Немного грации (для меня и тебя)

      Конец февраля, март и большая часть апреля проходят именно так: Спок несчастен, а его квартира безупречно убрана; с уверенностью, что именно такой его жизнь будет с этих пор.       Так что для него по меньшей мере неожиданно в яркий весенний день в конце апреля узнать, что кадет победил Кобаяши Мару.       Когда администратор, пришедший к нему в кабинет, говорит об этом, потрясение ударяет Спока холодными волнами норадреналина, растекающимся по его нервным окончаниям настолько, что это подрывает все его чувства и вынуждает попросить администратора повторить предложение. – Я сказал, что никто из нас не понимает, как это произошло, сэр. Кобаяши Мару считается непобедимым тестом.       Он в самом деле непобедимый, думает Спок. – Так как же пацан победил ваш тест? – спрашивает администратор и выглядит так же потерянно, как чувствует себя вулканец. – Я не знаю, – честно отвечает Спок.       Администратор теста бормочет что-то, и затем вулканец спрашивает: – Как зовут этого кадета? –подозрение уже просачивается в его мысли, а голос Споку удаётся сохранить ровным, даже вопреки водовороту программного кода, проносящемуся в его разуме, даже вопреки знанию того, что он безупречен и неприступен. – Джеймс Т. Кирк, сэр, – говорит администратор, и вулканцу на одну абсурдную долю секунды хочется рассмеяться.       Никогда никому не позволяй придумывать правила, güero. Все преимущества были на твоей стороне, а выиграл всё равно я, отдаётся эхом голос в его голове.       Однако Спок не смеётся. Он безжалостно подавляет этот инстинкт и задаёт следующий вопрос: – Где он сейчас? – Что? – поражённо спрашивает администратор. – Где он сейчас? – несколько нетерпеливо повторяет Спок. – Кто? – Кадет, – уточняет вулканец. – Не знаю, сэр. Я пришёл к вам прямо из аудитории симуляции. – Когда вы оттуда ушли, он всё ещё там находился? – спрашивает Спок.       Администратор раздумывает: – Да, сэр, находился. – Вас понял, – говорит Спок, встаёт и быстро выходит за дверь.       Несомненно измотанный администратор догоняет его и спрашивает: – Вы хотите выдвинуть обвинения? За академическую непорядочность? – практически пищит он.       Спок, решив проявить милосердие несмотря на спешку, останавливается и поворачивается к администратору: – Пока что нет. Благодарю вас за информацию, энсин. Я уведомлю вас о своём решении касательно разбирательства позднее, – а затем разворачивается и почти что бежит по коридору.       Спок прибывает в аудиторию для тестирования через 5.871 минуты, и комната пуста, как он и подозревал. Вулканец поворачивается к ней спиной, уже просчитывая, в каких местах следует искать дальше, как случайно бросает взгляд на стеклянную дверь в стороне.       И вот где Джим: сидит на полу в заброшенной всеми информационно-справочной комнате и смотрит на свои руки.       Спок резко поворачивает налево, и Кирк поднимает глаза, возможно, услышав, как тот подходит, и их взгляды встречаются сквозь стеклянную дверь.       Джим с трудом пытается подняться, и в этот момент вулканец немедля вбегает в комнату, обрадовавшись, что застал кадета врасплох. – Зачем ты это сделал? – спрашивает Спок, подчинив себе голос, прежде чем что-то сказать успеет Кирк.       Губы Джима расплывается в жестокой усмешке: – Весь этот программный код – сплошной ты. Он такой логичный, – говорит он, выплёвая последнее слово, будто оно горькое на вкус. – Я видел твоё тупое лицо в каждой блядской строке, и от этого мне хотелось, нахуй, кричать как ненормальный: я увидел, как ты пишешь роман о всей извращённой поеботе, которой мнишь себя, и всё это под видом симуляции, как будто ты в самом деле компьютер, хоть и говоришь, что это не так, – в глазах Джима блестит ненависть. – Ты правда так видишь себя? – Я тебя не понимаю, – говорит Спок, всё ещё подчиняя себе голос, потому что ни одно из слов Кирка не имеет смысла.       Джим издаёт звук между рыком и смешком: – В этом, нахуй, и смысл! – он практически кричит. – Ты никогда не понимаешь, что происходит на самом деле. Ты, блять, правда считаешь себя безвыигрышным сценарием? Что в тебе все самые плохие черты, которые только могут быть? – Джим выглядит обозлённым. – А знаешь, что? Да пошло всё это нахуй, Спок, и да пошёл ты нахуй.       На этих словах, произнесённых Джимом этим тоном, что-то рушится в Споке, и впервые за многие годы, с того времени, как он был сердитым ребёнком, его голос повышается, и вулканец орёт так же, как орал, когда ударил мальчика, оскорбившего его мать: – Почему ты решил, что приемлемо говорить мне такие вещи? – спрашивает он, разгоняясь. – Ты думаешь, что, если я вулканец, то неспособен на чувства? Что мне нет дела до того, что ты мне говоришь? – голос Спока повышается и заостряется с каждым вопросом; он говорит то, что хотел сказать за эти три месяца – а может быть, и за всю свою жизнь. – Я не машина. У меня такое же сердце, как и у тебя, и такое же право на уважительное отношение: чтобы к моим чувствам к тебе не относились так, словно их не существует.       