Немного грации (для меня и тебя)

      Споку звонят в среду в 1546. Он сидит в лаборатории, чей поглощающий мрак каким-то образом усиливает вибрации комма, отчего они звучат неестественно громко. – Спок. У тебя получилось. Я не думал, что ты сможешь, но у тебя получилось, – тихо и торопливо говорит Пайк. – Ваша уверенность обнадёживает. Что именно у меня получилось? – Погоди, а ты не знаешь? – голос Пайка становится громче то ли от удивления, то ли от недоверия. – Если я спрашиваю, значит, не знаю. – Чёрт, я думал, ты знаешь, Спок… Это Джим… – говорит капитан.

***

      Двумя ночами ранее Джиму снова приснился кошмар. Он был не настолько пронзительный, как первый, но Споку удалось обрывками его увидеть: огромная человеческая птица стоит на груди и выклёвывает глаза, дети ложатся спать и так и не просыпаются, а старик продолжает преследовать своих жертв.       Во сне Споку было страшно. Логичная часть его разума спала и потому не могла убедить его в том, что эти образы нереальны.       Джим проснулся бледным и дрожащим. Его ужас был настолько громким, что заполнял всю комнату, и Спок слышал, как мысли Кирка сотрясаются от беспомощности, после того, как тот пришёл в себя после сна и осознал, где находится.       Телепатическая псевдоинтуиция продиктовала Споку ничего не говорить, когда Джим открыл окно и забрался на балкон, закрывая за собой ставни и усевшись на пол под подоконник так, чтобы вулканец не мог видеть его дрожь от напряжения после пробуждения.       Прождав пятнадцать минут, Спок (сам до сих пор потрясённый кошмаром) решил, что необходимо вмешаться, открыл окно и посмотрел вниз.        Замёрзший и несчастный Джим прижался к стене. – Что надо? – спросил он, не поднимая глаз, и Спок молча передал ему одеяло через окно. – Спасибо, – скрепя сердце сказал Джим, принимая одеяло.       Однако Спок не закрыл окно. Напротив, он продолжил выглядывать из него, не зная, что делать, но решив, что правильным будет предложить Джиму свою компанию, пока тот не скажет ему уйти.       Через 7.8 минут Кирк немного сдвинулся в сторону и пробормотал: – Если хочешь, можешь сесть.       Профессор взял своё одеяло и вылез из окна, садясь рядом с Джимом. Небо ещё было ночным, но благодаря своей врождённой вулканской способности чувствовать солнце Спок знал, что оно встанет через 33 минуты, в 0509.       Спустя 4.31 минуты Спок, тем не менее, начал ощущать действие холода и спустя 5.72 стал дрожать, несмотря на одеяло.       Джим посмотрел на него и закатил глаза, подвигаясь ближе и кладя своё одеяло сверху одеяла вулканца, чем эффективно объединил тепло тел их обоих. Вскоре Спок перестал дрожать. – Медитация для тебя – как молитва? – Джим нарушил молчание странным вопросом.       Спок молчал в размышлениях.       Он думал о том, что медитация в действительности зародилась как вид молитвы – впервые её использовала досураковская религиозная секта. Тогда целью медитации было освободить shal – сущность – чтобы наполнить себя божественной волей благодаря занятиям vaikaya. И хотя медитацию приспособили под вид эмоциональной регуляции после реформы Сурака, по оценке Спока, она в действительности обладала схожими с молитвой качествами. – Насколько я понимаю, да, – наконец-то сказал он, думая о том, что обе практики успокаивали, обе поощряли последователей осознавать присущие себе недостатки и быть готовыми искоренить эгоистичные желания ради высшей цели.       Джим ничего не ответил, и на балконе водрузилась тишина – за исключением периодических звуков автоматических уборщиков улицы, проезжающих вдали из стороны в сторону.       В 0509, по предсказанию Спока, показались первые лучи солнца, прорываясь сквозь парящие на горизонте облака.       