Сбыча мечт

На негнущихся ногах Алди выбежала прочь из этой хижины, насквозь пропитанной духом убийства, и резко затормозив в нескольких метрах от нее, рухнула на колени, цепляясь трясущейся рукой за шероховатую прохладную кору близстоящего дерева, и содрогнувшись, извергла из себя все содержимое желудка. От принятого накануне скудного ужина не осталось и следа, но девушка еще долго не могла унять накатившей от пережитого кошмара рвоты, отплевываясь то и дело желудочным соком с примесью горькой зеленовато-желтой желчи. Когда же этот нелицеприятный акт, говорящий о потрясающем малодушии, подошел к концу, девица своего положения менять не спешила, а лишь принялась судорожно хватать воздух, подобно рыбе, выброшенной на берег. В горле першило, во рту разливалась неприятная горечь, а на душе – страх, боль, отчаянье. Все произошедшее казалось дурным сном, и казалось, что стоит ущипнуть себя, и морок тут же развеется, а угрюмые серые пейзажи тут же сменятся родными стенами. Но сколько ни щипала себя Алди, сколько ни впивалась острыми ногтями в тонкую кожу нежных ладоней, оставляя на ней синюшные следы, перед глазами по-прежнему стоял густой утренний туман, плотным саваном окутывающий обширные болота Хьялмарка, а руки по-прежнему были одеты в перчатки из запекшейся чужой крови. С губ сорвался отчаянный всхлип, и горькие крупные слезы покатились вниз по бледным щекам, падая на шерстяную ткань штанов и растекаясь на ней причудливыми кляксами, в то время, как мягко подрагивали плечи, а в душе селилось глубокое презрение к себе и чувство полнейшей безысходности и обреченности. Девушка плакала бесшумно, до боли закусив нижнюю губу, только лишь изредка всхлипывала и размазывала слезы по лицу окровавленными руками, оставляя на щеках багряные разводы с горьковато-металлическим запахом, от чего к горлу вновь начал подкатывать липкий тошнотворный ком. Но, как известно, слезами горю не поможешь, а остывающее тело женщины к жизни не вернешь и печать убийцы с себя не смоешь, как бы этого ни хотелось. А высиживание здесь, на этом клочке суши посреди болота, и болезненное самокопание вкупе с немым укором, направленным вглубь себя, может привести разве что к холодной и голодной смерти или риску быть съеденной каким-нибудь жутким хищником. Так что, как бы ни было сейчас отвратно на душе, но инстинкт самосохранения все же оказался сильнее, заставляя нордку подняться с земли, цепляясь за крепкий корявый ствол, и нетвердым шагом направиться к кромке воды. Девица снова опустилась на колени, и, опустив руки в ледяную воду, принялась смывать следы своего недавнего преступления. Она долго и остервенело терла покрасневшие кисти крупным песком до боли, словно могла смыть саднящее клеймо с души вместе с запахом крови, что, казалось, въелся в тонкую кожу. Столь же долго Алди умывалась, но лицо все же мокрым песком растирать не решилась, преисполнившись к себе еще большей жалостью от взгляда на пунцовые ладони, усеянные мелкими капельками теперь уже собственной крови, сочащейся из травмированной кожи. Голова все еще болела, но девушка совершенно не обращала на это внимания, увлеченная другими, более темными, мыслями, и только лишь единожды поморщилась и зашипела, когда резкий приступ боли накрыл ее, стоило ей резко подняться на ноги. Теперь, когда слезы больше не душили, а разум несколько прояснился, Алди совершенно не знала, что ей делать дальше. Мелькнувшая было мысль о том, что стоило бы вернуться в лачугу и освободить оставшихся пленников, рассеялась под гнетом недавно пережитого ужаса, стоило короткий взгляд на строение бросить. Все-таки человеческое сознание – вещь забавная. Все то, что так упорно пытаешься отогнать от себя, одолевает с новой силой и резко отбрасывает назад, вновь окуная в болезненные воспоминания и заставляя проживать эти моменты снова и снова уже внутри себя. Примерно это и произошло сейчас с девушкой, что снова, почти явственно ощутила на руках теплую вязкую кровь, и, пробормотав что-то нечленораздельное, бегом бросилась прочь от этой хижины, от остывающего тела в ней и от себя