Внезапно Спок осознаёт, насколько они приблизились друг к другу, что в гневе он нарушил невидимую грань между ними и что он дышат воздухом друг друга.       Он опускает взгляд на двенадцать сантиметров, смотрит на лицо Джима и ненавидит, что Джим прекрасен даже сейчас, когда его лицо искажено гневом. – И если бы я полностью был человеком, то сделал бы всё, чтобы тебе было так же тяжело оставить меня, как мне было оставить тебя. Я бы сделал тебе так же больно, как ты сделал мне, – Спок задыхается, и его сердце пронзает болью.       Джим, разгорячённо дыша, говорит: – Ты и так сделал мне больно, estupido ёбанный ты huevo, – и берёт Спока за шею и целует его в губы.       Вулканец изо всех сил пытается прийти в себя, а затем грубо отталкивает Джима от себя. Тот слегка оступается и хватается за стол. – Ты меня не слушаешь, – говорит Спок, и его гнев раздувается до невозможности. – Я не стану ещё одной твоей интрижкой, которую можно просто отвергнуть. Это неприемлимо. – Спок, ты настолько невероятно тупой, что это безумие какое-то, – отвечает Джим, пытаясь отдышаться. – Я пытаюсь сказать, что я люблю тебя! – говорит он, от отчаяния выкрикивая три последних слова.       Спок какое-то время молчит: слова отдаются по всему его телу, и в следующую секунду он злится сильнее, чем когда-либо в своей жизни. – Как ты смеешь говорить мне это, чтобы оправдать то, что ты сделал? Я сказал тебе, что люблю тебя, а тебе хватает дерзости использовать эти слова против меня, просто чтобы манипулировать мною, чтобы я вёл себя так, как этого желаешь ты – как было всегда. Я не позволю тебе использовать меня таким образом. – Да ёбаный в… – говорит Джим, рывком подтягивая руку Спока к своему лицу. Он грубо подставляет его пальцы к своим пси-точкам, и прежде чем вулканец сможет рассердиться, прежде чем сможет резко убрать свою руку, Спок ощущает поток непостижимых чувств от Кирка, и, когда спустя секунду тот начинает говорить, вулканец чувствует истинность каждого слова и даже видит её отблески в его глазах. – Спок, ты всегда говоришь неправильные вещи, и ты пиздец какой бестолковый – вот, пожалуйста, наглядный пример… – он недовольно жестикулирует. – Но Спок, всё, что ты делаешь – так прекрасно.       Джим на мгновение закрывает глаза, и вулканец видит вспышку воспоминаний: бегущие люди, врезающиеся друг в друга, мир распадается на голод и боль, а затем воспоминание заканчивается, и Спок возвращается в информационно-справочную комнату к Кирку. – Ты не понимаешь, что это значит, но я понимаю, – продолжает Джим, открывая глаза. – Ты будто глаз, блять, урагана, и даже если все, включая меня, эгоисты, тупые и ебланы, ты совсем не такой. Ты настоящий и непорочный, – говорит он практически с болезненным выражением лица. – И ты хороший не потому, что для тебя это просто или потому что тебе кто-то так сказал. Ты делаешь это, потому что с тобой жестоко обращались, и ты всё время пытаешься защитить от этого тех, кто рядом с тобой. Ты не знаешь, сколько раз ты спас мне жизнь. Думаешь, я вру, говоря, что люблю тебя? – и на этих словах Джим ещё сильнее вдавливает руку вулканца в своё лицо. – Как я могу не любить тебя, Спок?       Слишком много всего сразу, и вулканец чувствует, как его разум плывёт – тонет в чересчур огромном количестве эмоций и впечатлений. – Джим. Я… я не понимаю. Почему ты не сказал мне этого раньше?       Выражение стыда проносится по лицу Джима, и Спок даже ощущает, как эта эмоция прожигает его через их контакт, и вулканец опускает руку, словно ошпаренный.       Джим смотрит в пол, не встречаясь взглядом с вулканцем. – Я… прости меня. Я должен был, но в тот вечер, когда я поцеловал тебя, я сделал это не подумав, и когда ты сказал, что у нас с тобой разные взгляды на, – лицо Кирка слегка кривится, – отношения, я знал, что ты прав, и я… – Джим запинается и делает вдох. – Смысл в том, что я размышлял об этом, и мне нужно, чтобы ты знал: все те, кого я целовал… Я просто так пытался забыть тебя, потому что ты уехал, и мне было одиноко, и я не думал, что такой, как ты, способен желать такого, как я.       Спок всё ещё лишён дара речи, его трясёт, но, после того как Джим говорит это, он собирает остатки своей разрушенной логики, чтобы дать ответ, собирая воедино все факты, которые узнал, и пытаясь сконцентрироваться на единственно важном. – Джим, по всей видимости, мы говорили наперекор друг другу. Желаешь ли ты вступить со мной в романтические отношения с целью моногамной долгосрочной связи?       Спок наблюдает за лицом Джима, за тем, как его дрожащие губы медленно расплываются в улыбке. – Это было пиздец как романтично, – отвечает Кирк. – Ты как будто сделал мне деловое предложение, – говорит он, и его улыбка расплывается ещё шире. – Claro que si.       Джим открывает рот, чтобы объяснить значение этих слов, но Спок его прерывает. – Ya sé lo que eso significa, Джим. Испанский выучить легче, чем все три диалекта вулканского.       Джим впервые в жизни потрясённо молчит.