Джим проследил за взглядом вулканца на восток. – Прости за случившееся, – сказал он, наблюдая за нежными отблесками света, извиняясь, предположительно, за то, что втянул Спока в свой кошмар. – Джим, я в равной степени виноват. Мои щиты недостаточно сильны, чтобы предотвратить… пересечение, пока я без сознания. – Можно как-нибудь сделать так, чтобы тебе не пришлось это видеть? – тихо спросил Джим. – Только осуществив очень глубокую форму слияния разумов. Данная практика будет… агрессивна для нас обоих. – А что такое слияние разумов? – спросил Джим, и Спок поднял бровь. – Именно то, на что похоже, – ответил он. Кирк посмотрел на него, выглядя недовольным, а затем шумно выдохнул, что можно было бы посчитать за вид смеха. – Я это заслужил. То есть, по своей сути, ты будешь в моей голове и увидишь… – Джим расплывчато показал жестом на свой череп. – Да. – А. Тогда лучше не стоит. Конечно, я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были кошмары, но… – Джим запнулся, согнув губы в полуулыбке-полугримасе.       Прошло 5.1 минуты, за которые солнечные лучи ещё дальше распространились по небу, а угол наклона солнца приблизился к 0. – Я знаю, что Пайк привёл меня сюда для вербовки, – вдруг сказал Джим. – И ещё я знаю, что ты должен помочь убедить меня, – продолжил он, сверля взглядом Спока. – Что, кстати говоря, у тебя очень хреново получается, если твой образ жизни должен меня соблазнить. В общем, это всё было понятно, когда он приехал, но мне было больше некуда идти, а он предложил помочь в поисках в работы, так что я согласился и решил, что назло не буду подавать документы в Академию. – Джим бросил взгляд на Спока. – Нелогично, знаю. Но знаешь, что? – спросил Кирк, слегка улыбнувшись, устремив свой взгляд на горизонт, где солнце постепенно, но неумолимо открывалось взору благодаря медленным вращениям Земли. – Я передумал.

***

– Чёрт, я думал, ты знаешь, Спок… Это Джим… – говорит капитан. – Он решил записаться в Звёздный флот. – Да, я был осведомлён о его намерении, – отвечает Спок Пайку по комму. – Однако я не осознавал, что он будет действовать настолько быстро. – Спасибо за то, что заранее предупредил, – саркастично говорит Кристофер. – Понимаешь, он из ниоткуда появился в моём кабинете сегодня днём, бросил в меня заполненными документами, и сказал: «Я это делаю только в качестве одолжения». – Но я не предупреждал вас заранее, – произносит Спок. – Если вы этого желаете, в будущем вам нужно быть более конкретным.       Спок слышит, как Пайк вздыхает.

***

Часть вторая:       Июль проносится с пугающей скоростью. Неделю Джим сдаёт вступительные экзамены («инженерное я написал нормально, но, по-моему, проебал всё остальное»), и спустя две недели получает уведомление о зачислении (Пайк говорит: «Джим, тесты на профпригодность ты сдал выше всяких похвал, так что хорошая новость такая: ты будешь получать щедрую стипендию, но плохая такая: нам придётся серьёзно поговорить о твоём дипломатическом эссе»), распределение в общежитие и соседа по комнате. – Я проверил нескольких возможных кандидатов, – говорит Пайк Споку по комму. – Навёл справки, узнал об их прошлом, подноготную и всё прочее. Стандартная процедура, на самом-то деле, для любого… требующего деликатности абитуриента. – Обернулись ли ваши поиски успехом? Какова личность выбранного вами кандидата? – спрашивает Спок. – Доктор Леонард Маккой. Ему 28, и он последние шесть лет работал врачом общей практики – так что проводил много времени с пациентами, и не самыми гламурными, знаешь – это тот вид врачей, которые занимаются медициной, потому что им не наплевать. Ещё у него есть дочь, и когда я говорил с ним по комму, он показался мне благонадёжным, но немного… – голос Пайк срывается в нечто юмористическое, – сварливым.       Спок, конечно же, знал, что личные собеседования не были частью стандартной процедуры распределения соседей по комнате, даже если один из них был, как сказал Пайк, «требующим деликатности» абитуриентом. Тем не менее, вулканец решил не указывать капитану на расхождение его слов с действиями.       