самой. «Убийца! Убийца! Убийца!» - набатом страшного суда отдавалось в болезненно пульсирующих висках одно единственное слово, пока Алди, совершенно не разбирая дороги, упорно двигалась вперед по пояс в ледяной мутной воде. Да и о какой дороге можно говорить, если под ногами вязкое илистое дно, а перед застеленными пеленой слез глазами висят плотные клочья молочно-белого тумана, который рассеиваться не спешит? Заледеневшие ноги уже начали неметь и переставали слушаться, а в поле зрения все никак не попадала нормальная земля, только лишь небольшие островки суши посреди обширного замерзающего болота. А инстинкт самосохранения все крепчал, отгоняя далеко на задний план все переживания о недавнем убийстве. Да и все мало-мальски значимые мысли и желания меркли по сравнению с одним, несоизмеримо большим желанием не превратиться в ледышку и не сдохнуть. Девушке отчасти повезло, что судьба, закинувшая ее сюда, одарила ее именно нордскими качествами, ведь будь она бретонкой, то давно бы уже замерзла в своей легкой одежонке и без этого необдуманного купания. Но даже горячая северная кровь, кипящая в жилах, была не в силах бороться с этой ледяной водой, тысячами раскаленных игл пронзающей чресла. Под ногу подвернулся крупный, но неустойчивый камень, и девица, нелепо взмахнув руками в попытке удержать равновесие, со звонким всплеском рухнула в водоем, оглашая болота Хьялмарка надрывным коротким взвизгом, который резко оборвался, лишь только светловолосая голова скрылась под водой. Мутная жижа с мерзким привкусом перегнившей травы, водорослей и Боги знают какой еще дрянью тут же поспешила ворваться в рот и нос, вызвав приступ паники. Алди судорожно забила руками и ногами в попытке вырваться из ледяного плена, совершенно позабыв о том, что до дна в буквальном смысле рукой подать, и стоит лишь только найти опору под ногами и выпрямиться, чтобы вновь наполнить легкие воздухом. Спустя несколько жутких мгновений комичного барахтанья девушке все же удалось вынырнуть и подняться из болота только ради того, чтобы начать громко откашливаться с безумным выражением смертника на лице. После такого почти профессионального входа в воду уже речи и быть не могло о том, чтобы купание продолжить. Губы посинели, а зуб на зуб не попадал, когда девица, сотрясаясь крупной дрожью от пронизывающего холода, выбиралась на спасительный берег. Только вот от того, что она, наконец, этот самый берег нашла, легче не становилось. Риск быть замерзшей насмерть все еще висел над этим несчастным телом, облаченным в мокрую, неприятно липнущую к телу, да к тому же жутко воняющую гнилью одежду. Уже не было сил бежать после этого изнуряющего кросса по заболоченной местности, и душу Алди вновь охватило безысходное отчаянье, перед которым даже один из самых сильных инстинктов отступал. Захотелось лечь на эту промозглую землю, сжаться в комок, и сдохнуть наконец под неровный стук собственных зубов. И девушка наверняка бы так сделала, но внезапно ноздрей коснулся вселяющий надежду запах дыма, от чего Невезучая воспряла духом, и покрепче обхватив себя за плечи в тщетной попытке согреться, двинулась туда, где по ее мнению должен был находиться костер. К счастью, девица выбрала верное направление и даже не заблудилась в этом густом тумане и не попала в лапы какого-нибудь хищника, коими изобиловала эта покрытая снегами провинция, что спустя уже несколько минут выходила на поляну, в центре которой дымились догорающие угли. Беглый осмотр местности сквозь туман и дым дал отчетливо понять, что эта стоянка уже покинута, что вызвало противоречивые чувства. С одной стороны, сейчас очень хотелось оказаться хоть в чьем-нибудь обществе, хоть бандитов, чтобы за разговорами отвлечься от терзающих мыслей, но с другой, напротив, хотелось побыть в одиночестве, поскольку казалось, что каждый встречный теперь будет презрительно тыкать в нее пальцем, будто бы клеймо убийцы у нее на лбу выжжено. Из размышлений Алди вырвал легкий порыв ветра, чуть рассеяв туман на миг и пронзая новой волной холода и без того продрогшее тело. Нордка, больше ни секунды не раздумывая, кинулась