***

      После этого они ещё долго разговаривают в информационно-справочной комнате.       Их слова несовершенны и неопытны, но со временем они говорят всё, что необходимо.       После этого они вместе выходят на улицу, ярко освещённую весенним солнцем, и оба чувствуют себя нежно и хрупко, словно их только что выдули из стекла; и бережно в свете их недавнего, болезненного творения – и только они могут помочь друг другу понять, чем только что стали.

***

      В течение их изначального, затейливого разговора они согласились, что нужно рассказать как можно меньшему количеству людей об их отношениях, так как Спок – профессор, а Джим – до сих пор кадет (и останется им ещё на полтора месяца до выпуска); и хоть Кирку Спок никогда ничего не преподавал, и, следовательно, нет никакого фактического академического конфликта интересов, отношения между профессором и кадетом всегда вызовут интерес.       Однако совсем никому не рассказать было бы невозможно, так что Джим вызвался осведомить Маккоя («Да ты шутишь? Мне удастся увидеть лицо Боунса, и когда я буду хвастаться о том, что заполучил самую лучшую задницу в этой Академии, и потом, когда я скажу, что это ты. Он, нахуй умрёт, и я не могу этого дождаться»), а Спок взялся осведомить Ухуру (которая достаточно осмотрительна, чтобы рассказать только доктору Чапел, а она и так сама наверняка бы всё поняла) и свою мать – которую он, к своему большому огорчению, избегал большую часть этого разрыва с Джимом. – Спок! – восклицает Аманда, ответив на звонок прежде, чем он успевает сесть на стул. – Я сто лет пыталась с тобой связаться, но ты не отвечал на мои звонки! – её голос представляет собой синтез злости, волнения и облегчения. – Ты в порядке? Что-то плохое случилось? – Ничего плохого не случилось, мама, со мной всё хорошо, – уверяет он и продолжает, – я приношу извинения за недостаточное общение со своей стороны за эти последние восемь недель. Я был занят, но это не оправдывает моего поведения. – Спок, ты же знаешь, я всегда буду любить тебя, но ты не можешь просто взять и исчезнуть так. Мы… твой отец и я, мы волновались, – её голос дрожит на упоминании Сарека. – Я снова приношу извинения за свою невнимательность. Проблема, которой я был занят, личного характера, и я не знал, как сообщить тебе об этом, так как были задействованы эмоции, которые я в тот момент до конца не понимал. – Ладно, Спок, – кивает она. – Теперь-то ты можешь мне сказать? – Мы с Джимом решили вступить в романтические отношения, – говорит он в точности так же, как и практиковался до этого.       Рот Аманды приоткрывается, и она моргает несколько раз, а затем говорит: – Спок, это… это чудесно. Не знаю, что и сказать. Я думала, что это может произойти, но он же моложе тебя, да? И он очень, очень человечный. – Уверен, оба этих фактора также присутствовали, когда ты вышла замуж за моего отца, – отвечает Спок, готовый к такому утверждению. – И я говорю всё то же самое, что сказала мне моя мать, – говорит она, улыбаясь. – Просто с этим довольно сложно свыкнуться, учитывая, что я не знала, что происходит.       Спок уделяет следующие 5.78 минуты извинениям и попыткам объяснить, что случилось за последние два последние месяца. – Понятно, – наконец говорит Аманда. – Ну, ты хотя бы знаешь, чего ожидать. В отличие от нас с твоим отцом, ты, по крайней мере, в каком-то роде представляешь, что подразумевают за собой межвидовые отношения. Ты вступишь в них с широко открытыми глазами. – Будет нелогично их закрывать, – поднимает бровь Спок. – Что ж, раз мы уж заговорили про открытые глаза, ты уже сказал ему о пон-фарре? Ты же знаешь, что, чем раньше… – Мама, прошу тебя… – И что он знает о телепатических узах? – продолжает она, совершенно не обращая внимания на то, что Спок в ужасе. – А вообще-то, давай-ка я ему просто позвоню и… – Мама, – наконец вставляет Спок. – В данный момент это необязательно. Конечно, я уверен, что ему пойдут на пользу… твои знания по этой теме, – говорит вулканец, старательно ни о чём не думая, – но так как мы пока не знаем, сколько продлятся наши отношения, будет нелогично обсуждать настолько… крайние результаты. – Ладно, милый, наверное, ты прав, но знай: если он разобьёт тебе сердце, я вырву его собственное, – Аманда мгновенно принимает воинственный вид. – О, и милый, то же самое могу и сказать о тебе, если ты разобьёшь сердце ему. Джим мне очень нравится. Спок, не зная, стоит ли ему утешиться или испугаться, вскоре завершает звонок, как только они утверждают его планы приехать к ней в гости на Вулкан на Пейсах.

