Немного грации (для меня и тебя)

      Дополнительная сцена: – Ты даже не представляешь, насколько было отстойно, – бормочет Джим в его грудь, когда они лежат на полу в комнате Спока в тёплую ночь перед вылетом Энтерпрайз. – Пожалуйста, уточни, – отвечает Спок, не понимая, что имеет в виду Кирк. – Вот это, – говорит Джим, поднимая покоившуюся на боку Спока руку, чтобы обвести пальцем помещение. – Было отстойно спать с тобой в одной комнате, потому что… Ну, скажем так: я боялся, что мне будут сниться не только кошмары. – Я всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь. Какие другие виды снов ты имеешь в виду?       Джим стонет: – Мне, наверное, всю свою жизнь придётся потратить на то, чтобы тебе всё объяснять, да? – Да, – отвечает Спок и терпеливо ждёт объяснения Кирка.       Джим стонет вновь: – Эротические сны, Спок, – смиренно произносит он. – Что такое эротические сны? – Да ёба… бля, а ты правда не знаешь? – Верно. – Ладно, ладно, – вздыхает Джим. – Помнишь, как ты мне объяснял, что такое слияние разумов? Так вот, эротические сны – именно то, на что это похоже. – Я понял. – Нет, ты не понял – смысл в том, что было отстойно спать в одной комнате с тобой и не иметь возможности ничего с этим сделать. И я застрял в этом положении на бог знает сколько, ведь я влюбился в тебя ещё… – Когда? – с любопытством уточняет Спок. – Нет, – категорично отвечает Кирк. – Неа, я не буду говорить. Мне слишком стыдно.       Спок решает поступить согласно статье из научного журнала под названием «Как продлить жизнь любви», которую недавно прочитал, и сделать то, что посоветовали Готтман и Деклэр – пожертвовать ради близости, – что они назвали одним из ключевых факторов в прогнозе долгосрочной способности пары сохранять близкие отношения. – Я не знаю точного момента, когда приобрёл романтическую вовлечённость по отношению к тебе… – Джим тут же показывает своё отвращение к формулировке, но Спок мужественно продолжает, – но я впервые осознал свои чувства шестого января, в звёздную дату 2253.6, в 1832 часа и 34 секунды.       Джим фыркает: – Не знаю, считать ли милым или совершенно странным то, что ты знаешь точное время. – Это произошло, когда мы возвращались с презентации профессора Абасси на тему впервые каталогизированных микроорганизмов, обнаруженных на планете Гитгфта VII. Если ты помнишь, то там был один особенный микроорганизм, который– – Huevo, ну ты совсем себе этим не помогаешь, – отмечает Джим.       Вновь концентрируясь на своей цели, Спок продолжает: – В 1832 часа и 28.2 секунды ты начал смеяться, а 2.3 секундами позже закрыл глаза на целых 6.0 секунд. Я обратил на это внимание, потому что ты почти никогда не закрываешь глаза на такие долгие периоды времени в общественных пространствах, так как предпочитаешь всегда следить за своим окружением. Многие из твоих эмоций для меня прекрасны, Джим, но твоё доверие… особенно драгоценно, – завершает Спок, внезапно чувствуя себя уязвимым.       Он чувствует, как Джим наклоняется, и его целуют в губы.       Затем Кирк откидывается назад и тихо говорит: – Не было какого–то одного момента, в который я осознал, что влюбился в тебя. Это происходило медленно, и к тому времени, когда я наконец понял, в чём дело, почему–то было ощущение, что я всегда это чувствовал – даже несмотря на то, что я знаю, что это невозможно, потому что в тот первый день, когда Пайк отвёл меня к тебе, я абсолютно был уверен, что ты либо затворник, либо серийный убийца. Dios, я никогда не забуду этот холодильник… Но почему–то у меня ощущение, что я всегда любил тебя. Даже до нашей встречи, и я понимаю, что это безумно, vato, но это правда.       Спок раздумывает над сказанным. – Моя мать… – Мне она очень нравится, – перебивает Джим, и вулканец прочищает горло. – Прости, – крайне неискренне говорит Кирк. – Моя мать однажды поделилась со мной наблюдением: человеческие эмоции работают в обратную сторону, – слова Спока становятся более задумчивыми. – Предполагаю, что она имела в виду то, что чувства человека в настоящий момент влияют на его воспоминания о прошлом. Разумеется, это истинно на химическом уровне. К примеру, эмоция счастья у людей обычно сопровождается выбросом дофамина или серотонина. Если человек попытается вспомнить прошедшее событие, пока его мозг находится в подобном химическом состоянии, возможно и очень часто непроизвольно разум расшифрует это воспоминание в префронтальной коре и мозжечке, буквально наполняя его иным эмоциональным характером. Учитывая это, то, что ты говоришь, – правда, даже если субъективная, – говорит Спок, думая обо всех страданиях, через которые он прошёл, и он понимает: вопреки сожалениям о их недопонимании, он поступил правильно, не идя на поводу желаний Джима и его собственных, защитив незыблемость их нынешних отношений. И сейчас и его собственные эмоции работают в обратную сторону, превращая прошлую боль в настоящую радость. – … Здорово, Спок, – отвечает Джим.