к ближайшему дереву, показавшемуся годным для розжига, и, ухватившись обеими руками в корявую сухую ветвь, да еще и ногой в ствол уперевшись, с силой рванула на себя, от чего податливая древесина издала веселый хруст, а сама горемыка с характерным шлепком приземлилась на землю, крепко сжимая в руках свою добычу. Занимающаяся пламенем древесина задорно потрескивала, даруя малые крохи тепла девушке, жадно протягивающей к костерку озябшие руки. Еще одна толстая ветвь полетела в костер и еще одна, которые тут же принялись облизывать языки пламени, разгораясь еще жарче и пощипывая острые, обтянутые мокрой тканью колени и заставляя Невезучую чуть отстраниться и присесть на валяющееся рядом старое бревно. Задница тут же заподозрила неладное, и в следующий момент ладони подтвердили эти смутные подозрения, ощутив под собой не грубую шероховатость коры, а пугающую в данной ситуации мягкость шерстяной ткани. Испуганно взвизгнув, девица резко вскочила с еще ненагретого места и с ужасом уставилась на то, что в этом треклятом тумане приняла за древесный ствол. Перед ней лежал некто, уткнувшись лицом в землю, труп, если судить по отсутствию хотя бы минимальной реакции на такое наглое использования себя в качестве лавки. Округлившимися от ужаса глазами нордка смотрела на распростертое перед ней тело, прикрывая ладонью рот, то ли пытаясь душераздирающий крик заглушить, то ли унять вновь подкатившую тошноту. Но в скором времени все же сумела взять себя в руки и даже найти отвратительные плюсы в этой страшной находке. Труп был облачен в теплую, пусть и слегка влажную одежду, в то время как ее собственные обноски, найденные в подвалах крепости Хелгена, обещали высохнуть не скоро при таком-то тумане, оседающем каплями на волосах, коже и тряпках, пусть и при наличии костра, да и согреть были не в состоянии. Вдобавок ко всему, около безымянного тела лежала явно заполненная чем-то сумка, на его поясе красовался увесистый кошель, а стопы и голени были обтянуты добротными меховыми сапогами, которые стоило бы примерить – вдруг подойдут. Конечно, девушка не приветствовала мародерство, но на что ни пойдешь ради собственного комфорта, тем более, что эти вещи мертвецу уже ни к чему, а ей, возможно, могут спасти жизнь. Подавляя в себе рвотные позывы и голос совести и стараясь слишком глубоко не дышать, Алди с огромным трудом перевернула тяжелое, еще не окоченевшее тело на спину и тут же с отвращением отпрянула, глядя в усыпанное белыми горошинами – яйцами каких-то насекомых, и тем самым обезображенное до омерзения лицо, и бросилась к ближайшим кустам, чтобы и их орошить скудным содержимым своего желудка. Алди уже хотела было отказаться от всей этой затеи, но одолевающий холод быстро выбил эти малодушные мыслишки из ее светловолосой головы. Как говорится, хочешь жить – умей вертеться. Сделав над собой титаническое усилие, девушка все же вернулась к намеченному занятию, вытирая рот тыльной стороной ладони. В итоге своих растянутых на двадцать минут мерзких манипуляций, под динамичную песенку о мертвеце и его сапогах, прокручиваемую в голове, Невезучая рассматривала плоды своих трудов, которые представляли собой: едва заметно мерцающую, явно зачарованную, теплую робу с капюшоном, холщевые штаны, удобные, хоть и чуть великоватые меховые сапоги, амулет Акатоша, вместительную сумку через плечо, различные ингредиенты растительного и не очень происхождения, пару склянок с зельями магии и одну с зельем лечения, несколько свитков, две книги по магии изменения и иллюзии, вяленое мясо, краюху хлеба, кусок сыра, флягу с вином, подробную карту с какими-то пометками и золотые монеты в количестве ста и трех штук. И уже спустя полтора часа отогревшаяся, сытая и заметно приободрившаяся девушка в магической робе, успевшая ко всему прочему и планы на ближайшее будущее построить, уверенно подходила к конюшням небольшого городка и жадно выискивала глазами телегу, что доставит ее к месту назначения. Во время своего недолгого путешествия, которое к удивлению без происшествий обошлось, Алди решила, что вступит в Братство