***

      В пятницу, после его непродолжительной поездки на Вулкан (для которой Джим был слишком занят), они со Споком выходят из его кабинета в 1835 часов и идут по тропинке, огибающей Научное здание А и ведущей к району Мишн, где располагается квартира Джима и Маккоя – рядом с бывшим жильём вулканца.       По этой дороге они шли уже много раз, но только впервые как пара. Они оба в полной мере осознают этот факт: реакция Джима на это осознание заключается в периодических ухмылках и толчках, а Спок поддерживает обычное для них расстояние, держа свои взбудораженные чувства при себе.       Они идут по прохладным улицам, и Джим выбирает более извилистый путь, возможно, пытаясь насладиться вечерним солнцем, освещающим город, превращающим его высокие улицы в геометрические тени и линии света.       В конце концов Джим приводит их на аллею Баоми, чьи стены переплетены настенными росписями.       Пока они идут, Джим касается некоторых и проводит рукой по ярким вихрям их красок.       Вместе они останавливаются у оригинальной росписи, очень-очень старой картины, написанной Марией Галивез и детьми из местного приюта – самыми первыми фресочниками этой улицы в 1972 году.       Краску с тех пор реставрировали несколько раз, как и на других работах здесь, привнося ощутимые слои старины.       Спок наблюдает за тем, как Джим делает несколько шагов вперёд, чтобы положить руку на изображение Оскара Арнульфо Ромеро, одного из своих любимых святых.       Хоть он и охвачен благоговением от смены статуса их отношений, рациональная часть разума вулканца испытывает тревожные сомнения по поводу ментального состояния Джима.       Разумеется, в характере Джима не отвечать на вопросы напрямую и по возможности представлять себя в ложном свете, но Спок всё равно обеспокоен и молчанием Кирка тем вечером в феврале, когда вулканец практически умолял объяснений, и их конфронтацией на прошлой неделе, когда Спок попросил его объясниться во второй раз, но также не услышал ответа.       Но в особенности Спока беспокоит глубокое чувство стыда, горящее в разуме Джима в течение того неглубокого мелдинга.       Джим поворачивается через плечо и улыбается вулканцу. – Тебе что-нибудь приглянулось? – спрашивает он, изогнув бровь. – Так как это одни из самых важных оставшихся примеров традиционного уличного искусства Южной Америки – настоящие настенные росписи 20 века, не подвергшиеся уничтожению в Евгенистической войне и Третьей мировой войне, я в самом деле считаю большинство этих картин увлекательными, – замысловато отвечат Спок. – Яйцеголовый, – бормочет Джим, закатив глаза, и продвигается дальше по аллее. – Это новая, – говорит он, показывая жестом на графитти у выхода из аллеи, и Спок останавливается прочитать его.       Оно иронично провозглашает: «No pintar. Propiedad privada».       Спустя несколько часов, после того, как они прибыли в квартиру Джима (в которой они оказались одни, так как Маккой уехал на выходные к дочери, а Сулу с Чеховым ушли на вечеринку) и приготовили ужин («Иногда мне кажется, что ты со мной только из-за еды», – обвинил Спока Джим, а вулканец невинно положил ложку menudo в рот, а потом ещё одну и ещё одну – потому что обвинение Джима правда неверно, но суп всё равно очень вкусный), а затем помыли посуду, воздух между ними дрожал от невыраженного словами напряжения, нараставшего с того момента, как они вошли в квартиру и обнаружили, что они одни.       Поэтому после того, как посуда вымыта и поставлена на полки, они идут в комнату Джима с мнимой целью побывать Споку в ней впервые.       Так как Споку по-настоящему любопытно, он сначала изучает полки с книгами и небольшой файл с открытками со святыми, приклееный к стене (Оскар Арнульфо Ромеро, Святой Иуда, Святой Франциск, Дева Мария Гваделупская).       Однако спустя несколько минут Спока отвлекает присутствие Джима в такой необычайно тесной комнате, и, оказывается, что это взаимно, потому что они начинают целоваться. КАРТИНКА 1       Губы Джима, как обнаруживает Спок, мягкие и одурманивающие. Вулканец быстро теряет ориентацию из-за множества источников чувственной информации: Джим глотает его стоны и посасывает нижнюю губу с расширенными зрачками, практически затмевающими привычный карий цвет его глаз.       Каким-то образом (Спок до конца не понимает, как) они оказываются на кровати Джима. – Можешь трахнуть меня, если хочешь, – говорит Кирк, поднимая взгляд на вулканца, который полулежит-полустоит на коленях перед ним.       Лицо Спока немедленно обдаёт жаром, но через соприкосновение он ощущает эхо того раннего стыда в разуме Джима.       Вулканец отступает назад, мазнув рукой по щеке Кирка, и целует его ещё раз, а затем ложится рядом с ним. – Почему ты остановился? Я сделал что-то не так? Это всё из-за… – Нет, Джим, – отвечает Спок, поднимая руку Кирка и соприкасаясь с нею своей, ладонь к ладони.       Джим сразу замирает и смотрит на соединение их рук со слегка потрясённым выражением лица. – Вулканские руки священны, да? – тихо спрашивает он, и Спок медленно кивает, и на секунду глаза Джима загораются радостью, которую вулканец ощущает через их контакт.       Однако спустя несколько минут Джим садится и отворачивается, отпуская руку Спока и давит кулаками себе в бёдра, а его челюсть напрягается, расслабляется и вновь напрягается.       Однообразные движения, замечает Спок и тоже садится.       Как и следовало ожидать, через 32.3 секунды Джим говорит: – Спок, мне нужно кое-что тебе сказать. – Я слушаю, – отвечает вулканец, пытаясь встретиться взглядом с Джимом, пока Джим пытается избежать его.       