Спустя десять дней после этого разговора, во вторую неделю августа начался семестр. В последнее время Джим в основном оставался у Пайка, приезжая к Споку всего на несколько дней, пока капитан был особенно занят подготовкой к миссии в сентябре. В течение этого времени Пайк, предположительно, помог Кирку въехать в комнату в общежитии и приобрести всё ему необходимое. Сам Спок был крайне занят в последнюю неделю каникул: вносил окончательные изменения в учебный план; отвечал на письма студентов, записавшихся к нему на курс или желающих этого; одобрял заявки на бронирование различных лабораторий и инструментов студентами для практики и организовывал встречи со своими ассистентами.       Если его квартира сейчас и была тише, чем когда была в распоряжении низкого неугомонного подростка, то, по крайней мере, она была безупречно чистой.       Так что Спок не встречается с Джимом до октября – середины семестра.       В сентябре Пайк отправился на Энтерпрайз, напоследок сказав: «Следи за ним», но вулканец не знал, как именно подчиниться этому приказу. Он не преподавал у Джима, и хоть Спок с лёгкостью мог рассчитать траекторию полёта снаряда в космосе или точное количество энергии, выделяемой при взрыве материи-антиматерии в варп-ядре, он был совершенно несведущ в делах непредсказуемых межличностных взаимодействий.       Так что он всего лишь следил за учебным прогрессом Джима через общефакультетное программное обеспечение, ощущая небольшую вину за то, что не делал больше.       Следовательно, 24 октября в 1500 часов, когда Спок пользуется редкой минутой покоя, чтобы искупаться в последних лучах осеннего солнца в углу пустого двора, его удивляют звуки приближающихся шагов, затем прерывающихся. Открыв глаза, ещё больше его удивляет увидеть рядом Джима.       Он одет в кадетскую униформу, его волосы немного отросли, а рост на 0.47 выше, чем в их последнюю встречу, но тёмные развеселившиеся глаза не могут принадлежать никому другому. – Вулкан – это пустынная планета, так ведь? – спрашивает Джим, поднимая подбородок, чтобы поймать солнечные лучи.       Спок раздумывает над вопросом. Конечно же, пустынная, согласно всем научным оценкам. На Вулкане идёт дождь только раз в три-семь лет. И когда идёт дождь, формируется огромная атмосферная река [1], простирающаяся по небу планеты на несколько миль как пустынная змея k’karee и содержащая в себе больше воды, чем семь самых крупных рек Земли, вместе взятые. Спок родился во время этого события, но смог увидеть такое наводнение всего дважды в жизни: один раз в шесть лет, а другой – в тринадцать. Оба раза его потряс объём воды: он следил за этим в безопасности своего дома через окна и изображения со спутников, увлечённый тем, как вода наполняла долины, как ведро, и простиралась далеко вдаль, создавая поймы рек в пустыне и временно поднимая уровень листвы и животной жизни, редко встречающихся на Вулкане. – Большую часть времени, – отвечает Спок. Джим недоумённо смотрит на него, но улыбается. – Однажды, vato, ты объяснишь мне, что это значит. – Возможно, – говорит Спок. – Нет, никаких возможно. Не спорь со мной об этом. Это одна из тех вещей, которые я просто знаю. – Каким образом? – спрашивает вулканец. – А каким образом ты всегда можешь назвать, который сейчас час, Спок? – отвечает Джим, ухмыляясь и хлопая его по плечу, прежде чем уйти. – Не хочу опоздать на тренировку кросса. Ещё увидимся, профессор Спок!       И они в действительности встречаются снова, намного раньше, чем ожидал вулканец. На следующий день в 1607, в приёмные часы Спока (в которые практически никто никогда не приходит), в кабинете появляется Джим (возможно, раздражённый, судя по напряжённости его челюсти) и садится на стул напротив. Вулканец молчаливо наблюдает за тем, как Кирк достаёт из сумки несколько листов миллиметровки, сделанной из карбоната кальция, – самой популярной среди кадетов Звёздного флота бумаги для выполнения заданий. – Можешь мне с этим помочь? – спрашивает Джим, указывая на уравнение. – Могу, – говорит Спок, бросив взгляд на бумагу. – Однако тебе стоит обращаться с такими вопросами к своему профессору. – Так я и делал последние