непременно, однако вместо того, чтобы действовать по печально известному сценарию, пойдет по пути спасения, правда пока еще совершенно не зная, как именно. А вот и восседающий на козлах возница, с безразличным видом оглядывающий пустующую дорогу, и девушка бросилась к нему, прижимая к груди увесистую сумку, будто бы боялась опоздать, и, достигнув, наконец, своей цели, выдохнула: - К ферме Лорея. За все то непродолжительное время, проведенное в Скайриме, девушка всей своей душой возненавидела долгие поездки на этих скрипучих, подпрыгивающих на каждой кочке грубосколоченных ящиках, но эта, видят Боги, была самой выматывающей среди всех прочих. Хоть и пыталась Алди увлечься чтением добытых книг, содержание которых было весьма увлекательным, но предвкушение долгожданной встречи с тем, ради которого столько всего пришлось пережить, не давало в полной мере сосредоточиться. Нордка пыталась поспать, но сон не шел, пыталась завести разговор с возницей, но быстро потеряла интерес к его рассказам о том, кто кому морду набил, и где картошка лучше растет. Но вот впереди показался Драконий Предел, чуть подернутый дымкой, и девица чуть от восторга не завизжала, поняв, что скоро слишком томительному ожиданию придет конец, в то время, как воображение уже активно рисовало широкоплечего, подтянутого и высокого мужчину с ярко пылающими в лучах скудного солнца огненно-рыжими волосами и глубокими карими глазами с золотистыми искорками безумия. Повозка с громоздким ящиком показалась из-за поворота слишком неожиданно, заставив сердце остановиться на миг, а после бешено забиться в груди, щеки залились краской, ладони вспотели, а воздуха стало катастрофически не хватать. Неужели еще немного и… Но кобылка плелась слишком медленно, а возница и не собирался направить ее хотя бы в рысь, будто бы нарочно оттягивая эту долгожданную встречу. Мне казалось, что мы с места и не двигаемся вовсе, застыв в каких-то ста метрах от сломанной телеги. И тут мои нервы не выдержали, и я, попросив извозчика остановиться, осторожно слезла на землю, поминая о прошлом неудачном опыте, и быстрым шагом направилась прямиком к Цицерону, которого, кстати говоря, пока еще не было видно. На бег я, по понятным причинам, срываться не собиралась. Еще не хватало перед любимым шутом, как перед Бриней, опозориться. Шаг. Еще шаг. Сердце отбивало бешеную чечетку, готовое вот-вот вырваться из груди. Мне очень тяжело описать всю ту гамму чувств, которую я испытывала в тот самый момент, когда с уверенностью ледокола «Арктика» двигалась к повозке с телом Матери. Воодушевление сменялось щенячьим восторгом, восторг - страхом. Мне то хотелось побежать, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее меня от него, в рекордно короткие сроки, то развернуться обратно и скрыться в неизвестном направлении, лишь бы не встречаться с объектом моих мечтаний. В общем, я себя натуральной идиоткой в тот момент чувствовала. Я бы может и правда сбежала в самый последний момент, но когда меня от моей цели отделяли всего каких-то метров пять, из-за телеги показался тот, от одного единственного взгляда на которого разбились в пух и прах все мои грезы о высоком, мускулистом и эксцентричном красавце. На меня, из-под тонких вскинутых бровей выжидающе смотрел немолодой мужчина с небольшим брюшком, который едва ли был выше меня самой, облаченный в потертый и местами штопаный шутовской костюм. Сказать, что я ошалела – не сказать ничего. С приоткрытым от неприятного изумления ртом я без стеснения разглядывала этого реального Цицерона и не могла слова вымолвить. Покрытое возрастными и мимическими морщинами лицо, темные круги вокруг глаз, пылающие нездоровым румянцем щеки, слишком бледная кожа, пробивающаяся седина в спутанных рыжих волосах – в принципе, с этим еще можно было бы мириться, если бы не его рост, слишком низкий для мужчины. Шут, быстро смекнув, что мой слишком явный интерес может сыграть ему на руку, сделал широкий шаг в мою сторону, и состроив на лице жалобное выражение, затянул свою песнь о колесе. О, Боги, лучше бы он этого не делал… - Горе! Злосчастье! Застрял, застрял