Спустя дополнительные 8.6 секунды Кирк начинает говорить: – У меня есть судимость, – говорит он на одном дыхании и продолжает, прежде чем Спок может ответить. – В одиннадцать лет я предстал перед судом за угон автомобиля и три случая уничтожения имущества, когда сбросил «корвет» своего папы с обрыва. Я был… ну, я был полным ублюдком, поэтому в свою защиту я просто включил запись «Богемской рапсодии» … – Джим останавливается, увидев выражение потрясения, проскользнувшее в чертах лица Спока, и, что совсем не в его характере, неверно его истолковывает. – Ага, знаю. Плохая шутка. Я знал, что она глупая, но тогда мне было плевать. И, как оказалось, судье тоже не показалась она смешной, потому что именно так я попал на Тарсус. Меня судили как несовершеннолетнего, так что приговор смягчили, и мне дали выбор между 21 месяцев в колонии для несовершеннолетних и 11 месяцами общественных работ на Тарсусе IV. Я был готов на всё, чтобы убраться из Айовы, так что я выбрал общественные работы, и, что ж, конец истории ты знаешь, – заканчивает Джим, строя гримасу. – Джим, зачем ты сбросил машину с обрыва? – спрашивает Спок, как только выдаётся возможность. – Давай ты спишешь это на ошибку молодости? – острит Джим, ложась обратно в кровать. – Это не смешно, – отвечает Спок. – Ты мог умереть. Более того, меня поражает, что ты выжил.       Джим вздыхает: длинный, усталый выдох. – Я выпрыгнул в последнюю секунду, – говорит он с выражением лица, которое невозможно прочитать, потому что он смотрит в потолок. – Я просто очень, очень разозлился. Это была машина моего папы, а Фрэнк – так звали тогдашнего парня моей мамы – был ну просто chingada куском дерьма и собирался её продать, а меня заебало, что он… – он останавливается и сжимает губы. – В общем, я вышел из себя и сбросил её в известняковый карьер.       Спок чувствует, как болит его собственное сердце от этих слов, а Джим продолжает: – Ты вообще-то уже видел моего отчима, – говорит он, поднимаясь на локтях, и стучит себе по голове. – Он тот белый парень, у которого иногда птичье лицо, – как бы невзначай заканчивает Джим, а Спок ощущает укол ужаса от воспоминания человека с птичьим лицом, стоящим на его груди, и невозможности пошевельнутся, пока ему выклёвывают глаза.       После анализа этой информации, Спок задаёт вопрос касательно логического пробела, не дающего ему покоя с тех пор, как Джим рассказал об отбывания приговора на Тарсусе. – Джим, если тебя приговорили к общественным работам на Тарсусе IV, почему твоя мать была там с тобой?       Как только эти слова покидают его рот, он начинает о них сожалеть, и видит, как Джим бледнеет. – Я всегда забываю, какой ты умный, – задыхаясь, говорит Кирк. – Я не ожидал, что ты так быстро всё поймёшь. Она… она приехала туда из-за меня. Она была в космосе, когда меня приговорили, и, думаю, чувствовала себя виноватой или вроде того, потому что как только закончилась её миссия, она приехала в поисках меня. Тогда прошло уже пять месяцев моего приговора, а через два месяца урожай начал портиться… – затихает Джим. – Я очень много говорил об этом со своей психотерапевткой, и я понимаю, что она сама решила приехать и что я не ви... виноват, – продолжает он, и его голос срывается на слове «виноват».       Спок протягивает к нему руку, но Джим отстраняется. – Нет, я в порядке, я правда в порядке. Ты сказал, что вулканские руки священны, так что не нужно… – Кирк хмурится. – Знаешь, я не понимаю, почему ты сейчас хочешь поговорить обо всей этой грустной хуйне. Я сказал, что ты можешь меня трахнуть, так почему ты придерживаешься этих высоких моральных устоев?       И наконец – со скоростью, присущей ему только в академических вопросах, но практически невиданной в социальных ситуациях – Спок понимает.       Спок с нежностью давит на плечи Джима, чтобы положить его на кровать, и в этот раз, когда вулканец тянет к нему руку, Кирк не отстраняется и выжидающе смотрит на Спока.       Взяв Джима за руку, вулканец целенаправленно встречается с ним глазами. – Это твои руки священны, Джим.       От этих слов Кирк хмурит брови, и его рот непонимающе открывается, но Спок продолжает: – Как и твои губы, – он мягко проводит по растерянным бровям Джима двумя пальцами своей другой руки. – И твои глаза, – добавляет он, нежно мазнув по векам Кирка, прикрывшимся от прикосновения. – И твой разум, – завершает он, лаская виски Джима пальцами.       С каждым прикосновением Спок посылает образ того, что имеет в виду: руки Джима, поддерживающие его за голову, пока он плавает в воде, держащие его за локоть – проводник грации; Джим, благословляющий его, смеющийся ему в плечо, говорящий, что любит его; прекрасные глаза Джима, горящие тысячей разных эмоций, но всегда говорящие правду; разум Джима, быстрый, и любопытный, и бесконечно удивительный.       Джим, целая вселенная была создана ради тебя – ради пыли и праха, из которых ты состоишь, и если бы ты был единственным, кого сотворили ради того, чтобы восхищаться её чудесами, этого было бы достаточно, безмолвно говорит он, удерживая взгляд Джима. – Каждая часть тебя священна для меня, – продолжает он вслух. – И когда мы скрепим наши отношения физически, ты будешь это знать, и мне не нужно будет говорить тебе это словами.       Как только Спок заканчивает свой монолог, он видит, как румянец ползёт по шее Джима и в конце концов покрывает всё его лицо, которое тот прикрывает руками, и потом, когда этого недостаточно, переворачивается на живот и прячет лицо в подушке, откуда он бормочет что-то неразборчивое. – Что ты сказал? – спрашивает Спок. – Я спросил, – отвечает Джим, совсем немного высовывая лицо из подушки так, чтобы его слова можно было разобрать, – как ты можешь так до неприличия пиздеть с серьёзным лицом, Huevón.       Спок проводит пальцем по линии позвоночника Джима и говорит: – Как я и говорил тебе много раз, вулканцы не лгут.