два месяца, но… – Джим смотрит на свои колени, а затем резко встречается взглядом со Споком. – По сравнению с другими ребятами, я много чего не знаю, и профессор, – здесь Кирк делает на секунду паузу, снова напрягая челюсть, – преподаёт он нормально, но каждый раз, когда я задаю ему вопрос, он смотрит на меня, как на тупого, а я не тупой, – говорит Кирк, произнося каждое слово с большей яростью. – А тебе я задавал вопросы всё лето, и хоть иногда ты и вёл себя, как полный culo, с тобой я никогда не чувствовал себя идиотом. Чокнутым, до чёртиков раздражённым, желающим только ударить тебя по лицу – да, но не идиотом.       Вопреки непониманию соотношения оскорблений и комплиментов в речи, чьей целью была переубедить Спока, он соглашается помочь, и, начиная с того дня, Джим появляется в его кабинете два-три раза в неделю: часто с разными вопросами по каким-то предметам (Кирк старается выпуститься за три года – «Никогда не знаешь, когда мою стипендию решат отозвать, поэтому я решил справиться с этим по-быстрому»), но ещё чаще, как заметил Спок, только чтобы несколько часов посидеть и поработать в тишине вместе.       Иногда Джим говорит что-то, кажущееся non-sequitur[2] («Ты слышал? Новая Папа Римская – вторая в истории чёрная женщина, которую избрали на этот пост!» или «Ты не поверишь, что с утра сказал мой сосед…»), и Спок отвечает ему комментарием или вопросом, от которых Кирк либо смеётся, либо хмурится. Проходит целый месяц и несколько разговоров с матерью, прежде чем вулканец осознаёт, что кадет пытается «завязать разговор».       Спок смотрит на Джима, который уже несколько часов просидел напротив него, занимаясь, и, только что упомянув предстоящие соревнования по кроссу, спросил, занимался ли первый каким-нибудь спортом на Вулкане. Профессор вспоминает, как мать говорила ему: «Иногда тебя очень сложно понять, Спок», и задумывается, не пытается ли Джим понять его и не занимался ли он этим всё время. – На Вулкане нет организованных спортивных команд так, как это понимается на Земле. Всех дееспособных вулканцев учат боевым искусствам в качестве самозащиты – в основном практикам SuusMahna, однако это может варьироваться в зависимости от региона. Многие продолжают заниматься, и будучи взрослыми, – высокопарно говорит Спок, не зная, как сказать нечто более личное. – А когда ты попал на Землю? – допытывается Джим. – Как ты знаешь, я продолжил практиковать SuusMahna, – в замешательстве отвечает Спок. – Нет, huevón, я имел в виду: тебе никогда не хотелось заняться терранскими видами спорта? В футбол или баскетбол, например… О боже, да ты бы наверняка такие броски сверху делал… – говорит Джим, переключаясь на радостный испанский. – Нет. – Почему? – Мне не приходила в голову такая мысль. Почему ты занимаешься кроссом? – спрашивает Спок, пытаясь перевести разговор на Джима вопреки своему обещанию быть более откровенным. – Тот, кто в детстве часто попадал в неприятности, всегда быстрый, – говорит Кирк, изгибая губы в ухмылке и поднимая бровь. – А ты быстрый, Спок?       Иногда, вглядываясь в дразнящие и слишком проницательные глаза напротив, Спок замечает, что разговоры с Джимом напоминают больше перепалки, нежели разговоры. – Утвердительно, – отвечает вулканец, по обычаю спрятав правду. – Я бегаю немного быстрее, чем статистически средний представитель моего вида. – Так и знал! В тебе есть что-то такое… – победно говорит Джим, – ну, то есть, много всего, но и это в том числе, – рассуждает он и заговорщицки спрашивает: – Так что ты натворил? – Натворил?       Джим закатывает глаза, будто посыл его слов очевиден. – Чтобы попасть в неприятности. От кого тебе пришлось убегать?       