраться, – говорит он, встречаясь взглядом с вулканцем. – Можешь, пожалуйста, проследить, чтобы Боунс нормально добрался? – Эй! Я не настолько пьяный. То, что я знаю, что я пьян, доказывает, что я трезвый, – бессвязно говорит Маккой, и Чапел, подмигивая Джиму, кивает.       Когда дверь за последним гостем закрывается, Кирк кладёт руки на пояс и взглядом проводит по комнате. – Dios, – произносит он, потягиваясь. – Я рад, что настоящее Рождество наступит только в среду. Я бы не смог выдержать всю Misa de los Pastores. – Что это? – в любопытстве спрашивает Спок и идёт на кухню, чтобы начать мыть посуду. – Это полуночная месса, которую устраивают на сочельник, – отвечает Джим. – Может, ты помедитируешь? А я здесь уберусь, – предлагает он.       Спок кивает, но подметает пол и только потом идёт в спальню медитировать.       Когда он открывает глаза, на часах 2230, а Джим уснул на втором коврике.       Он идёт в ванную почистить зубы, проходя через гостиную, чтобы удостовериться в чистоте квартиры.       Поднимая глаза наверх, он замечает, что Джим оставил звёзды на потолке.