***

      В целом, на поцелуи у них остаётся не так много времени. Церемония выпуска Джима стремительно приближается, и он проводит большую часть времени в библиотеке, а Спок ничего не может поделать со всеми этими дополнительными часами, на которые подписался сам.       Это, вдобавок к тому, что квартира Спока на кампусе легко видна всем студентам и преподавателям, и тому, что Джима обычно окружают от двоих до десяти людей, значит, что у них нет ни возможности для уединения, ни свободного времени. Спок, несмотря на то, что жалеет о собственных глупых решениях о дополнительных занятиях, не возражает подождать до их будущих экспедиций.       Планируется, что Энтерпрайз отправится на ещё одну полуторагодовалую миссию в конце июля, и, если Джиму дадут пост лейтенанта на её борту, что вероятно благодаря его вечным хорошим оценкам (вопреки нескольким пропускам по дипломатии) и приказной благодарности за оригинальное мышление, чем его наградила коллегия администраторов теста, не говоря уже об его давней дружбе с капитаном Пайком, то у них будет время тогда.       И, если быть полностью честным с самим собой, Спока всё удовлетворяет. И у него, и у Джима были (в совершенно различных формах) искажённые понимание и отношение к сексу, так что вулканец благодарен, что они вынуждены двигаться медленно сквозь минное поле их раздельных, но травматичных историй.       Таким образом, спустя несколько недель очень коротких встреч – Спок проводит время в тёмных лабораториях, а Джим в библиотеке, где пьёт столько кофе, что уже начинает жаловаться на кофеиновую зависимость – Джим сдаёт последние экзамены и последние домашние задания во второй неделе мая. Через неделю он с остальными сокурсниками присутствует на церемонии вручения дипломов и улыбается, как безумец, когда наступает его черёд подняться на сцену.       Аманда приехала на церемонию, за что Джим безмолвно благодарен, ведь его бабушка находилась в слишком слабом состоянии, чтобы совершить поездку.       Кирк поехал навестить её на следующий день после выпускного, один, потому что Спок всё ещё был крайне занят чтением множества, огромного множества лабораторных отчётов, которым он даже пока не поставил оценки.       В самом деле, Спок продолжает работать и в пятницу после последних экзаменов («Ты сам в этом виноват, Huevón», – без сочувствия говорит ему Джим, но всё равно приносит вулканцу сэндвичи и орчату [1]), когда должны объявить миссии на кораблях и наземных постах для всех выпускников.       Джим ходит туда и обратно по столовой, давно уже перестав притворяться, что он не нервничает.       В 1342 его ПАДД вибрирует, указывая на то, что он получил официальное послание от Звёздного флота.       Со своего места, со стола поблизости, Спок слышит, как Джим бормочет что-то о том, что, если его отправят на Дельта Вегу за тот раз, когда он помог инженеру Скотту транспортировать «pinche бигля», он совершит своё возмездие путём… – ДА! ¡Orale Huevón! Мы летим в космос! – торжественно кричит Джим, и его лицо ослепительно счастливое. Настолько ослепительно, что Споку приходится вспомнить, что они в общественном месте, и целовать Кирка на глазах у всего кампуса будет не самым лучшим решением. – Боже, как же хорошо, что я не белый, – задумчиво говорит Джим спустя несколько секунд. – Иначе жёлтая рубашка, которую меня заставят надеть, отвлечёт внимание даже от такого красавчика, как я.