Спок не вздыхает, но очень близок к тому. Может, мне нравилось, что меня трудно понять, думает он, если это значило, что я могу избежать подобных вопросов. – От других вулканских учеников в образовательном учреждении, которое я посещал, и иногда от матери, когда я был очень юн и желал избежать наказания. – Она за тобой бегала? – Каждый раз, – вспоминает Спок. – А от других учеников, почему ты убегал от них? – спрашивает Джим с выражением лица, перетекающим в нечто нечитаемое. Несколько секунд Спок молчит. Его разум наполняется издевательствами, невыразительными лицами и злостью-страхом-грустью, которые он чувствовал ребёнком и от которых, к его ужасу, лицо до сих пор вспыхивает, а в горле образуется комок. – Пускай это тоже будет тем, что ты мне когда-нибудь расскажешь, – говорит Кирк, перебивая мысли Спока. – Эй! – восклицает он, внезапно повышая голос на ту из частот, что указывает ажиотаж. – Нам точно нужно устроить забег. Бьюсь об заклад, я тебя обгоню. – Так как я вулканец, я в три раза сильнее среднестатистического человека, то есть я способен вдвое превзойти твои потенциальную силу и показатель скорости. Вдобавок к этому вулканцы эволюционировали в среде с более низким наличием кислорода, чем люди, то есть мне требуется меньше кислорода, а следовательно – я трачу меньше энергии в состоянии аэробных нагрузок. По этим причинам крайне маловероятно, что ты сможешь «обогнать» меня в забеге и на короткие, и на длинные дистанции. – Я из твоих слов услышал только «бла-бла-бла наука, у меня нет cojones, чтобы участвовать в забеге с неполноценным человеком, который в два раза меня меньше», – ухмыляясь, отвечает Джим. – Давай-ка узнаем, насколько высок показатель твоей скорости, – говорит он, опровергая своё же утверждение о том, что не слушал речи Спока, – когда ты проиграешь.       Вулканец смотрит на Джима, а затем окидывает взглядом себя, проверяя свой облик на пригодность для забега – бесполезный поступок, ведь они оба в униформе – и тем самым признавая, что Кирк успешно спровоцировал его. Как и следовало ожидать, улыбка кадета наполнена самодовольством от осознания одержания победы.       Немногим позже 1800 часов Спок формально уже выполнил всю работу, которую поручил себе на сегодня, так что он запирает дверь кабинета, и вместе с Джимом они в молчаливом согласии спускаются по лестнице и идут за здание к тротуару, где заканчивается кампус и начинается весь город.       Когда они прибывают на место, улица пустынна в светящемся мраке рано заходящего осеннего солнца. – Итак, – говорит Джим, меняя голос и поведение с весёлого на прагматичное за долю секунды. – Мы побежим от моего рюкзака, – произносит он, ставя рюкзак на траву, – до конца здания, где стоят мусорные жбаны, – он показывает на здание в двадцати ярда от них, – и обратно. Кто дотронется до столба со знаком первым, – Кирк касается стойки, – выигрывает. – И проигравший должен купить победителю мороженое, – быстро добавляет он, подходя к линии старта. Прежде, чем Спок успевает оспорить условия, Джим начинает бежать, крикнув «Раздватриначали!», и тело вулканца (впервые) реагирует прежде разума, и он со всех ног догоняет кадета.       Он приближается к Джиму (у которого существенная фора) до здания, но Кирк резвее поворачивает, так что Споку приходится догонять его снова, однако Джим маневрирует, заграждая путь к столбу, и вулканен вынужден пытаться прошмыгнуть вперёд.       В конце концов, их руки касаются столба с отрывом в несколько миллисекунд друг от друга. – Я победил! – кричит Джим, пытаясь отдышаться и пряча крестик под рубашку. – Нет, – говорит Спок, приглаживая волосы. – И ты сжульничал. – Нет! – восклицает Кирк, глядя на вулканца широкими невинными глазами. – Я просто выбрал такие условия, в которых мне легче будет выиграть. – Это и есть переосмысление жульничества. И ты не выиграл, – отвечает Спок с определённым напором. – Насколько мне известно, это была ничья. – Хммм. А мне кажется, что ты просто не умеешь проигрывать, – говорит Джим и переходит на злорадный испанский. – Я не проиграл. И ты признал, что несправедливо манипулировал условиями соглашения. – Из твоих слов я слышу только звуки бесплатного мороженого и зависти, – произносит Джим, взглянув на Спока с полусерьёзным выражением лица. – Никогда никому не позволяй придумывать правила, güero. Все преимущества были на твоей стороне, а выиграл всё равно я, – Джим расплывается в улыбке. – Боже, я своим внукам буду об этом рассказывать. Я обыграл вулканца в испытании силы. – Нет, – говорит Спок, приближаясь к навесу, под которым он припарковал велосипед. Его голос звучит обидчиво даже для собственных ушей. – Что-что? Бесплатное мороженое, говоришь? – Я не соглашался с этим аспектом соревнования. – Спок, если ты откажешься от сделки, нашей дружбе конец.       