***

Эпилог: Спустя 8 лет – Ну серьёзно, они что, выбрали этот оттенок жёлтого, чтобы ни один белый не захотел становиться капитаном? – спрашивает Джим, поправляя причёску и форму капитана в зеркале.       Ему приходится делать это каждое утро, чтобы убедиться, что жара в их каюте (Кирк притворяется, что его она раздражает, но это не так) не превратила его волосы в пакли – ведь если бы такое хоть когда–нибудь произошло, то тогда у них точно была бы проблема. – Нет, ну ты подумай только, как ужасно эта рубашка выглядела бы на ком–нибудь, кого природа не благословила мелатонином – например, на тебе, – продолжает Джим.       Спок наблюдает за ним с кровати – по его мнению, незаметно.       Позеленевший и взъерошенный от сна и действий прошлой ночью – в тайне любимый облик Спока для Джима, так что он наблюдает за ним в ответ в зеркало, когда вулканец скидывает одеяло своими сексуальными темноволосыми ногами (Кирк про себя думал так о них с тех пор, как увидел впервые тогда на пляже). – Типа, представь, что тебе нужно выбрать, на кого бы в этой рубашке ты смотрел весь день на мостике: на меня, или, скажем, на Боунса, – продолжает он, заправляя крестик, подаренный его матерью, в рубашку. Он видит, как Спок подтягивается и пытается разгладить свои волосы, что, в свою очередь, делает их ещё более растрёпанными. – Джим, условия твоего вопроса некорректны, так как не существует практически ни одной ситуации, в которой я бы лучше смотрел на доктора Маккоя, нежели на тебя, – сообщает ему Спок слегка невнятно из–за недавнего пробуждения.       Джим продолжает смотреть за тем, как Спок встаёт с кровати в одном нижнем бельё, которое он надел где–то после того, как Кирку посчастливилось услышать этот захлёбывающийся вздох, который он так любит, и увидеть красоту в удовольствии, наполняющем глаза вулканца. – Ты хочешь сказать, что ты эмоционально скомпрометирован в мою пользу? – заигрывает Джим, поворачиваясь посмотреть на своего мужа с улыбкой. Слегка подняв бедро, он становится в позу, которая всегда очень отвлекает Спока. – Ты забываешь о возможности того, что я всего лишь скомпрометирован против доктора, – Спок поднимает свою язвительную бровь, подходя к Джиму. Слова «Ты прекрасно знаешь, что я всегда скомпрометирован в твою пользу» ярко выражены в его человеческих глазах, которые всегда слишком много рассказывали. – К примеру, я бы не делал этого с твоим другом доктором, – говорит Спок, целуя Джима в губы, поглаживая его пальцами.       Находясь так близко, Спок пахнет пустыней – тёплой землёй и тонкой травяной нотой, которая почти что напоминает креозот*.       Джим отстраняется, смеясь: – Уф, ты сначала зубы почисть, а потом целуй, Huevón, – но всё равно целует его снова, и в губы, и двумя пальцами тыльную сторону ладони, а затем трётся носом о его шею.       Спок притягивает его поближе, бормоча что–то в его волосы своим ужасным испанским акцентом, но Джим никогда не скажет ему, что он ужасен, потому что для него так много значит, что вулканец выучил его родной язык. Каждый раз, когда он его слышит, сердце сжимается у него в груди. – Te amo, – нежно говорит Джим спустя мгновение, и у него до сих пор кружится голова от произнесения этих слов, даже спустя столько времени вместе – даже спустя древнюю церемонию, когда разумы их, державшихся за руки на красных песках Вулкана, пахнущих как Спок, соединили вечной связью.       Головокружение от слов «Я люблю тебя» Споку не единственное, что не изменилось. Джиму до сих пор снятся кошмары про Тарсус.       Несмотря на свой двадцативосьмилетний возраст, эти сны превращают его в маленького испуганного ребёнка, совершенно одного и отличающегося от всех вокруг. Он всё ещё не помнит, что произошло с ним и его матерью, а те воспоминания, что вернулись, мрачные и ужасающие, как он и представлял.       По ночам его сны (и иногда сны Спока тоже) всё ещё преследуют та странная голубоглазая версия себя и чудовища, к которым он уже давно привык.       Он до сих пор скорбит по смерти своих abuelos*, своей матери и отца, которого ему никогда не довелось встретить. Спок никогда не поймёт эти утраты в полной мере даже несмотря на то, что делит с ним часть разума.       Шрамы, которые он не может объяснить, до сих пор усеивают его тело, и иногда он неосознанно отгораживается, когда Спок пытается дотронуться до него, и иногда он предаёт Спока, используя секс ради того, чтобы выбраться из своей головы и исчезнуть.       И иногда ему до сих пор кажется, что он не достоин Спока, что он захватил его в ловушку нежеланных отношений, и тогда он злится и взрывается, или же сбегает туда, где даже Спок не может его достичь.       И точно так же он вынужден наблюдать за всеми разами, когда закрывается Спок, сбегает в воспоминания боли и одиночества, которые он испытал за столько лет жизни на Вулкане и Земли.       Он знает, что Спок до сих пор не общается с Сареком. Их общение за последние годы едва ли дошло до признания существования друг друга, и он знает, что никогда в полной мере не поймёт, почему.       А также он знает, что иногда Споку до сих пор стыдно за наслаждение сексом, и он неосознанно касается шрама на животе (от которого почти ничего не осталось), если чувствует себя не на своём месте или вину.       Но время, проведённое вместе, наградило их толикой необходимой грации.       Будь то божественная грация, в которую поверил Джим, окружённый любовью и безопасностью в доме своей abuela в Санта Марии после ужасов Тарсуса, или менее религиозная, но в той же степени основанная на вере грация, к которой пришёл Спок по отношению к вселенной, себе, другим и к Джиму.       Он думает об этом, пока смотрит в глаза Спока, которые были безумно грустными в момент их первой встречи, но теперь наполнены теплотой и безусловной любовью. – И я люблю тебя, T’hy’la, – отвечает Спок, тихо ему улыбаясь, и Джиму на мгновение прекрасно представляются чудеса, стоящие за всем, когда радость, которую оба они испытывают, наполняет его сердце как нечто живое, и присутствие этой радости – само по себе чудо грации.