***

      Наконец-то Спок завершает работу с пресловутыми огромными горами документации, и всё, что осталось – только отчитаться о статусе их отношений с Джимом в Звёздный флот и обсудить их с капитаном Пайком, который будет возглавлять их грядущую миссию на Энтерпрайз.       Спок, зная, что Джим не будет относиться к его непосредственным подчинённым и что они никак не нарушают положения Звёздного флота, всё равно имеет некоторые опасения по поводу осведомления об их отношениях капитана.       Несколькими неделями ранее, у Джима наконец-то нашлось время рассказать Маккоя, который воспринял новости весьма ожидаемо: то есть чрезвычайно многословно и невежливо.       В действительности, Споку выпала замечательная возможности испытать мнение Маккоя из первых уст, когда доктор пришел (без приглашения) к нему в квартиру и пустился в длинные нотации на все темы, от использования защиты (в течение этой части вулканец испытывал странный шум в ушах) до важности общения («Богом клянусь, даже если вы мне дадите миллион лет, я всё равно не придумаю пару, у которой всё ещё хуже с эмоциональной уязвимостью») и последствий, если Спок хоть как-то причинит боль Джиму («Ты не хочешь узнать, что может сойти с рук квалифицированному доктору с полностью функционирующим медотсеком как на Энтерпрайз – и не смей забывать, что я буду твоим лечащим врачом!»); и все эти нотации завершились на неожиданно сентиментальной ноте («Но я правда счастлив за вас, я уже начал волноваться, что Джим такой человек, который не может влюбиться. Я просто рад, что это не так, даже если он влюбился в тебя, Спок»).       Учитывая этот (несколько травматичный) опыт, едва ли Спок мог предвкушать осведомление другого человека – а в этом случае, старшего по званию, который может крайне усложнить ему карьеру, если не одобрит – об отношениях с человеком, за которым вулканца изначально попросили присматривать.       Это обстоятельство в самом деле заставило Спока задуматься.       Первоначально вулканец выступал в роли опекуна для Джима в то время, когда тот был чрезвычайно уязвим в каждом из значений этого слова, и было несложно понять, что другие – даже сам Джим – могут воспринимать их отношения как неприемлемые.       Спок, окончательно разволновавшись, всё-таки спросил у Кирка, не повлиял ли излишне на того дисбаланс сил, вызванный их разницей в возрасте в 3.21 года и позицией вулканца в качестве его квазиопекуна в начале их отношений.       В ответ Джим только и поднял брови. – Ты спрашиваешь, не хочу ли я называть тебя «папочкой»? – сказал он, вернувшись к своему ПАДДу. – Если что, то не хочу.       Спок продолжил настаивать, подавляя расширение сосудов. – Что? – спустя несколько секунд сказал Джим, отрывая глаза от своего занятия. – Ты хочешь, чтобы я называл тебя «папочкой»?       Несмотря на то, что всё лицо Спока обдавало жаром, он уже был достаточно осведомлён о привычке Джима обращаться к легкомысленности и отвлекающим манёвра при сложных вопросах, так что он проигнорировал ответ Кирка и стал настаивать дальше. – Нет, понятно? – ответил Джим, начиная выглядеть раздражённым. – Ты правда думаешь, что я не понял бы такую значимую вещь?       Спок посмотрел на него так, что Кирк нахмурился. – Это совершенно другое, – защищаясь, дополнил он, но, возможно, увидев, что Спок не был готов отпустить эту проблему, наконец уступил. – Слушай, я понимаю, как это выглядит, но всё совсем не так. Мы познакомились почти через четыре года после Тарсуса. Да, когда мы познакомились, вся удача, нахуй, от меня отвернулась, но это не меняет четыре года, которые я провёл, живя с mis abuelos и посещая психотерапию, пытаясь понять, как снова стать личностью. – И я понимаю, что, раз у меня не было отца, то это значит, что у меня есть предрасположенность цепляться к старшим и всё такое, но это не относится к нашим отношениям. Если ты мне не доверяешь, то можешь залезть ко мне в голову и проверить, но знай, что я на сто процентов уверен, что то, что я к тебе чувствую – не неуместный отцовский комплекс или нечто подобное. Ты забываешь, что тем летом я чаще жил у Пайка, чем у тебя, так что я знаю, на что это похоже, и это совершенно другое, – скорчился Джим. – До того, как я понял, что действительно влюблён в тебя, я всегда считал тебя другом, а не нянькой или типа того.       В конце концов, этот разговор помог Споку и отбросить сомнения, и подготовиться к их совместным и отдельным обсуждениям с капитаном Пайком, которые задал им обоим тот же самый вопрос, который мучал вулканца.       Да, Кристофер вёл себя профессионально, но даже Споку было очевидно, что беспокойство Пайка за Джима (который всё-таки был его бывшим подопечным) может успокоить только честность вулканца, который странным образом был признателен за это волнение капитана.       В итоге, благодаря словам Спока, Кристофер расслабился, и когда вулканец замолчал, Пайк улыбнулся ему и сказал: – Что ж, честно скажу, что я этого не ожидал, но я за вас очень-очень рад.       Вулканец кивнул, и капитан посмотрел на него серьёзно и добавил: – Ты же понимаешь это, да, Спок? Мне нужно было задать эти вопросы, и я рад, что я их задал, потому что так я понял, что вы знаете, что делаете. Раз такое дело, то я вас благословляю.       Спок, который не имел ни малейшего понятия, что он делает, глубокомысленно кивнул и поблагодарил Пайка за его заботу.       И, с благословения Кристофера, они с Джимом – наконец-то – смогли воспользоваться уединённостью квартиры Спока, не волнуясь о том, что скажут другие.       После этих обсуждений, они едва ли успевают зайти в квартиру, как Джим ведёт Спока в спальню и говорит: – Итак, Спок, ставь свои ботинки у кровати, потому что здесь холодно, и мы не уйдём из этой комнаты, пока кому-то не понадобится медицинская помощь или пока какой-нибудь chingada мудак не попробует выломать дверь.       Процесс оказывается намного сложнее, потому что Споку требуется развернуть коврики для сна и пройти через несколько кропотливое, но необходимое объединение двух ковриков посредством завязывания на них узелков.       Всё это время Джим выглядит крайне нетерпеливо, и вулканец не успевает закончить работу, когда Кирк толкает его на пол и целует до состояния головокружения из-за сочетания их ощущений; и тихие запыхавшиеся звуки наполняют комнату.       Целовать Джима после такой длинной разлуки кажется прыжком в волну после долгого сопротивления её притяжению – как будто спустя много недель, месяцев и даже лет ты наконец устало сдался неминуемому.       Джим стягивает свою рубашку, и спустя время Спок снимает свою, но, когда Кирк тянется к ширинке штанов вулканца, тот его останавливает. КАРТИНКА 2 – Не сегодня, – выдыхает Спок сквозь поток эндорфинов. Джим ворчит, пока вулканец не затуманивает все его мысли поцелуями в ключицы. Однако позже (на следующее утро) Джим восклицает: – Не могу поверить, что в твоём распоряжении эта потрясающая задница, – он указывает жестом на свои ягодицы, – а ты зря теряешь время. Я не могу понять, почему ты просто не можешь трахнуть меня и покончить с этим. Я же знаю, что ты хочешь, я чувствую, как у тебя… – На каком основании, – начинает Спок, решительно желая прервать Джима, но не совсем знает, что сказать, так что нетипично для себя выпаливает первое, что приходит в голову: – На каком основании ты полагаешь, что я не хочу противоположного расположения?       Его слова хоть и довольно смущают их обоих, но по крайней мере принесли желаемый результат: Джим заткнулся на время завтрака.       Желание Кирка совершить половой акт как можно скорее – как начал подозревать Спок в течение первой недели их новых отношений – были обусловлены неуверенностью Джима в себе и глубоким сомнением (которые вулканец не понимал) в том, что Спок хочет быть с ним вместе без какой-либо формы сексуальной компенсации.       Это ощущение парадоксальным образом влияет на решимость Спока ждать дольше, чем он хочет, чтобы скрепить их отношения физически для того, чтобы уверить Джима – у которого нет даже случайного доступа к мыслям вулканца – в своей преданности.