Слова Джима встряхивают Спока. Он смотрит на Кирка, положившего руки на пояс, на противоречие его хмурящихся губ и смеющихся глаз, в которых отражаются последние лучи солнечного света. – Что ты сказал? – спрашивает Спок. – Я сказал: «Если откажешься, я больше не буду твоим другом». Почему ты выглядишь так шокированно? Мороженое и честь крайне для меня важны.       Спок в ответ лишь моргает и поворачивается, пытаясь разблокировать велосипед отпечатком пальца. Биение сердца в боку странно замедляется, и вулканец моргает ещё несколько раз. – Когда ты требуешь мороженое? – медленно спрашивает Спок.       Глаза Джима незначительно расширяются. – Сейчас, – без заминки отвечает он. – Почему? – Потому что сегодня, наверное, последний тёплый день перед постоянными дождями, – говорит Джим, а затем задумывается и добавляет: – и у тебя так не получится отмазаться. – У меня нет второго шлема, и вулканцы не отмазываются. – О, да ещё как. И не волнуйся, мы можем пройтись. Я знаю местечко всего где-то в трёх кварталах отсюда, – отвечает Джим и, не дожидаясь согласия Спока, устремляется вперёд по траве. – Вулканцы не волнуются, – говорит профессор, покорно следуя за Джимом с велосипедом.       Вечером, по утверждению Джима, всё ещё тепло, несмотря на лёгкий ветерок, растрёпывающий чёлку Спока. Когда они прибывают к пункту назначения, там образовывается небольшая очередь. – Ты когда-нибудь ел мороженое? – спрашивает Кирк, пока они встают в её конец. – Нет, погоди, не отвечай. Я не хочу знать, насколько унылой была твоя жизнь, пока я не начал тебе помогать. – Я не понимаю, каким образом ты помогаешь мне, если я оплачиваю покупку.       Джим бросает на него взгляд. – Некоторые проблемы нельзя решить выбрасыванием на них денег, Спок, – глубокомысленно отвечает он. – Мир во всём мире, секрет отличной причёски и поедание мороженого – в этом списке. Поедание мороженого – неотъемлемая часть жизни. – Это не может быть неотъемлемой частью жизни по определению, так как я прежде не употреблял мороженое. – Ах! – стонет Джим, пощипывая переносицу. – Я же просил не рассказывать мне. Теперь мне придётся думать о всех этих тоскливых годах без мороженого, которые ты потратил на эдамаме и мох.       Когда они приближаются к началу очереди, Кирк пытается выбрать вкус мороженого за Спока с коварным упорством, намекающим на то, что он осведомлён об опьяняющих свойствах шоколада для вулканцев. Спок проворно уворачивается от этих попыток и заказывает сорбет из kaasa, наличие которого его удивило. – Никогда раньше не ел мороженое, а берёт себе сорбет, – жалуется Джим. – Я так понимаю, что kaasa – это вулканский фрукт? – Да, – отвечает Спок, пробуя сорбет, который оказывается удивительно вкусным. – Видишь! – заявляет Джим, слегка повышая голос. – Не все вулканцы живут без мороженого, это только ты чересчур, чересчур… – Кирк останавливается, изо всех сил пытаясь найти подходящее прилагательное. – Чересчур huevónish, – с отвращением выдавливает Джим. – Зачем тогда здесь вулканский вкус, если не для вулканцев? – говорит он так, будто доказывает математическую гипотезу, широко размахивая своим рожком, и практически роняет его.       