тут, - его неприятный во всех отношениях, высокий голос, вещавший истерично и надрывно, больно бил по ушам, раздражал, вызывая лишь только одно желание – заткнуть этого безумца чем-нибудь, да поскорее. Уж не знаю, как мне удалось весь этот его монолог почти спокойно выдержать, если не считать дергающегося в нервном тике глаза, не развернуться и не уйти, чего очень хотелось в самые душещипательные моменты, не скрою, но я поддалась какому-то не совсем понятному порыву и решила помочь товарищу по Братству. Все-таки, как бы он ужасно не выглядел на самом деле, но он по-прежнему был Цицероном – человеком с тяжелой судьбой, богатым внутренним миром и дырявой крышей. К тому же, он и не разонравился мне, скорее всего, просто я пережила тот самый крах надежд, когда действительность ожидания не оправдывает. Уговорить Лорея, починить колесо несчастному сумасшедшему, было немногим сложнее, чем в игре, но я, пусть и полнейшая неудачница по жизни, но хорошая актриса, сумела все же добиться своего. А посему, спустя непродолжительное время я уже возвращалась обратно к Цицерону, попутно раздумывая, как бы ему так намекнуть дипломатично на то, что я тоже являюсь членом Братства и так же, как и он, стремлюсь попасть в убежище. Но в голову ничего путевого не лезло, поэтому я, спрятав награду в кошель, воровато оглянулась по сторонам, и, приблизившись вплотную к шуту, прошептала доверительно: - Нечестивой Матроне будет хорошо в новом доме, - но тут же пожалела об этом. Реакция безумца была непредсказуемой и молниеносной. Вместо того, что бы начать выплясывать от радости, мужчина выхватил свой эбонитовый кинжал, и, прижав меня к борту повозки, приставил острое лезвие к моей тонкой шее. - Откуда девчонке известно про Мать Ночи? – ядовито прошипел мужчина, буравя меня взглядом и чуть сильнее нажимая на клинок, что я почувствовала как что-то теплое медленно поползло вниз по моей шее. Я стояла, боясь пошевелиться, и с ужасом смотрела в его некрасивое лицо, зловеще оскалившееся в лучах багряного заходящего солнца. От накатившей волны страха я не могла слова вымолвить, будто бы ком в голе застрял, но что-то смутное мне все же подсказывало, что мое молчание может стоить мне жизни. Собравшись с духом, я залепетала, запинаясь на каждом слове: - Я знаю, ты не хотел покидать Данстарское убежище и ехать к Астрид, - Боги, ну и чушь же я несу! – Но ты сделал верный выбор. Только там Матушка сможет избрать нового Слышащего, - судя по тому, как шут потемнел лицом, я поняла, что мои слова имеют на него неоспоримо сильное воздействие, жаль только не то, которого я добивалась. Нервно сглотнув и стараясь вжаться в повозку, чтобы спастись от этого острого лезвия, что давило мне на горло, я несколько раз пожалела о том, что не сказала Цицерону сразу, что так же являюсь членом Братства, а начала нести ахинею, а посему решила эту свою оплошность исправить. Да и момент для этого вполне подходящий подобрался, именно тот, когда моя жизнь на волоске висела: - Ты же не осквернишь себя убийством темной сестры, Хранитель? - Сестры? - ярость на лице безумца сменилась замешательством, а после недоверием, но клинок от моей шеи он все-таки убрал, дав мне вздохнуть с облегчением. – Но откуда сестра знает так много о бедном Цицероне? – вкрадчиво спросил он, буравя меня взглядом. И этот вопрос поставил меня в тупик. Правды я ему точно сказать не могу, думаю, по понятным причинам, так что придется врать. Благо, я научилась это делать. - Я много чего знаю, Цицерон. Даже больше, чем ты думаешь, - напустив на себя таинственный вид, ответила я. Пусть считает меня провидицей, ну или сумасшедшей, если мой короткий ответ неубедительным вышел. Его лицо все еще выражало недоверие, поэтому я, улыбнувшись, уже более мирским тоном продолжила: - Я, как и ты, направляюсь в убежище. Так что, если пожелаешь, я расскажу тебе многое из того, что знаю, - экий я дипломат – и шкурку свою спасла и без проблем и лишних затрат теперь до Фолкрита доберусь. Пора бы уже начать пособие писать на тему: «Как рыбку съесть и косточкой не подавиться».