***

      В период нескольких длинных приятных недель до отправления Энтерпрайз двадцать пятого июля Спок вынашивает смелый план.       Одним вечером раннего июля Джим приходит домой к Споку (где по большей мере он и жил последние полтора месяца) после дня, проведённого в подготовке к жизни на борту звездолёта.       Спок бросает взгляд в окно, пока Джим снимает верхнюю рубашку и ботинки. Небо за окном насыщенного розового цвета, недостаточного красного, чтобы быть vai sbah, священным красным вулканского дневного неба.       Как только Кирк снимает ботинки, Спок идёт к нему навстречу, держа в руках длинную красную ленту, предназначенную для использования в вулканском церемониальном бою, где целью является не поранить соперника, а предотвратить любой ущерб во имя Кир-Алепа, бога мира, которому посвящено Suus Mahna.       Джим видит это и в замешательстве смотрит на вулканца: – Что…? – начинает он, но останавливается, когда Спок кладёт ленту на пол перед ним. – Так как я не умею танцевать, я не думаю, что будет возможно сделать это под музыку, – говорит Спок – он провел много часов, исследуя свадебный танец Бамба [2]. – Однако…       Но Джим перебивает его задыхающимся голосом: – Спок, ты что… ты знаешь, что… ты делаешь мне предложение? – Да, Джим, – буднично отвечает вулканец, поднимая бровь. – Я посчитал, что это очевидно. А теперь, пожалуйста, помоги мне. Я не могу сделать это в одиночку, – спокойно завершает Спок и начинает ногой перемещать конец ленты.       Джим безмолвно перемещает другой конец ленты ступнёй, пока она приблизительно не принимает форму круга. Затем Спок соединяет концы в центре круга, и благодаря этой форме узел, согласно его исследованиям, называется «corazon».       Вместе они пододвигают каждую сторону сердца, закрывая промежутки. – Я не знаю, что делать дальше, – признаётся Джим, и Спок слегка поднимает уголки губ в улыбке. – Я знаю, – отвечает он и показывает Кирку, как связать одну сторону с другой один раз и второй. Затем он просовывает ногу через отверстие, которое они создали, и вытягивает через него один конец ленты, пока Джим крепко удерживает банта своей стопой. – Para bailar la bamba se necesita, – тихо напевает Джим, когда они оба наступают на кольца образованного ими банта. – Una poca de gracia. – Por ti seré, – отвечает Спок, и они вместе начинают затягивать узел.       Джим встречается с ним взглядом, и его лицо выражает потрясение и восхищение. – Por ti seré, – добавляет он, и узел затягивается.       На улице небо принимает глубокий, священный вулканский красный цвет, а Джим и Спок поднимают образованный ими бант.       Кирк неожиданно дёргается в сторону, и вулканца клонит к нему так, что они стоят грудь к груди. – Это было невероятно романтично, – шепчет ему в ухо Джим, касаясь одной рукой того места, которое любит Спок, за ушком и под челюстью, а другой держит его за бёдра.       Вулканец дрожит, и Кирк расплывается в улыбке ему в шею и продолжает: – Не знал, что ты на такое способен, Huevón. Это я так говорю «да», кстати говоря, – произносит он, целуя Спока в кусочек кожи под челюстью. – Это же значит, что мы можем заняться сексом, да? – спустя секунду спрашивает Джим, и вулканец, не чувствующий ни следа стыда через ладонь Кирка на его лице, безмолвно заталкивает его в спальню.

***

– Я… Я хочу… Я хочу… – стонет Джим, пока они двигаются вместе, и его глаза потемнели от страсти, а его вздохи сотрясают их обоих; крестик, который он никогда не снимает, всё ещё висит у него на шее.       Спок затыкает его поцелуем. – Джим, я прекрасно знаю, чего ты хочешь.       Когда Спока накрывает волной, ему кажется, что он растворяется в океанском приливе, и каждый притягивает всё сильнее.       Когда он наконец утыкается лицом в шею Джима, его дыхание учащается, и они начинают двигаться; Джим шепчет на испанском, что он прекрасен, что он любит его, и дыхание Спока перехватывает, когда волна наконец загребает его.

***

      После этого Джим обнимает его, поглаживая по волосам, пока Спок не засыпает. КАРТИНКА 3