Убедившись в целости своего мороженого, Джим садится на край огромной клумбы. Спок устраивается рядом, и их ноги болтаются над отступом, едва касаясь стойких водно-болотистых угодий, посаженных в клумбе. – Ох, ебать, у меня обморожение мозга, – стонет Джим спустя несколько минут (5.76). – Что же я наделал? – Обморожение мозга? – Ну знаешь, когда слишком быстро ешь что-то холодное, и начинает болеть голова, – разъясняет Джим, искоса глядя на Спока, обернув руки вокруг головы. – А, да, – говорит Спок, ощущая увеличенный кровоток в передней мозговой артерии и повышение давление в лобной и верхней медиальной париентальных долях. Мой старый враг, расширение сосудов, думает он. – Полагаю, что ощущаю похожее состояние sphenopalatineganglioneuralgia. – Не знаю, что это значит, но кажется, я сейчас умру, Спок, – охает Джим, ложась на асфальт. – Передай Боунсу, что я завещаю ему своё тело ради науки.       Спок не обращает внимания на Джима и концентрируется на том, чтобы поднять свою внутричерепную температуру, медленно выдыхая, чувствуя, как при сокращении кровяных клеток снижается давление.       В этот момент за угол поворачивают кадеты Ухура, Чапел и ещё несколько, которых вулканец не узнаёт. – Джим! – зовёт кадет Ухура, смотря на них. – И профессор Спок, – говорит она, раскрывая пальцы в та’але. – Что делаешь? – любопытствует она, наблюдая за по-прежнему лежащим на асфальте Кирком.       От её слов Джим отрывается от тротуара, и все следы боли мгновенно исчезают в улыбке. – Ну, я умирал от обморожения мозга, – произносит он, а затем переключается на испанский. Спок разбирает только слово «ангел», которое, хоть и произносится отлично от стандарта, всё же не вызывает сомнений.       Ухура смеётся, отвечая ему на испанском и обнимая доктора Чапел за талию. – Она точно в меня втюрилась, – громко шепчет Джим Споку, отчего доктор Чапел, и так улыбающаяся во весь рот, взрывается хохотом. Ухура крепко обнимает его и вместе с сестрой Чапел трёт костяшки кулаков об его скальп, по всей видимости, следуя какому-то странному человеческому ритуалу. Кирк возражает и дёргается, но, как замечает вулканец, не пытается вырваться. Спока немного шокирует наблюдать за расслабленным рядом с другими людьми Джимом. Профессор осознаёт, что привык быть единственным, в окружении которого кадет не напрягался. – Возвращайся, когда сможешь делать жим лёжа лучше меня, – говорит Ухура. – Да ладно тебе, – отвечает Джим. – Не закрепляй токсичную маскулинность: мне кажется exitante то, что вы обе можете делать жим лёжа лучше меня. И к тому же, – ухмыляется Кирк. – Мне не стоит говорить это перед Споком, но я только что обогнал вулканца. – Да ну? – спрашивает Ухура, подняв бровь и улыбнувшись Споку. – А он хоть знал, что участвует? – А я что, похож на лгуна? – спрашивает Джим преувеличенно невинно. – Определённо, – говорит она, подмигивая Споку. Обе женщины ещё раз взъерошивают волосы Кирка (вызывая ещё больше протестов), прежде чем уйти к своей компании, стоящей в очереди в кафе-мороженое, которая теперь выходит за его пределы.       Ухура смотрит на Спока и говорит: – Он весь ваш, профессор.       Джим рядом с ним приглаживает волосы. – Как я и сказал, она точно в меня втюрилась, – заверяет он, и Спок не может придумать ответа, который не покажется жестоким или полностью неправдивым. – Скорее бы вырасти. Все всегда взъерошивают волосы низких. Как ты думаешь, я расту? – спрашивает Джим, пока они идут к велосипедной парковке. – Ты вырос на 4.7 сантиметра с момента нашей первой встречи. – Да! – восклицает Джим, махнув кулаком. – Я так и знал! А Боунс сказал, что я это выдумал, cabrón.       Спок поднимает шлем с велосипеда, закрепляя его на подбородке. – Кто такой Боунс? – спрашивает он. – За мороженое – пожалуйста, профессор, – говорит Джим, ухмыляясь вместо ответа, и Спок перекидывает ногу через велосипед. – Я не считаю, что это работает так, как ты думаешь, – говорит вулканец, поднимая бровь и отталкиваясь от асфальта, набирая скорость и отдаляясь от весёлого смеха Джима.       Этим вечером, чистя зубы, Спок осознаёт, что, пока Джим дразнил его и они участвовали в абсурдном забеге, он совсем забыл о своих вулканских одноклассниках.       Засыпая, он также понимает, что сегодня впервые в жизни провёл время с другом.